Мазурик

Глава 5

Глава 5

На чердак мы поднялись в тишине. Сивый пыхтел, как загнанная лошадь, Рыжий едва переставлял ноги, цепляясь за перила.

В нашей «берлоге» царил тяжелый, спертый дух. Пахло едким дымом от костра. Парни выложились по полной. Ночью горбатились на валу с лопатами, а днем плавили добычу в слитки, глотая дым. Сейчас они были похожи на мертвецов, которых забыли закопать.

Штырь и Бекас дрыхли без задних ног прямо на полу, даже не расстелив тряпье. Руки у Штыря были черные от копоти, на щеке — ожог. Но стоило скрипнуть дверной петле, как он дернулся. Инстинкт уличного пса сработал быстрее усталости.

Он с трудом разлепил воспаленные, красные от дыма глаза.

— Ну? — хрипло каркнул он, поднимаясь. — Сговорились? Не томи, Пришлый.

Остальные тоже зашевелились, поднимая лохматые головы.

Я молча прошел к перевернутому ящику. Кремень тяжело опустился рядом, утирая пот со лба. Я сунул руку за пазуху и одним движением выгреб все на доски.

Звон монет и шелест купюр в тишине чердака привлекли еще больший интерес.

Рубли, полтинники, гривенники, горсть меди. Семь с полтиной от метранпажа плюс остатки от Старки. Четырнадцать рублей с продажи чая, со срезанных кошельков пять рублей с мелочью. Я, конечно, потратился, но все равно осталось преизрядно. Двадцать девять рублей с мелочью. Для этих пацанов, привыкших считать копейки, это не просто куш. Это сокровище царя Соломона.

Штырь подался вперед, облизнув потрескавшиеся губы. Его трясло — то ли от недосыпа, то ли от жадности.

— Живем, братва! — выдохнул он. — Вот это фарт! Ну, Пришлый… Озолотил! Сейчас пожрем по-человечески! Водки возьмем, мяса, выспимся на перинах…

Его черная рука потянулась к деньгам.

Я ударил по ней. Жестко.

Улыбка сползла с лица Штыря.

— Делить будем, — спокойно сказал я.

— Верно, делить! — радостно поддакнул проснувшийся Бекас. — По справедливости!

— Именно, — кивнул я.

Я отсчитал полтора рубля мелочью. Сдвинул эту кучку на край ящика.

— Это — на котел. Завтра купим крупы, хлеба, сала. И в баню сходите все, а то за вшивеете.

Остальную гору: серебро и бумажки — сгреб обратно в кулак и демонстративно сунул в карман.

— А это — в общак.

На чердаке повисла тишина. Штырь замер. Его лицо, и так серое от усталости, потемнело.

— Ты чего? — тихо спросил он, и голос его задрожал. — Ты чего творишь?

— Капитал коплю, — отрезал я. — На дела разные. Опять же, зима на носу. Прожрем сейчас — сдохнем потом.

— Да пошел ты со своей зимой! — вдруг взвизгнул он. — Мы не спим, спины гнем!

Он ткнул черным пальцем мне в грудь, оставив грязный след на чистой рубахе.

— Мы ночью землю грызли! Днем у костра жарились, свинцом дышали, пока ты прохлаждался! У меня руки в волдырях, спина не гнется! А ты все в кубышку⁈

Штырь шагнул ко мне, его трясло от бешенства и обиды. Это была правда — его правда. Он пахал как вол, а «барин» забрал кассу.

— Ты нас за кого держишь? Дай долю! Я выпить хочу! Имею право, заработал!

— Ты, Штырь, пасть захлопни. — Я говорил тихо. — Ты горбатился? Да. А кто договорился? Кто сбыт нашел? Если бы не я, ты бы эти слитки сейчас под подушкой прятал и с голоду пух.

— Ты вор! — заорал он. — Кремень! Ты чего молчишь⁈

Он резко повернулся к атаману.

— Кремень, скажи ему! Мы ж с ног валимся! А он все себе⁈

Атаман сидел неподвижно, глядя на жалкую горсть мелочи. Желваки на его скулах ходили ходуном. Он устал не меньше Штыря. Ему тоже хотелось водки, хотелось упасть и забыться. Но…

— Кремень! — требовательно рявкнул Штырь.

Атаман медленно поднял на него налитые кровью глаза.

— Пришлый дело говорит, — глухо, через силу выдавил он.

Штырь задохнулся от возмущения.

— Чего?..

— Дело говорит. Пропьем сейчас — завтра опять лапу сосать. У Пришлого голова варит. Деньги — на дело. Да и откупаться, случись чего. Я в дядин дом не хочу!

Я выдохнул. Кремень выдержал.

— Хочешь свою долю сейчас? — Я выудил из котловой кучи двадцать копеек и швырнул на ящик. — Забирай. Иди в кабак, нажрись. Но назад хода нет. Если берешь деньги сейчас — ты больше не с нами. Живешь своим умом.

Монета звякнула и замерла.

Штырь смотрел на нее. Двадцать копеек. Или… или остаться в доле.

— Подавись… — прошипел он с лютой ненавистью. — Ладно. Твоя взяла.

Он резко развернулся и, шатаясь от усталости, ушел в темноту угла, упав на тряпье лицом вниз.

— Вот и славно. — Я сгреб мелочь и протянул Кремню. — Держи. Завтра выдашь на еду. А я спать.

Конфликт был погашен, но не ситуация.

Интерлюдия

Ночь на старом валу была темной, хоть глаз выколи.

Раздавалось только тяжелое дыхание и глухой, чавкающий звук лопат, вгрызающихся в слежавшуюся землю.

Штырь копал зло, остервенело. Вгонял штык в грунт так, словно это было брюхо Пришлого. Рядом пыхтел Бекас, а чуть поодаль возился Кот, выбирая из отвала тяжелые серые катышки.

— Почти тридцатник… — прошипел Штырь, вытирая пот грязным рукавом. — Сука, целковых. А нам — по двадцать копеек? Да на баню?

Он сплюнул в яму.

— Я эти двадцать копеек ему в глотку забить готов.

Бекас, опершись на черенок, испуганно оглянулся в темноту.

— Тише ты, Штырь… Услышит кто.

— Кто услышит? — огрызнулся тот. — Шмыга? Вон он, торчит на бугре, как суслик. Ветер от нас, ни хрена он не слышит.

Штырь кивнул в сторону силуэта, маячившего метрах в пятидесяти, на самом гребне вала. Шмыгу отправили на шухер — следить. Пацан стоял честно, вглядываясь в темноту, и даже не подозревал, что за его спиной делят шкуру неубитого медведя.

— Слышь, Штырь. — Кот подошел ближе, прижимая к груди горсть свинцовой картечи. — А может, позовем его? Пацан он шустрый, таскать поможет. Быстрее управимся.

— Ага, щас. — Штырь криво усмехнулся, кашляя в кулак. — Разбежался. Ты ему слово скажи — он через пять минут, поди, все и перескажет.

— С чего бы? — удивился Бекас. — Он же наш.

— Был наш, — отрезал Штырь. — А теперь он пес цепной. В рот этому Пришлому заглядывает, как боженьке. Тьфу, смотреть противно.

Штырь шагнул к подельникам, понизив голос до змеиного шепота:

— А кто он такой, этот Пришлый? Откуда взялся на наши головы? Пришел да командует… Мы здесь годами выживали, а он — барин нашелся. «Капитал коплю»… Знаю я эти капиталы. Наберет общак потуже — и свалит. Ищи ветра в поле. А мы тут сдохнем.

Бекас переступил с ноги на ногу. Зерно сомнения упало куда надо.

— И что делать-то? — спросил он. — Свинец-то ему нести ж. Утром спросит.

— Ему — пуд снесем, чтоб не гавкал, — прищурился Штырь. — А остальное — себе в карман. Сами продадим, уж найдем кому!

— Так дешево берут, — засомневался Кот. — Полтину за пуд, не больше.

— Зато это наша полтина! — рявкнул шепотом Штырь, хватая Рыжего за грудки. — Понимаешь, дурья башка? Ни с кем делить не надо! Ни в какой «общак» сдавать не надо. Нарыл, сдал, получил — и в карман. Хочешь водки? Хочешь жрать от пуза? Прямо сейчас, а не когда Пришлый решит.

Бекас сглотнул, представив хрусткую булку и кусок мяса.

— А если Пришлый узнает? — пискнул он. — Кремень башку оторвет.

— А как он узнает? — ухмыльнулся Штырь. — Шмыга не слышит. Мы ему скажем, что мало накопали, земля, мол, твердая. А товар я в нычке припрячу, пока вы дрыхнуть будете. Снесу на продажу сам.

Он обвел взглядом подельников.

— Короче. Кто со мной — тот при деньгах и при воле. Кто нет — идите дальше Пришлому сапоги лизать за корку хлеба. Ну?

Бекас переглянулся с Рыжим.

— Мы с тобой, Штырь, — выдохнул Бекас. — К черту Сеню. Своя рубаха ближе.

— Вот и лады, — оскалился Штырь. — Давай, налегай на лопаты. Пока наш «сторожевой пес» там ворон считает, мы себе на жизнь заработаем.

Он с ненавистью вогнал лопату в землю, представляя, как утрет нос этому выскочке. План был прост и надежен, как булыжник. И никакой Пришлый ему не указ.

Интерлюдия

Отдельный кабинет трактира «Лондон», который знающие люди прозвали аквариумом, напоминал дорогую, но душную бонбоньерку. Тяжелые бархатные портьеры вишневого цвета наглухо отсекали суету общего зала, а толстые стены гасили пьяный рев и надрывные переборы цыганских гитар, превращая их в далекое, ненавязчивое гудение.

Здесь царила тишина, густо замешанная на запахе дорогого турецкого табака, сладких духов и жареного мяса.

За накрытым столом сидел Козырь.

Ему было не больше двадцати семи, но в той вальяжной небрежности, с которой он откинулся на спинку стула, чувствовалась уверенность хищника, давно подмявшего под себя лес. Одет он был с купеческим, даже вызывающим шиком: жилет в мелкий цветочек плотно обтягивал торс, из-под него выглядывала белоснежная сорочка с накрахмаленным воротом, а под столом поблескивали лаковые сапоги.

Красивое лицо с тонкими, напомаженными усиками-щеточкой портил лишь один изъян — белесый, рваный шрам на скуле, тянувшийся к самому уху. Память о том, что путь наверх по головам редко бывает бескровным.

Козырь ужинал. Неторопливо, с подчеркнутой, почти театральной «культурностью» он орудовал серебряными ножом и вилкой, разделывая истекающую жиром стерлядь в белом вине. Он не рвал мясо зубами, как делала это шпана в кабаках Лиговки, а аккуратно отделял кусочек, макал в соус и отправлял в рот, смакуя и растягивая удовольствие.

В углу кабинета, сливаясь с густой тенью драпировки, неподвижной глыбой застыл Рябой. Ближник Козыря, его тень и кулак. Лицо Рябого казалось вылепленным из грубой глины пьяным скульптором: шрам, рассекающий верхнюю губу, и отсутствующая половина уха делали его похожим на старого бойцового пса, который дремлет, но готов вцепиться в глотку по первому свисту хозяина.

В дверь деликатно, но настойчиво поскреблись. Звук был тихий, униженный, словно с той стороны просилась побитая собака.

Рябой лишь скосил тяжелый, налитый кровью глаз на хозяина, но с места не сдвинулся.

Козырь даже не обернулся. Он аккуратно промокнул губы крахмальной салфеткой, сделал глоток вина и негромко бросил:

— Войди.

Дверь приоткрылась, и в кабинет, комкая в руках шапку, бочком протиснулся Степан Пыжов.

Вид у маклака с Сенной был жалкий. Обычно наглый, вертлявый и крикливый, сейчас он выглядел побитой собакой. Сюртук был в пыли, лицо отекло и напоминало переспелую сливу, а глаза… Белки глаз Пыжова были пугающе красными, воспаленными. Из носа текло, и маклак то и дело шмыгал, утираясь рукавом, размазывая по щекам грязные слезы.

Он замер на пороге, не смея пройти дальше на ковер, и затравленно покосился на темный угол, где дышал Рябой.

— Дозволь слово молвить, Иван Дмитрич… — заскулил Пыжов, наконец решаясь опустить свой зад на самый краешек стула. — Защити, отец родной! Разорили ироды, по миру пустили!

Козырь даже бровью не повел.

Он аккуратно, хирургическим движением отделил кусок белого мяса от кости, макнул в соус и отправил в рот. Прожевал, глядя куда-то сквозь маклака.

Пыжов, видя такое равнодушие, затрясся всем телом, и обида прорвала плотину страха.

— Я ж тебе трель плачу! — Голос его сорвался на визг, заставив пламя свечей дрогнуть. — Исправно плачу, Иван Дмитрич! Копейка в копейку, каждое первое число! А тут… Средь бела дня! В центре рынка!

Он всхлипнул, размазывая по лицу мутную влагу.

— Налетели, как саранча… Я и охнуть не успел! Глаза запорошили дрянью какой-то… жгучей, спасу нет! До сих пор печет, будто углей насыпали. Кошель срезали, товар унесли… Все, что было, все подчистую!

Козырь медленно, с ленцой проглотил кусок. Вытер уголки губ салфеткой. Его абсолютно не трогало горе Пыжова.

— Не визжи, Степка, аппетит портишь, — тихо, но так, что у маклака перехватило дыхание, произнес он. — Кто такие?

Козырь наконец поднял взгляд на собеседника. Холодный, оценивающий взгляд, в котором не было ни капли сочувствия.

— Местные? — спросил он. — Жиганы с Лиговки балуют? Или кто залетел?

Пыжов шмыгнул носом, боязливо косясь на Рябого в углу.

— Не знаю, Иван Дмитрич… — жалко прогундосил он. — Не признал я их. Вроде неместные… Мелкие какие-то, шустрые, как бесы. Лица тряпками замотаны, одни зенки сверкают.

— Мелкие… — задумчиво повторил Козырь, вертя в пальцах вилку.

— Истинно так! Но злые! Дрянью этой своей кидались так, что и не вздохнуть. Я пока глаза продирал, их уж и след простыл. Только ветер свищет.

Козырь медленно, с тягучей ленцой отложил вилку. Звон серебра о край фарфоровой тарелки прозвучал в тишине кабинета, как щелчок взводимого курка.

— Это интересно, — негромко произнес он, словно пробуя ситуацию на вкус. — Весьма интересно.

Пыжов замер, боясь дышать.

— Обычно шпана не мудрствует, — продолжил Козырь, разглядывая свои ухоженные ногти. — У них все по-простому. Схватил и беги. Мозгов там как у курицы, да и то безголовой. А тут… удумали. Мать ее.

Он перевел взгляд на маклака. В глазах Ивана Дмитриевича больше не было скуки. Там разгорался холодный, злой огонек. И злость эта была направлена вовсе не на тех, кто обидел Пыжова. Плевать ему было на слезы барыги и его убытки.

Козырь злился за себя.

— Значит, завелись на моей земле, — тихо, но с угрожающей вибрацией в голосе проговорил он. — Сами по себе, без спросу мают. Ко мне на поклон не пришли, не уважили. Ходят тут, как у себя дома…

Он резко скомкал салфетку и швырнул ее на стол.

— Это, Степа, непорядок. Это уже не просто налет. Это плевок. Мне в лицо плевок, — процедил Козырь, и лицо его на мгновение исказилось, шрам на скуле налился кровью.

Пыжов вжался в стул, чувствуя, как от Козыря пошла волна тяжелой, давящей силы.

— Если я сейчас это проглочу, — Козырь говорил уже не с Пыжовым, а сам с собой, рассуждая вслух, — скажут, слаб Козырь, у него под носом мелочь пузатая хозяйничает.

Он тяжело оперся кулаком о столешницу.

— Страх потеряют. А без страха, Степка, на Сенной порядка не будет.

Козырь повернулся к темному углу.

— Рябой!

Мужик шагнул из тени на свет, и его изуродованное лицо стало еще страшнее.

— Свистни «летучим», — приказал Козырь. Пусть найдут.

Он начал загибать пальцы, перечисляя приметы:

— Искать пацанву. Возраст — щенячий, но зубы уже есть. Торгуют, скорее всего, краденым, что у этого олуха взяли.

Козырь на секунду задумался, вспоминая слова Пыжова о дряни.

— Вожак у них молодой, дерзкий. С головой дружит, смесями балуется. Вот он мне и нужен.

— Кончать? — глухо спросил Рябой, хрустнув пальцами.

— Нет. — Козырь покачал головой. — Найти и привести ко мне. Живым. Я хочу посмотреть. Может, он толковый малый, пригреем, а если дурак или гонору много…

Он не договорил, но жест был красноречивее слов — большой палец указал вниз, в сторону воображаемой воды.

— … тогда в Фонтанку. Ракам на корм.

Рябой коротко кивнул и, тяжело ступая, вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась бесшумно, словно отсекая приговор.

В кабинете остались двое. Пыжов, поняв, что аудиенция окончена, заерзал на стуле. Ему было страшно, но жадность, вечная спутница маклака, сверлила мозг. Он потерял сорок рублей — огромные деньги. И уходить с пустыми руками ему не хотелось.

— Иван Дмитрич… — заискивающе начал он, комкая в потных ладонях шапку. — А как же… это… на подъем?

Козырь, который уже снова взялся за вилку, замер.

— Что «на подъем»? — переспросил он вкрадчиво.

— Ну… — Пыжов сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. — Разорили ведь подчистую. Торговать нечем. Может, ссудишь малую толику? Я отдам, Иван Дмитрич, вот те крест, отдам!

Козырь медленно повернулся к нему. На его губах заиграла ласковая, почти отеческая улыбка, от которой у Пыжова кровь застыла в жилах.

— Степка, Степка… — протянул он, качая головой, как неразумному дитяти. — Ты, кажется, местом ошибся.

Он наклонился вперед, и глаза его стали колючими.

— Ты сам прозевал, сам подставился. Это твой урок, Степа.

Козырь указал вилкой на дверь.

— Иди. Иди и торгуй. Крутись, занимай, отрабатывай. А ко мне с протянутой рукой больше не ходи.

Пыжов, побледнев до синевы, вскочил со стула.

— Понял, Иван Дмитрич! Все понял! Не гневайся!

Он поднялся, попятился, кланяясь на каждом шагу, и выскочил за дверь, едва не прищемив себе полу сюртука.

Козырь остался один. Подцепил кусок остывшей стерляди, отправил в рот и медленно прожевал.

— Дерзкий… — усмехнулся он в тишину. — Ну, давай знакомиться.