Над Мерапи облака

На алмазных копях Калимантана

На Южном Калимантане я встретил искателей счастья, не нашедших его на земле обетованной. Эти люди покинули перенаселенную Яву в надежде получить собственную землю, отвоеванную у джунглей, и выращивать рис по примеру отцов и дедов. Но земля обетованная обернулась горькой землей. Наводнения, неурожаи, изнурительная борьба с наступающей сорной травой, истощающей почву, полчищами прожорливых крыс и злокачественная лихорадка заставили многих покинуть кампунг переселенцев.

Более или менее сносный заработок, зависящий, правда, от изменчивой и капризной фортуны, люди нашли на алмазных копях. Они не стали бездомными нищими на улицах Банджармасина. Они превратились в старателей.

Старатель! Молодой читатель уже смутно представляет себе эту фигуру прошлого. Только в роман о старых таежных сибиряках встретит он колоритный образ предприимчивого бродяги — то разгульною и щедрого удачника, то нищего несчастливца. Или, перечитывая Джека Лондона и мысленно перенесясь в Клондайк или Калифорнию прошлого века, увидит он пеструю толпу алчных, одержимых азартом наживы авантюристов.

Попадаю сперва в Банджармасин, крупный город, административный центр Южного Калимантана. Город стоит в низменной, болотистой дельте большой реки Барито. Во время ливней рукава и протоки выходят из берегов и заливают часть города. Жители вынуждены приспосабливаться к капризам природы и строить дома не на зыбком, болотистом грунте, а на сваях.

После Явы климат Банджармасина кажется тяжелым. Воздух насыщен теплыми, удушливыми испарениями. Власти намерены перенести центр провинции к востоку, на новое место, возвышенное и более здоровое. В будущей столице Южного Калимантана уже возведены здания некоторых административных учреждений, особняки чиновников. Здесь же размещаются некоторые факультеты провинциального университета.

Местный полицейский офицер и чиновник информационного управления берутся доставить меня на алмазные копи. Предупреждают, что дорога нелегкая. Возможно, придется шагать метров пятьсот по пояс в воде.

Заранее соглашаюсь на все. Едем на газике советского производства. Минуем новую недостроенную столицу провинции, университетский корпус. В стороне остается площадка со свалкой покореженного автотранспорта. Рядом стоят, словно подбитые стрекозы два мертвых, ржавеющих вертолета. Здесь Сукарно намеревался строить металлургический завод. Но этому, как и многим его благим намерениям, не суждено было сбыться.

Шоссе переходит в разбитую дорогу. Газик подпрыгивает на выбоинах и ухабах. Мы покрываемся желтой дорожной пылью. Природа здешнего края по своему богатству, по буйной яркости красок не идет ни в какое сравнение с природой Явы. Юго-восточная часть Калимантана, населенная народностью банджабов — еще сравнительно обжитой край. Но и здесь поселки и деревушки встречаются нечасто, поля чередуются с джунглями. На горизонте синеет горная цепь. Немало здесь всякой лесной живности. Вот шмыгнула с обочины дороги в джунгли обезьяна. Валяется раздавленная автомашиной крупная змея.

В городке Мартапура мои спутники показывают гранильную фабрику. Здесь обрабатываются драгоценные и полудрагоценные камни.

Фабрика — слишком громкое название. Скорее кустарного типа фабричка. В крохотной конторе с металлическим сейфом в углу нас встречает группа индонезийцев. Это компаньоны — совладельцы предприятия. Отомкнув сейф, они демонстрируют на столе перед гостями граненые камни всех цветов радуги и самой разнообразной формы: круглые, овальные, продолговатые, призматические, остроконечные. Камни уже тщательно отшлифованы. Вот самые дорогие из камней — бриллианты, сверкающие, словно капли росы. Есть среди них и довольно крупные — в несколько десятков каратов. Хозяева показывают прейскурант цен в индонезийских рупиях — астрономические цифры с длинными рядами нулей. Компаньоны начинают уверять меня, что это совсем недорого.

— Нашу продукцию скупают ювелиры Джакарты и экспортные фирмы, — говорит один из них. — Вот те действительно наживаются. У них такой камешек будет стоить в полтора-два раза дороже.

Любуюсь хризолитами, лазуритами, агатами. Больше всего здесь александритов. Этот камень считаете полудрагоценным и сравнительно недорог. Алексиндриты бывают всех цветов: салатные, лазоревые, нежно-розовые, кроваво-красные, сиреневые. Подбираются и целые гарнитуры: большой камень — для броши, меньше — для перстня, парные — для серег.

Покупаю на намять небольшой александрит и прошу показать фабрику.

В полутемном сарае за длинными столами трудится несколько десятков гранильщиков. Рабочие ловко орудуют крохотными инструментами. Наверно, такими молоточками и долотцами лесковский Левша подковал блоху.

Хозяева знакомят нас с жилистым пожилым мастером.

— Самый опытный у нас. Он шлифует только алмазы.

Мастер сдержанно отвечает на наше приветствие и продолжает работу, не пускаясь в разговоры. Он дорожит каждой минутой. Работает четко, ритмично как часовой механизм. Перед ним еще не отшлифованный алмаз величиной с крупную горошину. Он должен превратиться в симметрично ограненный бриллиант, который, быть может, украсит колье или диадему супруги заокеанского миллионера или избалованной голливудской звезды.

Задаю компаньонам вопрос: каков средний зароботок квалифицированного гранильщика? Компаньоны как-то смущенно переглядываются. После заминки самый солидный из них начинает уклончиво:

— Видите ли… Трудно ответить на ваш вопрос коротко. Наши рабочие — люди разного возраста, разного опыта. Они выполняют далеко не одинаковую работу. Но можно определенно сказать, что мы ценим наших мастеров и платим им неплохо.

— А конкретно? — не унимался я.

— Нельзя сказать, чтобы эти люди были богачами. Ведь и мы несем расходы, приобретая камни у мелких скупщиков. И мы, хозяева, должны иметь прибыль, иначе не было бы смысла держать фабрику. В целом нашим рабочим хватает заработка, чтобы содержать семью, одеться. Вы видите, у некоторых есть даже велосипеды.

— Сколько времени уходит на обработку одного камня?

— Иногда несколько недель. Некоторые камни, тот же алмаз, отличаются исключительной твердостью. Обычный инструмент не возьмет его. Только немногие из наших мастеров, самые опытные, знают все секреты ремесла гранильщика.

Идем дальше. Дорога становится все более разбитой. Джунгли вплотную подступают к ней, и мы едем как бы по узкому коридору, прорезанному в плотной зеленой массе. Въезжаем в какую-то деревню.

— Деревня Чемпака. Здесь живут старатели, — объясняет один из моих спутников, полицейский.

Странная эта деревня. Дома тянутся двумя нескончаемыми шеренгами. Почему-то много мечетей, слишком много для одной деревни. Я насчитал уже пять луковичных куполов, увенчанных полумесяцем. Еще один и еще… Мечети скромные, иногда просто дощатый навес, но обязательно с куполом. По местному обычаю перед каждой мечетью лежит или висит сигнальный барабан либо большой полый чурбан с прорезью. Дома не то чтобы слишком бедные, но какие-то не крестьянские. Они очень тесно жмутся друг к другу. Не видно ни рисовых полей, ни насаждений папаи или других плодовых деревьев. К задворкам домов подступают джунгли. Здесь живут не земледельцы, а старатели, добытчики драгоценных камней. Земледелие не их удел. Вот почему и облик деревни не крестьянский.

Бросается в глаза полное отсутствие взрослых и даже подростков. Все взрослое население Чемпаки — несколько тысяч человек — ушло на копи. Дома остались лишь старики да малые ребятишки.

Сворачиваем с главной улицы и наконец выходим к широкому бескрайнему озеру или болоту. Нагоняем вереницу людей. Пестрая процессия мужчин, женщин, подростков шагает прямо по воде. Сперва вода доходит до щиколоток, потом до колен, до пояса. Женщины с тяжелыми ношами на голове смело задирают саронги и шагают вперед. Здесь свои правила, и о природной стыдливости мусульманкам приходится забыть.

— Перед нами два пути, туан, — говорит наш чиновник, — Либо мы разоблачимся и в одних трусиках преодолеем водную преграду, как эти люди. Не бойтесь, крокодилов здесь давно распугали. Либо наймем арбу.

Представителю полицейской власти явно не улыбается первая перспектива, и он настаивает на аренде. Оба сопровождающих отыскивают местного лавочника, и все втроем куда-то отправляются. Жду, наверни целый час. Меня обступает орда ребятишек. Все-таки любопытно поглазеть на европейца, ведь такого увидишь здесь нечасто. Найти свободного возчика оказалось не так-то просто. Наконец появляется белый горбатый зебу, впряженный в неуклюжую скрипучую повозку с огромнейшими деревянными колесами. На таких впору перевозить средневековые осадные гаубицы.

Не без труда взбираемся на повозку и трогаемся. Более ужасного путешествия я, кажется, никогда и жизни не совершал. Зебу шагал буквально черепашьими шагами, а иногда и вовсе останавливался. Возчик не пытался подстегивать животное, зная невозмутимость его нрава. Повозка скрипела и раскачивалась во все стороны, подскакивая на скрытых под водой кочках. Кажется, еще один толчок, и мы очутимся в этой грязной луже.

Но вот и твердая суша. Еще немного — и перед нами открывается нечто невообразимо пестрое, бурлящее. Табор, бивуак, орда — не подберу точного определения. Огромная поляна, изрытая, вспаханная, изъязвленная ямами, рвами, траншеями, колодцами. И всюду снуют, копошатся, роются, подобно усердным земляным кротам, люди. И какие люди! Какие яркие, неповторимые и сочные типажи этого тропической Клондайка! Вот черные от загара и грязи парни, почти совершенно голые. Вот старый индонезиец с лохматой гривой до плеч и даякским парангом за поясом, с лицом древнего пророка. Другой в узких полосатых тиковых брюках и широкополой шляпе — персонаж ковбойского или пиратского фильма. Каждый словно стремится перещеголять другого пестротой и экзотичностью наряда. Колышется пестрая мозаика из красных, оранжевых, узорчатых курток и рубах, женских саронгов. Лица людей разгорячены азартом, глаза дерзки, задорны.

Вижу людей и иного склада. Степенные и дородные китайцы и арабы, словно маленькие божки, восседают перед походными палатками. Это и есть божки бизнеса местного, так сказать, масштаба. Они как будто безучастны, но на самом деле притаились, высматривая добычу, чтобы схватить ее мертвой хваткой. У них можно купить всякую снедь, арендовать помпу, сыграть в азартную игру, заложить последнюю рубаху или взять под залог будущей добычи деньги в долг. Ручная помпа нужна для откачки воды из штольни. Старатель, как правило, не настолько богат, чтобы иметь собственную помпу, и вынужден идти на поклон к местному дельцу. За аренду помпы нужно платить ее хозяину процент с выручки, и немалый. Как прожорливая саранча, облепили подобные дельцы копи. И здесь к ним пристало меткое индонезийское прозвище «лингах» — пиявка.

Появляются здесь пиявки и более крупного масштаба, районного. Это скупщики камней. Они перепродают камни на гранильную фабрику в Мартапуре или же оптовым ювелирам-китайцам в Банджармасине. Это уже дельцы провинциального масштаба. Последние в свою очередь перепродают камни столичным ювелирам или экспортерам. Надо ли говорить, что каждый делец в этой многоступенчатой иерархии стремится побольше нажиться за счет старателя, которому достается лишь самая малая доля.

Присматриваюсь к толпе и начинаю улавливать некую систему. Люди копаются в земле группами по шесть-восемь человек. Это артели — обычно семьи или группы родственников и соседей. Они сообща арендуют помпу и приступают к промыслу. Сначала роется не слишком глубокая вертикальная штольня, кое-как укрепляется грубым деревянным срубом. Землекопы извлекают породу со дна штольни, углубляя и расширяя ее. Штольня быстро начинает наполняться подпочвенными водами, которые протекают здесь неглубоко. Поэтому все время приходится откачивать грязную жижу с помощью ручной помпы. Эту тяжелую физическую работу выполняют мужчины. Но и женщинам достается не менее тяжелый труд носильщиков. Они заняты переноской породы в плетеных корзинах к месту промывки, где она тщательно промывается в долбленых деревянных корытах. Этим самым ответственным делом заняты опытные пожилые мужчины и старики.

Бывает, что к старателю не приходит успех неделями и даже месяцами. Извлекаются на поверхность тонны пустой породы, и не попадается в ней ни одного драгоценного камня. Вот такой неудачник, костлявый беззубый старик в конусообразной соломенной шляпе, похожий на тех классических стариков, каких вырезают из дерева балийские скульпторы. Он сидел на корточках перед корытом. Старик машинально перебирал руками породу, отбрасывая в сторону пригоршни песка и гальки. Лицо его выражало безнадежность и равнодушие ко всему на свете.

— Как дела, бапак? — спросил я.

Старик пожаловался, что дела его артели совсем плохи. Вырыли уже третью штольню, и хоть бы один дешевый александрит попался. Семья давно сидит без единой рупии. Еще хорошо, что китаец дал в долг риса и других припасов. За это придется делиться с ним будущей добычей. А когда Аллах пошлет эту будущую добычу?

А вот и удачник. Где-то раздается победный возглас. На пригорке в диком восторге пляшет человек полуголый, немолодой. Он вытянул вперед правую руку, зажав что-то в кулаке. К нему уже бегут со всех сторон любопытные. Поддавшись общему порыву, бегу и я. Старателю повезло. Его жена принесла совок с породой и высыпала в корыто. Он стал перебирай пальцами мелкую гальку, и вдруг… ослепительно блеснул алмаз. Небольшой, меньше рисового зернышка, и все-таки алмаз, чистый, искрящийся. И, кроме того, еще три зеленоватых александрита.

Счастливца поздравляют, ему завидуют. Камешки бережно передают из рук в руки, оценивают, бьются об заклад, сколько рупий даст за них перекупщик.

Мой полицейский опытным глазом заметил еще одну любопытную сценку и спросил меня:

— Не хочет ли туан посмотреть настоящие камни, не то что эти, и познакомиться с человеком, которому крупно повезло?

За грубым столом из жердей сидит человек и с достоинством пьет пиво. Он сегодня даже позволил себе отдых и облачился в новые саронг и пиджак. Против него сидит перекупщик. Идет торг, неторопливый, ритуальный. Обе стороны явно набивают цену и не раскрывают до конца своих карт. Старатель расхваливает товар. Вокруг толпятся зеваки. Все знают, что после этого привычного ритуала перекупщик все равно купит за бесценок всю добычу.

По просьбе моих сопровождающих старатель извлекает из внутреннего кармана мятую тряпицу, бережно разворачивает ее. В тряпице комок газетной бумаги. Развернув и его, он высыпает на ладонь несколько сверкающих чистых росинок-алмазов — четыре или пять. Один довольно крупный, неправильной формы, напоминающий острый обломок карандашного грифеля, другие совсем мелкие, словно крупинки пшена.

— Пусть русский туан подержит в руках эти камешки и пусть туану сопутствует в жизни большое счастье, как мне, — сказал старатель и высыпал алмазы на мою ладонь. Первый раз в жизни я держал руках такое сокровище и, как мне показалось, ощутил какой-то электризующий холодок. Скорее всего испугался, как бы не выронить драгоценные камни в раскисшую грязь. Налюбовавшись алмазами, возвращаю их хозяину и пытаюсь выяснить, сколько же рупий получит он за всю свою добычу.

— Много, туан. Очень много, — загалдели обступившие нас зеваки.

Старатель вмиг утратил самодовольную уверенность и злобно хлестнул глазами скупщика.

— Пусть лучше этот человек скажет, много ли заработает на перепродаже моих камешков. И сколько заработает китаец из Банджармасина, который перепродаст камешки в Джакарту.

Из штольни вылезает наверх парень, липкий и грязный. Может быть, он и не настолько молод, чтобы называть его парнем. Просто он тщедушен и малоросл. Он устало потягивается и ложится ничком на землю К нему подходит женщина, скорее всего жена, смотрит на него с заботливым сожалением и протягивает надрезанный кокосовый орех. Парень приподнимается и жадно пьет. Вдруг он замечает нас и с любопытством спрашивает меня:

— Откуда, туан?

Я объясняю. Парень не пускается в дальнейшие расспросы и рассказывает о себе.

— А я яванец. Здесь недавно, лишь второй год Не хочет ли туан кокосового сока? Он хорошо утоляет жажду.

Женщина протягивает мне другой орех.

— Жена моя, Заирина, — представляет ее яванец — ее первый муж тоже добывал камни. Он умер — придавило в штольне.

Вот так я и познакомился с Тахиром, поведавшим мне свою историю.

У его отца под Семарангом был участок земли, но такой крохотный, что никак не мог прокормить большую семью. Голод постоянно наведывался в дом. В конце концов Тахир решил поехать с женой и маленькой дочкой на Калимантан в поисках счастья. Власти обещали предоставить хороший участок земли, семенной рис. В джунглях, куда он приехал, уже вырос небольшой поселок. Тахир был работящим парнем и сразу же принялся за дело. Он поставил небольшую бамбуковую хижину, занялся рыбной ловлей, собирал дикорастущие плоды. Семенной рис старался не трогать, чтобы засеять поле. С земельным участком пришлось повозиться. Рис принялся плохо. Земля была слишком истощена сорной травой и кустарником. С помощью удобрений можно было бы сделать землю плодородной. Но об удобрениях не приходилось и думать. А потом ливни размыли защитную дамбу — ведь один Тамир не мог соорудить достаточно прочную преграду. Вода ушла с участка. Был продолжительный сухой сезон и урожай погиб. Жена опасно заболела болотной лихорадкой. Врач мог бы спасти ее, но врача не было и за сотни километров. Правда, соседние даяки-охотники, с которыми он подружился, предлагали привести своего дукуна[8]. Дукун говорил, что это злые духи наслали на людей порчу, но против них есть надежные магические заклинания. Но Тахир не очень-то верил в заклинания даякского дукуна и вежливо отказался от его услуг. После смерти жены Тахира постигло и второе горе — дочка погибла от укуса змеи. Соседи говорили, что это не самая ядовитая змея и врачи будто бы знают противоядие. Но где найдешь в джунглях врача?

Одинокий Тахир бросил хижину и землю и после скитаний по Калимантану пришел сюда, в Чемпаку. Здесь, в пестрой толпе, можно было встретить не только местных банджаров, но и яванцев, которые, так же как он, Тахир, не нашли своего счастья на земле обетованной. Один старый банджар-старатель сказал ему:

— Будешь работать с нами. Мне нужны мужские руки. Полезешь в штольню. Прежде работал в штольне мои зять, но он не был достаточно осторожным, и его придавило обвалившейся породой. Если не сбежишь отсюда, сыт будешь, хотя богачом и не станешь.

Тахир не сбежал и даже женился на овдовевшей дочке старого банджара. Это она приносила ему коксовые орехи. Доволен ли он своей судьбой? Все дело в случайной удаче, как и в азартной карточной игре. Бывает и так, что перекопаешь большой участок, вгрызаешься в сырую землю, а удача не сопутствует тебе. Старый тесть спорит с ним. Он считает, что дело не только в счастливом случае, но и в опыте, который приходит с годами. Опытный старатель чувствует породу, постигает ее скрытые тайны. Возможно, старик и прав. Теперь Тахир прочно осел в Чемпаке и стал заправским старателем. Может быть, и его семье когда-нибудь посчастливится найти большой алмаз, как тому старателю, который сейчас пьет пиво и ведет торг со скупщиком.