Мазурик

Глава 6

Глава 6

Интерлюдия

Над Семеновским плацом висел густой сырой туман. Утро только занималось, серым киселем заливая земляной вал.

Ночка выдалась адской. Пальцы были сбиты в кровь, спины не гнулись, а глаза слезились от напряжения.

Штырь, кряхтя, затянул горловину своего мешка. Увесистый получился, пуд с лишним точно. Он быстро огляделся.

— Бекас, — шепнул Штырь, толкнув подельника в бок. — Давай его в канаву. Быстро.

Они подхватили мешок и в два счета скатили его в заросшую полынью траншею, присыпав сверху сухой травой.

— Все, шабаш! — шепнул Штырь, выпрямляясь и отряхивая грязные ладони.

Подхватив другой мешок, они втроем обошли вал.

Шмыга увидев, что работа кончилась, поспешил к ним присоединиться.

— Вы вдвоём, с Котомберите этот мешок и тащите к речке, на наше место, да переплавляете. Мы с Бекасом сейчас кругом пройдем, проверим, нет ли городовых, а то не ровен час накроют с таким грузом. И подойдем.

— Так давайте вместе… — начал было Шмыга.

— Ты мне указывать будешь? — рыкнул Штырь. — Сказано — идите, значит — идите! Все, валите. Головой за свинец отвечаете.

Шмыга, зная тяжелый кулак Штыря, спорить не стал. Они с Котом, кряхтя и матерясь, подняли мешок и потащились в туман.

Как только их спины скрылись в серой дымке, Штырь хищно ухмыльнулся.

— Давай, Бекас. Тяни наш, — сплюнул он

Они вытащили из канавы спрятанный мешок.

— А мы куда? — просипел Бекас. — Тоже к речке?

— Мы на Сенную. Там продадим, может, и выручим больше, а не выйдет, так старьевщику сдадим.

Они двинулись через дворы, выбираясь к жилым кварталам. Штырь шел быстро, подгоняемый жадностью. Но чем ближе они подходили к цивилизации, тем мрачнее он становился.

Он посмотрел на свои ноги. Грязные, раздолбанные опорки, из которых торчал палец. Штаны в глине, рубаха в саже.

Путь к рынку лежал как раз мимо их чердака.

Когда впереди показалась знакомая подворотня, Штырь резко затормозил.

— Стой.

— Чего? — Бекас едва переводил дух под тяжестью свинца.

— Жди здесь. В арку зайди. Я сейчас.

— Ты куда, Штырь? Хватятся же!

— Не твое дело!

Оставив Бекаса караулить свинец, Штырь тенью скользнул в парадное.

Лестница была пуста. Он взлетел на последний этаж. Прижался ухом к двери чердака.

Тишина. Только мощный, раскатистый храп Сивого. Спят. Дрыхнут без задних ног. Пришлый небось тоже дрыхнет, барин хренов.

Штырь осторожно потянул дверь.

На чердаке было душно. Пахло потом и дымом. В полумраке угадывались тела пацанов. Пришлый спал в своем углу, отвернувшись к стене.

Штырь, стараясь не дышать, на цыпочках прокрался к дальнему углу. Туда, где под рогожей лежал общий хабар.

Сердце колотилось в горле. Если сейчас Кремень проснется или Сенька глаза откроет — не сносить головы. Но жадность и тщеславие гнали вперед.

Он аккуратно отогнул край рогожи.

Вот они.

Черные. Лаковые. Блестящие даже в этом сумраке. Те самые штиблеты, что Пришлый запретил трогать. «Не по чину».

— По чину, сука… — беззвучно, одними губами прошептал Штырь. — Еще как по чину.

Он торопливо сбросил свои грязные опорки. С натугой втиснул ноги в узкую, благородную обувь. Штиблеты жали, но нога в них сразу стала выглядеть дорого.

Следом он выудил новенький картуз с лаковым козырьком. Нахлобучил на голову, сдвинув набекрень.

Оглядел себя. Красавец. Король.

Потом аккуратно вернул рогожу на место, прикрыв пустоту тряпьем, и попятился к выходу.

Выскользнул за дверь. Закрыл.

И только тут выдохнул.

Вниз он спускался уже по-другому. Не крался, а ступал твердо. Лаковая кожа приятно пружинила, каблуки уверенно цокали по камню. Цок-цок.

В подворотне Бекас, сидевший на мешке, чуть не упал, увидев Штыря.

— Ты… Ты чаво это? — просипел он, вытаращив глаза на блестящие штиблеты. — Это ж… С общака…

Штырь подошел к нему вплотную. Новый картуз хищно блеснул козырьком.

— А пошли они, общий — значит, на всех! Имею право, — процедил Штырь, сплевывая сквозь зубы. — Мы теперь сами с усами.

Он пнул мешок носком лакового ботинка.

— Вставай, чучело. Хватай груз.

Они подхватили мешок и шагнули из подворотни, направляясь к Сенной.

Несмотря на ранний час, площадь уже оживала.

Штырь вышагивал первым. Тяжелый мешок со свинцом давил на плечо, лямка врезалась в тело, но парень старался идти не как оборванец, а с форсом. Еще бы — на ногах у него блестели лаковые штиблеты, туго обтягивающие ступни, а на голове, лихо сдвинутый на ухо, сидел новенький картуз. Украденная у своих же «парадная форма» жгла ему душу, но придавала шальной уверенности.

Следом, спотыкаясь и хлюпая носом, плелся Бекас. Ему было не до форса — мешок оттягивал руки, а страх перед тем, что они творят за спиной у Пришлого, леденил нутро.

— Слышь, Штырь… — просипел он. — А куда нести-то? Мы ж не знаем никого.

— Язык до Киева доведет, — фыркнул Штырь, поправляя картуз.

У коновязи, где сгрудились телеги с сеном, уже возились мужики-ломовики. Штырь выбрал того, что поблагообразнее, в смазных сапогах.

— Здорово, отец! — гаркнул он, стараясь басить. — Не подскажешь, кому тут товар сдать можно? Металл добрый, свинец.

Мужик окинул взглядом странную парочку — грязного оборванца с мешком и другого, тоже грязного, но в лаковых, господских штиблетах. Сплюнул в сено.

— Свинец, говоришь? — Он прищурился. — Ну, коли не боитесь, ступайте к Пыжову. Вон в тот тупик, лавка крайняя. Степан Иваныч всем интересуется, он мужик ушлый. Все берет. Там должен быть, ежели на рынок прилавок не вынес.

— Благодарствую! — кивнул Штырь и, подмигнув Бекасу, двинул в указанном направлении. — Видал?

Они свернули в глухой, заваленный бочками тупик. В глубине двора действительно виднелось окошко лавки.

Штырь, оправив на себе грязную куртку, трижды уверенно ударил в дубовую створку.

За дверью завозились, лязгнул засов. На пороге выросла фигура Пыжова. Маклак был в жилете поверх нижней рубахи, лицо помятое, глаза красные — он все еще подкашливал после недавней «химической» атаки на рынке.

— Кого нелегкая принесла? — прохрипел он, поднимая керосиновую лампу. — А, шваль… Чего надо?

— Не шваль, а деловые люди, — оскорбился Штырь, выставляя вперед ногу в лаковом ботинке. — Свинец есть, дядя Степан. Чистый, копаный. Пуда полтора будет. Возьмешь?

Пыжов хмыкнул.

— Затаскивай.

Пацаны ввалились внутрь, с облегчением сбросив тяжелую ношу на пол. Пыжов присел на корточки, развязал горловину, запустил пятерню в серые, комковатые катыши.

— Грязный, мелкий, — привычно затянул он песню, сбивая цену. — Земли много…

Поднял лампу повыше, чтобы осветить лица, и тут его взгляд скользнул вниз.

Пыжов замер.

Свет упал на ноги Штыря.

На грязном, заплеванном полу лавки сияли черным лаком штиблеты. Узкие, с острыми носами, щегольские. С заметной царапиной на левом мыске.

Пыжов перевел взгляд выше. На голове парня сидел картуз с лаковым козырьком.

У маклака перехватило дыхание. Это были его вещи.

Картина сложилась мгновенно. И вот они. Сами пришли. В его ботинках.

Кровь бросилась Пыжову в голову, кулаки сжались. Хотелось размозжить наглецу голову прямо здесь. Но он был тертый калач. Спугнешь — убегут.

Лицо маклака дернулось, но тут же расплылось в широкой, сладкой, как патока, улыбке.

— Ох, и знатный металл! — воскликнул он, поднимаясь и отряхивая руки. — Добытчики! Сразу видно — хваткие. Ну, чего жметесь? Проходите, садитесь на лавку!

Штырь самодовольно ухмыльнулся, толкнув локтем Бекаса: мол, видал, как я его? Уважает!

— Митрофан! — крикнул Пыжов в глубь лавки. — А ну, подь сюды! Гости у нас! Плесни-ка чайку горячего да сушек не жалей!

Из тени вынырнул тощий мужичонка с бегающими глазками. Пыжов схватил его за плечо, привлекая к себе, якобы для того чтобы дать указания на ухо.

— Беги в «Лондон», — прошелестел он едва слышно, и в голосе его звенела лютая злоба. — Найди Козыря. Скажи, птички сами в клетку залетели. Те самые, что меня обнесли. Ворье, скажи, в моих штиблетах явилось. Пусть присылает людей, пока я их чаем пою. Живо!

Митрофан кивнул, зыркнул на довольного Штыря и мышью шмыгнул в заднюю дверь.

Пыжов повернулся к гостям, расставляя на столе щербатые кружки.

— Угощайтесь, соколики, угощайтесь… — приговаривал он, глядя на лаковые ботинки Штыря с нежностью палача, смазывающего топор. — Сейчас посчитаемся. Никого не обижу. По полной мере отсыплю.

Штырь, развалившись на лавке прихлебывал кипяток и болтал ногой, любуясь игрой света на лаковой коже. Он чувствовал себя королем жизни, который обхитрил всех: и Пришлого, и судьбу.

Проснувшись, я решил навестить Варю.

До Гончарной улицы добрался без приключений. Утро в городе — время суетливое, и в этой суете легко затеряться человеку, который не хочет быть замеченным.

Нужный дом встретил меня облупленным фасадом. Постучал. Тишина.

Я прижался ухом к двери. Ни смешков Анфисы, ни кашля Пелагеи.

— Варя, свои, — негромко позвал я в щель. — Это Сеня.

Засов лязгнул не сразу.

Сначала щелкнула задвижка, потом дверь приоткрылась. В щели блеснул испуганные глаза.

— Сеня? — выдохнула она.

Раскрыла дверь, и я шагнул внутрь.

В тесной каморке было душно.

Я огляделся. В комнате было пусто. Койки соседок заправлены, на столе — остатки завтрака.

— А где «веселая компания»? — спросил я, кивнув на пустые места.

Варя вздрогнула, поправляя сбитый платок.

— Ушли, Сеня… Анфиса к заказчице побежала, работу сдавать, а Пелагея на рынок, за нитками. Скоро будут.

— Это хорошо, — кивнул я. — Товар-то мой цел? Не растащили твои подруги?

— Нет-нет, что ты! — замахала она руками. — Пелагея хоть и дерзкая, но честная. Все в сохранности. Вон, в моем сундуке лежит.

— А продать что удалось?

— Шаль одну и чая немного. — Варя полезла в карман передника и достала мятый рубль и горсть мелочи. — Вот, рубль сорок вышло. А сукно… Сеня, не до торговли нам было эти дни.

Она положила деньги на стол дрожащей рукой, и рукав ее платья задрался.

Я перехватил девчонку запястье.

Варя ойкнула и попыталась вырваться, но я держал крепко. На тонкой, бледной коже, прямо у кисти, наливались фиолетовым свежие синяки. Грубые следы пальцев. Кто-то хватал ее, силой удерживая на месте. Сверху синяки были густо, неумело замазаны белой пудрой.

— Это что? — тихо спросил я, не отпуская ее руку. — Варя? Кто?

Она закусила губу, глаза мгновенно наполнились слезами. Секунда — и она разрыдалась. Глухо, безнадежно.

— М… — всхлипнула она. — Петруша, сын хозяйкин…

— О как. — Я нахмурился. — Соседки-то куда смотрели?

— Да что соседки… Пелагея его раз шуганула, так он притих. А вчера я одна в коридоре была, белье вешала… Он пьяный, Сеня. Третий день пьет.

Ее трясло.

— Зажал меня в углу… Лез под юбку, я еле вырвалась, дверь в комнату комодом подперла. А он под дверью стоял, смеялся. Говорит: «Подружки твои уйдут, я вернусь. Никуда не денешься».

— Дальше, — потребовал я.

— Грозился. — Варя подняла на меня полные ужаса глаза. — Сказал, если не дам — матери скажет, что я воровка. Выгонят меня. И еще… Околоточному наплетет, что я тут непотребством занимаюсь. Гостей вожу, притон устроила. Чтоб мне «желтый билет» выписали.

У меня скулы свело. Желтый билет. Волчий паспорт проститутки. Если Варе такое выпишут — это конец. В приличный дом не пустят, комнату не сдадут. Только на панель или в яму.

— «Пойдешь, — говорит, — по рукам, раз мне не даешь», — закрыла она лицо ладонями. — Мне идти некуда, Сеня. Денег нет, родни нет. Если выгонят с таким клеймом — я в Неву…

Я смотрел на нее. Маленькая, запуганная. Оставлять ее здесь было нельзя. Соседки — это хорошо, но они не сторожевые псы, у них свои дела. А этот упырь своего добьется или подставит девку.

Я сунул руку за пазуху, нащупывая тугой сверток с деньгами из «общака».

— Так. Вытирай слезы.

— Что?..

— Собирай манатки, Варя. Прямо сейчас. Остатки ткани, шали, свои пожитки — все в узлы вяжи. Сегодня же съезжаешь.

Я выложил на стол три рубля. Они легли рядом с теми деньгами, что она выручила.

— Это что? — Она отшатнулась.

— На комнату. Снимешь в другой части города. На Песках поищи или на пяти углах, там дешевле. Ищи сразу с соседкой, одной тебе нельзя. Я оплачу за первый месяц.

— Сеня… — Она смотрела на деньги как на икону. — Это же три рубля… А как же Анфиса с Пелагеей? Я же их брошу…

— О себе думай, — жестко сказал я. — Им желтый билет не шьют. А ты мне нужна целая и на свободе. Отработаешь потом. Тебя в обиду не дам, Варя. Поняла?

В ее глазах мелькнула надежда.

— Спасибо, Сеня… Я соберусь! Я мигом! Только девочкам записку оставлю…

— Оставь. И адрес новый потом шепнешь скажешь, что только для меня.

В этот момент над головой, на хозяйском этаже, грохнули тяжелые сапоги. Раздался пьяный смех и звук чего-то падающего. С потолка посыпалась штукатурка.

Варя вжала голову в плечи.

— Проснулся… — прошептала она.

Я посмотрел на грязный потолок. Руки чесались подняться и решить вопрос кастетом. Но нельзя. Слишком много шума.

— Ничего, — тихо сказал я. — Земля круглая. Свидимся еще. — Ладно, давай помогу.

И принялся вязать узлы, помогая ей собраться.

— Знаешь, лучше так. Сначала комнату найди. Потом за узлами придешь, аккуратно, чтобы не видели. Девчонки помогут вынести. Заодно и адресок шепнешь.

— Ой, точно.

Довязав узлы, мы покинули этот гостеприимный дом: Варя искать комнату, а я в приют.

К приюту князя Шаховского я подобрался аккуратно, чтобы меня не приметили, и скользнул к черному ходу.

Присев на корточки, вглядываясь в щель между дверным полотном и косяком. Сунул руку за пазуха достал проволоку.

— Ну, давай, родная… не подведи.

Осторожно ввел ее в щель. Металл тихо скрежетнул. Я вел, нащупывая холодное железо засова.

Вот оно. Тяжелый «язык» крюка.

— Иди сюда… — прошептал я.

Язычок засова неохотно, миллиметр за миллиметром, пополз вверх. Тяжелый, зараза.

Еще чуть-чуть…

Тук.

Глухой, мягкий звук падения металла о дерево прозвучал для меня слаще музыки.

Путь открыт.

Ржавые петли тихо, жалобно скрипнули, но я тут же придержал створку, не давая ей распахнуться широко.

Бесшумно притворив за собой тяжелую дверь, накинул крюк обратно на петлю и по лестнице поднялся на чердак.

Отсчитал балки. Первая, вторая… третья.

Вот она. Та самая.

Просунул руку в узкую щель между почерневшим от времени деревом и кирпичной кладкой трубы. Пальцы коснулись холодной, шершавой поверхности кирпича, пошарили в глубине.

Есть.

Я выгреб содержимое тайника на свет.

На ладони тускло блеснула сталь. Трехгранный стилет. Мое «перо».

Одним движением я сунул стилет в правый рукав, закрепив его там хитрым узлом, чтобы рукоять сама прыгала в ладонь при резком взмахе.

Раз парням нет ходу на чердак, то стоит их общак сразу забрать, потом отдам. Спице.

И тут снизу, прямо из темного зева вентиляционной отдушины, донесся звук.

Тихий, но отчетливый.

— Да пей ты, дуреха… — донесся до меня скрипучий, каркающий голос. — Пей, говорю. Легче станет.

— Не могу я, Петровна… — ответил ей другой голос, молодой, дрожащий, захлебывающийся слезами. — В горло не лезет… Как представлю… Ой, мамочки!

Я замер, превратившись в слух.

— Ой, матушка Петровна… — снова всхлипнул молодой голос. — Ой, беда-то какая черная… Как жить теперь будем? По миру ведь пойдем, как пить дать, по миру…

— Цыц, дура тряпичная! — гаркнула на нее старуха. — Не вой, и так тошно. На вот, глотни. Пей, говорю, до дна! Поминай нашу службу спокойную. Чай, не барыня, руки-ноги целы — выживешь. Это им, господам, падать высоко, кости ломать, а нам — только юбки отряхнуть да нового хозяина искать.

Послышалось судорожное глотание, потом кашель и звонкий стук пустого стакана о стол.

— Ишь, как обернулось… — заговорила старуха, и голос ее налился злым, пьяным сарказмом. — Мирон-то наш Сергеевич… «Отец родной», «радетель»… Тьфу! Сбег ирод. Как есть сбег. Как тать в ночи!

У меня перехватило дыхание. Директор сбежал?

— Да как же сбежал, Петровна? — ужаснулась Любочка. — Может, заболел? Или дела срочные?

— Какие уж тут дела… — хмыкнула кастелянша. — Пристав сегодня кабинет его опечатывал, я сама видела, как сургуч плавили. Вскрыли сейф — а там, Любаша, пусто! Все, подлец, выгреб! До копеечки вымел, иуда! Сирот обчистил и был таков!

— Господи Иисусе… — прошептала воспитательница.

— А люди сказывают, видели его на вокзале нынче утром, — понизила голос Петровна, смакуя страшные подробности. — Без лица, говорят, был. Сюртук нараспашку, глаза белые, безумные! Трясся весь, как осиновый лист на ветру. В карты он, Любаша, все спустил! У Грека, в вертепе ночном! В пух и прах проигрался, душу дьяволу продал!

Я усмехнулся в темноте.

— А Анна-то Францевна! — со злорадным торжеством продолжила Петровна. — Барыня наша неприступная! Лежит теперь пластом в своих покоях, нюхательную соль ведрами сосет, доктора от нее не отходят.

— Жалко ее… — пискнула Любочка. — Она же добрая…

— Добрая… — передразнила старуха. — Дура она старая, а не добрая! Он же, аспид, и ее обобрал! Все уволок! Любовничек, тьфу!

Послышалось бульканье — наливали по второй.

— Пригрела змею на груди старой… — прокаркала Петровна. — Вот тебе и «мон шер», вот тебе и амуры французские! Оставил старуху у разбитого корыта, да еще и с позором на весь Петербург. Теперь и приют закроют, и ее по судам затаскают за растрату.

Я отстранился от теплой трубы. Картина складывалась — лучше не придумаешь. Приют — банкрот. Директор в бегах. Попечительница разорена.

— Может, обойдется? Может, выкупит кто? — всхлипнула Любочка, звякнув горлышком бутылки о край стакана.

— Кто выкупит, дура? — зло хохотнула Петровна. — Кому нужны эти стены гнилые с клопами в придачу? Там долгов столько, что и здания не хватит расплатиться. Кредиторы, чай, не сиротки, они свое зубами вырвут.

Послышался судорожный глоток, потом тяжелый выдох.

— Нас-то, старых, теперь пинком под зад, — с горечью проскрипела старуха. — Без жалования. Иди, Петровна, на паперть, коли милостыню подадут. Или в богадельню помирать. Вот она, благодарность господская…

— А детки-то? — Голос Любочки дрогнул, сорвавшись на шепот. — Куда ж их, Петровна? Зима ведь скоро…

Повисла пауза.

— Куда-куда… — жестко, как приговор, отрезала кастелянша. — На улицу. Завтра с утра комиссия приедет из управы, опись составит, печать сургучную на двери повесит.

— Господи…

— Младших, может, и пристроят, — рассудила безжалостно старуха. — В воспитательный дом государев свезут. Там мор такой, говорят, от тифа да скарлатины, что места всегда есть — одних выносят, других затаскивают. Авось кто и выживет.

— А старшие?

— За ворота, — припечатала Петровна. — Паспортов им не дадут, денег нет, чтоб выправить. Кому они нужны, оборвыши безродные? В ремесленные училища без бумаги не берут. Значит, один путь — на большую дорогу. Пусть идут воруют. Или в Неву головой, коли смелости хватит. Все одно не жильцы.

Снова звякнуло.

— Давай, Люба. Не реви. Пей. За упокой дома нашего. И за души их неприкаянные.

Я отшатнулся от трубы.

В ушах звенело.

Сплетни сплетнями, бабьи причитания можно делить на десять, но суть одна, и она страшная.

Утром придут, повесят замок на двери, и приют перестанет существовать.

Я прижался спиной к холодной балке, глядя в темноту чердака.

Спица, Васян, Грачик… Без документов, без копейки за душой. Работы не найти, а с той, которая есть, погонят — ни прокормиться, ни жилья снять. Это волчий билет в один конец — на каторгу или на кладбище.

Город сожрет их. Пережует и выплюнет, как выплевывает тысячи таких же беспризорников каждый год. Васян со своей силой сгинет в портовых драках, Спица сопьется или попадет под нож в подворотне, Грачик… этот сломается первым.

В голове, как червяк, шевельнулся голос разума — холодный, расчетливый, гнилой: «У тебя свои проблемы. Зачем тебе этот балласт? Ты им ничего не должен. Ты сделал все, что мог. Спасай свою шкуру».

Я закрыл глаза.

И тут же перед мысленным взором всплыло лицо Спицы — перекошенное страхом, но решительное, когда он отвлекал Жигу, давая мне время. Вспомнил тяжелую руку Васяна, протягивающего мне кусок хлеба, когда я сам подыхал с голоду. Вспомнил Грачика, который трясся от ужаса, когда Варю спасали, не сбежал, не бросил.

Они не предали. Даже когда Штырь мутил воду, остались.

«Своих не бросают», — прошептал я.

Это не просто красивые слова. Это единственный закон, который работает и позволяет выжить. Когда есть на кого опереться! В армейке видел много таких, приютских — ни дома, ни семьи, а приют им — дом родной. И прекрасно представлял, какой катастрофой для этих них будет потерять даже эту зыбкую родственную связь…

Решение было принято. План менялся на ходу, становясь безумным, наглым.

— Значит, паспорта… — прошептал я, чувствуя, как внутри закипает злая, веселая решимость. — Ну что ж, господин директор. Если вы украли наши деньги, придется нам забрать у вас кое-что другое.

Я двинулся на улицу.

Голоса Петровны и Любочки остались наверху, но их приговор продолжал звучать в ушах: «На улицу. В Неву головой. Не жильцы».

Ну уж нет. Хрен вам, а не Нева.

Я сбежал вниз, к выходу. Закрыв дверь, сплюнул в грязь под ногами и решительно шагнул вперед.

Колесо закрутилось.