Мазурик

Глава 14

Глава 14

Замерев у двери, я до боли сжал в кармане кастет. Сердце бухало, как тяжелый молот по наковальне. Хруст гальки снаружи затих, но интуиция буквально орала благим матом: там кто-то есть.

Припав глазом к щели между рассохшимися досками, увидел лишь сплошную темноту. Хоть глаз выколи — ни силуэта, ни огонька папиросы.

«Ну, иди сюда, гость дорогой, — зло подумал я. — Сейчас мы узнаем, какого цвета у тебя ливер».

Набрав в грудь воздуха и сгруппировавшись, я резким рывком распахнул створку, одновременно вылетая наружу с занесенным для удара кулаком.

— У-у-у… — жалобно пискнуло пространство где-то на уровне колен.

Удар пришлось тормозить в последний миг, рискуя вывихнуть плечо.

Передо мной, вжавшись пузом в землю, дрожало нечто лохматое, грязное и бесконечно жалкое. Оно скулило и виляло обрубком хвоста с такой бешеной скоростью, что казалось, сейчас взлетит.

— Тьфу ты! — выдохнул я, опуская руку. — Это что еще за чупакабра?

Из темноты сарая немедленно вынырнул заспанный Шмыга.

— Не бей! — заверещал он, заслоняя животное своим тощим телом. — Это Кукла. Собачка наша… Я ей вчера корку сухаря дал. Ну, она к нам и прибилась.

— Кукла? — Я скептически посмотрел на собачку. Ребра торчат, шерсть клочьями, одно ухо висит, другое стоит. Красавица, ничего не скажешь. — Ей бы больше пошло имя Кабсдох.

Псина, почуяв, что убивать ее прямо сейчас не планируют, окончательно осмелела и лизнула мой сапог.

— Да выгони ты ее, — буркнул Кот, подходя сзади. — Самим жрать нечего, еще блоховозов кормить.

Но я, глядя на собаку, невольно вспомнил наш ночной рейд, азартный лай.

— Пусть остается.

— Зачем? — удивился Кот.

— Затем, что вчера нас именно такие шавки от товара отогнали. Если кто чужой к сараю сунется — она хай поднимет.

Почесав псину за ухом, заметил, как та блаженно прикрыла глаза. Доброе слово и Кукле приятно…

— Только подкармливайте ее. Кто ее кормит — тот и хозяин. Тогда служить будет, а не просто так тут ошиваться. Выделите ей пайку из общака.

Столь бодро начавшееся утро продолжилось свинцовой тяжестью в затылке и песком в глазах. Вторая ночь без нормального сна давала о себе знать.

— Так, бойцы, — обратился я к своей сонной гвардии. — Мне надо в город, по делам. Вам задание: не сидеть пнями.

— А что делать-то? — тут же спросил Упырь.

— Пройдитесь по соседним заброшкам, по берегу пошарьте. Нам нужен инвентарь для абордажа. Багры, длинные палки, веревки, кошки. Все, чем можно зацепиться за высокий борт. Подушки из пеньки устройте, чтобы о борт баржи не биться, когда полезем. И еще — железо ищите. Листы кровельные, трубы, ведра дырявые — все тащите. Печку делать будем.

Упырь понятливо кивнул. Ему задача была ясна: тащи все, что плохо лежит.

Выйдя на Калашниковскую набережную, я сразу попал в совершенно иной мир. Если в сарае царила сырая, сонная тишина, то здесь жизнь била ключом. Набережная гудела. Скрипели обозы, орали приказчики, матеря грузчиков за каждый упавший тюк. Пахло зерном, мокрой пенькой, навозом и — одуряюще вкусно — свежим хлебом из пекарен.

Желудок предательски заурчал.

«Терпи, казак, — мысленно одернул я себя. — Сначала дело, потом плюшки».

Быстрым шагом я добрался до Валаамского подворья. Путь лежал мимо Мытного двора — настоящего ада для интроверта. Огромное пространство, забитое возами, гвалт такой, что уши закладывало. Воздух здесь был густым от запаха дегтя, махорки и пота. Кругом сновали люди. Случайно толкнувший меня разносчик буркнул что-то нелестное. Увернувшись, я скользнул вбок, нырнув в толпу, как рыба в воду.

В голове крутился список дел, длинный, как счет из ресторана. Первым пунктом значилась Варя. Ведь она — это золотой актив и будущий начальник цеха.

Добравшись до каморки, я постучал.

Засов лязгнул, створка приоткрылась, и в узкой щели показался заплаканный глаз Вари.

Вот тут я охренел.

По-хорошему, она уже должна была отсюда убраться. Я ведь оставил денег еще четыре дня назад. Не миллион, конечно, но на первый взнос за съемный угол и переезд вполне хватило бы. В моем понимании, любой нормальный человек, над которым висит угроза, уже сверкал бы пятками, со спринтерской скоростью удаляясь от этого гадюшника. Я, честно говоря, и шел сюда с одной мыслью — узнать у ее соседок новый адрес. А тут, оказывается, диспозиция не поменялась ни на йоту.

— Ты чего резину тянешь? — прошипел я, вваливаясь в прихожую. — Ты ходила искать новое жилье?

— Сеня… тише… — Она тут же заперла засов дрожащими руками. — Не можем мы съехать.

— В смысле — не можете? У вас что, кандалы на ногах?

— Соседки, Анфиса с Прасковьей, уперлись. — Варя шмыгнула носом. — Говорят, уплачено же до Покрова! Хозяйка денег не вернет.

Пришлось закатить глаза.

— Забыла, как белугой выла и от страха тряслась?

Варя отвела взгляд.

«Баба-дура».

Отодвинув ее плечом, прошел прямиком в комнату.

По углам на сундуках сидели Варины сожительницы, пили чай и посматривая на меня крайне недружелюбно.

— Слушай меня, Варя, — развернулся я девушке и, крепко взяв за плечи, проговорил, пристально глядя ей прямо в лицо: — Эти пусть хоть с майорским сынком в десны жахаются, их выбор. Ты должна была съехать! Ладно, теперь у меня для тебя иное предложение, от которого отказываются только полные дуры.

Она подняла мокрые глаза.

— Какое?

— Смотри: ты переезжаешь в мой приют. Я выбил тебе отдельную комнату. Слышишь? Не угол за занавеской, с соседками, а комнату. Тепло, сухо, никаких уродов, и ключ всегда у тебя в кармане. Будешь учить сироток шить. Я организую швейный цех. Живешь бесплатно, питание, опять же, казенное. Можешь шить на сторону для себя, никто слова не скажет.

Варя закусила губу. В ее взгляде мелькнула искра гордости и сомнения.

— Сеня, ты не понимаешь… — прошептала она. — Ведь я же не просто швея обычная. Я хочу стать… маршанд-де-мод. Модисткой то есть. Шляпки, капоры делать. Изящное все, красивое. И для этого мне клиенты нужны благородные, кто в галантерейности этой понимание имеет. К мадам Поповой дамы ходили, потому что адрес приличный. А в приют кто поедет? Да меня засмеют. Это тупик, Сеня.

«Маршанд-де-мод», надо же. Слово-то какое выучила.

— Репутацию, говоришь? — жестким тоном ответил я. — Репутацию ты по-любому потеряешь, когда тебя тут в коридоре зажмут да попользуют и не один раз, а потом будут рассказывать, как сама лезла. И пойдешь ты, маршанд-де-мод, с желтым билетом по Лиговке гулять. Там клиентов много, только платят они не за шляпки.

Варя побледнела так, что на висках проступили голубые жилки. Упоминание Сержа сработало как удар хлыстом.

— Клиенты, Варя, идут не на адрес, а на руки, — пришлось добить ее аргументом, в котором сквозило легкое лукавство. — Если руки золотые — хоть в подвал придут. А наведем лоск — будет у тебя свое ателье. Я тебе слово даю.

Варя задумчиво обвела взглядом комнату.

— У тебя пять минут. Либо берешь самое ценное и идешь со мной, либо я ухожу, а ты остаешься ждать визита барчука. И поверь, он вежливо стучать не будет. А потом готовься к желтому билету.

Варя метнула затравленный взгляд на дверь, потом на соседок. Страх перед пьяным ублюдком перевесил мечту о высокой моде.

— Ладно, схожу с тобой. Только посмотреть. Там правда все прилично, Сеня? Честно?

— Мамой клянусь, — кивнул я.

— У тебя ее нет.

— Ну вот зачем напоминаешь?

Приняв решение, Варя заметалась по комнате, сгребая в узелок ножницы, нитки и шкатулку с иголками. Прасковья скривила губы и прошипела в спину:

— Спуталась с босяком… Пропадешь ты с ним, Варька.

Вот сучка. Сама-то она, зуб даю, с каким-нибудь мазуриком гуляет, а тут вдруг возникать начала. Да и вообще, интересная логика: сидеть на пороховой бочке рядом с конченым ублюдком — это благочестие, а уйти под защиту того, кто решает вопросы — это, видите ли, пропасть.

Впрочем, понятно, чего они бухтят: уйдет Варя, и расходы на комнату на двоих делить придется.

На Гончарной ветер сразу бесцеремонно вцепился в подол ее платья. Она то и дело оглядывалась на окна, будто ждала выстрела в спину.

— Сеня, мне стыдно… — вдруг заныла она. — Это же приют… Казенный дом. Я квартиру снимала, сама себе хозяйка была… А теперь опять…

Пришлось резко остановиться и развернуть ее к себе.

— Падение, Варя, — это когда ты под майорским сынком лежишь и в подушку воешь, чтоб он тебе квартплату простил. А это рост.

— Какой же это рост? — всхлипнула она.

— Вертикальный. Ты не в богадельню идешь, а к новой артели. И будешь там не приживалкой, а главной. Чувствуешь разницу? Лучше быть королевой на помойке и превратить ее в дворец, чем ковриком, о который каждый пьяный… сапог, гм, вытирает.

Варя замолчала, переваривая. Аргумент про коврик попал в цель. Она вытерла слезы и поправила платок.

— Идем, — буркнула она. — Показывай свои хоромы. Посмотрю пока, а там…

— Ну вот, другое дело! А то заладила: маршанд-де-мод, маршан-де мод… Скажешь тоже!

Двор приюта встретил тишиной, какая бывает только на кладбище за пять минут до полуночи. Ветер гонял мусор и обрывки газет, уныло скрипели ржавые петли ворот. «Титаник» уже налетел на айсберг, капитан сбежал на первой шлюпке, а пассажиры третьего класса еще не осознали, почему перестала играть музыка.

Едва ноги коснулись крыльца, дверь распахнулась с грохотом пушечного выстрела. На пороге возник Ипатыч, сжимая в руках свой скипетр власти — отполированную мозолистыми руками палку. Вид у него был совершенно безумный: глаза на выкате, усы топорщились.

— Куда прешь⁈ — рыкнул он, перегораживая путь своим дрыном. — Сбег, так вали где был. Обратно не принимаем! Щас за городовым побегу!

Варя испуганно пискнула и спряталась за мою спину. Ну а я, глядя в шальные глаза Ипатыча, лишь тяжко вздохнул. Все что тут можно сделать — это констатировать синдром вахтера в терминальной стадии.

— Беги, Ипатыч, — спокойно произнес я. — Бег, знаешь ли, полезен для сердца. Только пока ты будешь, высунув язык, туда-сюда носиться, здесь власть поменяется. Вернешься — и привет: твой теплый угол при кухне уже занят. А на улице, заметь, прохладно, да и дождик, бывает, покрапывает.

Ипатыч задохнулся от возмущения, набирая воздух для новой тирады, но тут за его спиной материализовался Владимир Феофилактович.

— Оставь их, Ипатыч, — устало бросил воспитатель. — Это ко мне. По делу.

— Дак, Владимир Феофилактыч, дорогой! Он же ворюга, мазурик, клейма негде ставить! — взвился в праведном гневе дядька, буквально заходясь от возмущения.

Воспитатель поморщился, как от зубной боли.

— Ах, оставь это, пожалуйста! После фортеля наших попечителей обвинять бедного мальчика в воровстве — это… смешно. Иди уже прочь!

Сторож моментально сдулся, превратившись из грозного цербера в побитую дворнягу. Буркнув что-то под нос, он шаркающей походкой убрался в глубь коридора.

Внутри в нос немедленно ударил густой дух казенного дома. Если бы депрессию можно было разлить по флаконам, она пахла бы именно так.

В коридоре мужского отделения бесцельно слонялись воспитанники, кто не на работах. Уроков тоже не было, как и надзора. Кто-то сидел на полу, кто-то тупо смотрел в стену. Взгляд выхватил Вьюна: певчий сидел на подоконнике и с тоской чистил сапог рукавом. Рядом Мямля ковырял пальцем дырку в штукатурке.

«Стадо без пастуха, — пронеслась при виде их потерянных лиц мысль. — Если эту биомассу сейчас не запрячь в работу, они от скуки начнут или стекла бить, или друг друга».

Владимир Феофилактович повел нас на второй этаж, в женское отделение и мезонин. Варя шла, брезгливо поджав губы и приподнимая подол платья. Вся ее поза кричала о глубоком разочаровании — без пяти минут «маршанд-де-мод» явно не ожидала оказаться в богадельне.

На лестничной площадке едва не произошло столкновение с Дашей. Девочка тащила ведро с водой, сгибаясь. Увидев меня, замерла, и ведро ударилось о пол.

— Сеня… — выдохнула она, заливаясь густым румянцем.

Варя остановилась, окинув Дашу оценивающим взглядом.

— Тощая какая… — шепнула она, поморщившись. — На такую корсет не посадишь, одни мослы торчат. Но пальцы длинные, тонкие. Для кропотливой работы сгодятся!

На это я только хмыкнул. Сразу виден будущий начальник отдела кадров: человека не видит, только функцию.

— Здравствуй, Даша, — кивнул я, проходя мимо.

В мезонине воспитатель отпер массивным ключом дверь бывшей комнаты экономки. Варя шагнула внутрь с видом королевы, входящей в тюремную камеру. Но уже через секунду маска брезгливости дала трещину. Комната была светлой, окно выходило в сад, в углу белела кафелем печь-голландка. Чистота и отсутствие запаха перегара сделали свое дело. После угла в полуподвальной комнате, прямо скажем, рай небесный!

Наблюдая, как Варя сияющими глазами осматривает каждый закуток, проводит рукой по теплому боку печи, как расслабляются ее плечи, я понял, что крепость, кажется, пала.

— Ну что, мадам Помпадур? — не удержался я от шпильки. — Подходят вам эти казематы? Или прикажете карету обратно подавать, к пьяному Сержу?

Варя сурово зыркнула в ответ и деловито поставила узелок на комод.

— Жить можно. Но занавески я сменю. Эти — тоска смертная.

В душе я подивился женской способности ремонтировать то, что не сломалось.

Оставив ее обживаться, я вытащил воспитателя обратно в коридор. Шутки кончились.

— Хорошо у вас тут, Владимир Феофилактович. Тихо. Что в кладовой?

Тот замялся.

— Надо позвать Ипатыча. Он заведовал всем этим последнее время!

— Ну, значит, зовите!

Вскоре дядька снова предстал передо мной. Услышав вопрос, старик замялся, теребя пуговицу халата.

— Правду говори. Сколько осталось?

Тот поник.

— Муки — мешка полтора. Это дня на три, если хлеб печь с припеком. Круп — на самом дне ларя. Два дня. Масла нет ни капли. Дров — на одну топку.

Повисла капец насколько красноречивая тишина. Через открытую дверь дортуара я видел девочек. Они не играли и не шумели, а просто сидели, бледные, в казенных платьях.

Если сейчас не привезти жратву, они начнут падать в обморок прямо на первых уроках шитья.

— Понятно, — процедил я сквозь зубы. Впрягаться надо уже сейчас.

— Созовите-ка их всех. Буду речь толкать!

— Всенепременно! — тут же засуетился Владимир Феофилактович. — Анна Петровна! Соберите воспитанниц!

Воспитательница женского отделения, невысокая дама с плотно сжатыми бескровными губами, тут же взялась за дело, а я шагнул на середину залы. Владимир Феофилактович мялся у двери, теребил обшлага сюртука и явно не знал, с какой ноты начать эту симфонию выживания. Пришлось брать дирижерскую палочку в свои руки.

— Ну что, дамы! — гаркнул я так, что бледная девочка в первом ряду икнула. — Аттракцион неслыханной щедрости закончился.