Над Мерапи облака

С дипломом на родину

Начинаю свой рабочий день с просмотра утренней прессы. Разворачиваю воскресный выпуск армейской газеты «Ангкатан Берсенджата». Почти весь номер заполнен развлекательным чтивом, идет продолжение иллюстрированных приключений Тарзана. Но вот попадается интересная заметка. По официальным данным ООН, только в Соединенные Штаты Америки эмигрировало из Индонезии 6000 дипломированных специалистов, в том числе 680 лиц технических профессий.

Вооружаюсь ножницами и режу номер. Приключения Тарзана попадают в корзину, а заинтересовавшая меня заметка — в папку-досье, озаглавленную «Утечка мозгов». Здесь уже накопилось несколько выреезок.

Вот сообщение телеграфного агентства Антара. Многие индонезийские студенты, обучающиеся в зарубежных странах, стремятся всеми правдами и неправдами не возвратиться на родину. Отчасти к этому и толкает тяжелое материальное положение интеллигенции в Индонезии, а отчасти затруднения с распределением специалистов, угроза безработицы в своей стране. В сообщении речь идет не о выпускниках высших учебных заведений социалистических стран, где число студентов-индонезийцев в последние годы резко сократилось. Речь идет о тех, кто учится в Японии, Австралии, США, западноевропейских странах. Массовое невозвращенчество студенческой молодежи вызывает глубокое беспокойство властей. Посол Индонезии в Японии, где подобное явление приняло особенно внушительные масштабы, провел беседу с индонезийскими студентами и взывал к их патриотизму и сознательности. Молодые индонезийцы, не желающие возвращаться на родину, женятся на девушках-японках и стремятся остаться в Японии «по семейным обстоятельствам». Посол убеждал молодежь, что индонезийские девушки ничуть не уступают японским по красоте, изяществу, грации. Читатели обменивались шутками по поводу сообщения Антары. Но горькие это были шутки.

По признанию печати, страна испытывает недостаток дипломированных инженеров, агрономов, врачей, учителей. Почему же возникает проблема с распределением молодых специалистов?

С этим вопросом я пришел к компетентному чиновнику министерства культуры и просвещения.

— Строителей, нефтяников, судостроителей мы стараемся пристроить, — ответил чиновник, желая смягчить картину. — Но посудите сами, приезжает специалист по строительству гидроэлектростанций, обучавшийся в Амстердаме или Сиднее… Единственная более или менее крупная гидроэлектростанция строится с помощью японцев на реке Риам Канан на юге Калимантана. Японцы составляют основной инженерно-технический персонал на этой стройке.

— Это частный пример.

— Один из многих примеров. Возьмем другую специальность. Приезжает парень с дипломом инженера-текстильщика. Мы могли бы рекомендовать его на какое-нибудь предприятие. Но на крохотной фабричке с кустарным оборудованием никаких технологических проблем не возникает. Директор управляется с помощью мастера-самоучки. Брать на работу дипломированного инженера невыгодно. Чтобы использовать всех этих гидроэнергетиков, текстильщиков и прочих, нужно построить современные электростанции и фабрики. Пока нам это не под силу.

— Ваши газеты пишут о нехватке врачей.

— Правильно пишут. Страна нуждается в лечебницах, больницах, больничных койках, врачах, младшем медицинском персонале. Сельские районы фактически лишены медицинского обслуживания. Но чтобы использовать новоиспеченного молодого врача га государственной службе, нужно открыть за счет государства новый лечебный пункт, расширить госпиталь, получить новую штатную единицу. Это всегда серьезная финансовая проблема. Бюджетные ассигнования на нужды здравоохранения слишком малы, их едва хватает на содержание существующих государственных лечебных учреждений. Кое-кто из молодых врачей устраивается в частные клиники или пытается начать собственную практику.

— Каким специалистам особенно трудно получить работу?

— Юристам, журналистам, экономистам. Их расплодилось чересчур много благодаря стараниям всех этих частных университетов и академий.

— Насколько я себе представляю, вы направляете молодежь на учебу в зарубежные страны в порядке двусторонних соглашений о культурном обмене.

— Не только. Нередко наши партнеры, подписывая с нами соглашения о помощи, берут на себя обязательство принимать в счет кредитов на учебу в свои университеты индонезийских студентов. Иногда мы получаем возможность послать молодежь на учебу в США или в другие страны по линии различных фондов помощи, например фонда Форда или фонда Рокфеллера, а также по приглашению крупных фирм.

— Но во всех этих случаях студенты направляются вашим правительством?

— В одних случаях непосредственно правительством, в других — с его ведома и согласия.

— Следовательно, молодой индонезиец, получающий образование за границей, вправе надеяться, что вы берете на себя ответственность за его судьбу, и ожидать вашей помощи.

— Мы никого не обнадеживаем. Каждый едет на учебу по собственной воле. И он сам должен трезво себе представлять, с чем он столкнется в будущем.

— Какую реальную помощь оказывает правительство тем дипломантам, которые не находят работы и становятся безработными?

— Прежде мы брали многих выпускников в административный аппарат, в различные ведомства и министерства. За примерами долго ходить не надо. В нашем министерстве культуры и просвещения работают младшие чиновники с дипломами инженеров, экономистов, торговых работников. Конечно, обидно машиностроителю, энергетику, мелиоратору терять специальность. Но заниматься канцелярской работой и получать небольшую заработную плату все же лучше, чем вовсе не иметь ни того, ни другого. Те же, кто не смог получить никакой работы, могли раньше рассчитывать на скромное пособие.

— Разве теперь эта практика изменилась?

К сожалению, да. «Старый порядок» оставил нам в наследство дефицит, кучу долгов, раздутый административный аппарат. Нам приходится осуществлять режим экономии. Президент издал декрет, направленный против дальнейшего разбухания аппарата. Он запрещает принимать на работу в государственные учреждения новых чиновников. Конечно, можно было бы взять молодого образованного специалиста, уволив неспособного, малограмотного, нечестного чиновника. Ведь таких у нас много. Но и это проблема, особенно в том случае, если этот последний имеет влиятельных покровителей в министерстве. Как видит наша бедность еще усугубляется бюрократической рутиной.

Эта откровенная беседа в министерстве культуры в просвещения помогла мне многое понять. Но я все же искал случая познакомиться с каким-нибудь молодым инженером, получившим диплом в Соединенных Штатах или Западной Европе, Японии или Австралии.

Я уже представлял более или менее отчетливо положение бывших студентов советских вузов. Со многими из них я был знаком еще в Москве, работая в Университете имени Патриса Лумумбы. В основной своей массе это были хорошие, старательные ребята, жадно тянувшиеся к знаниям. Нередко они радовали товарищей яркими национальными песнями и танцами на студенческих вечерах.

На родине судьба тех, кто учился в вузах Москвы, Ленинграда, Баку, Киева, складывалась по-разному. Их можно было встретить в нефтяной промышленности, на различных предприятиях, в госпиталях, банках, кинематографии, государственной авиакомпании «Гаруда», правительственных учреждениях, университетах в роли преподавателей русского языка. По единодушным отзывам, все они зарекомендовали себя как хорошо подготовленные и серьезные молодые специалисты, которым можно доверить ответственна работу. Но далеко не у всех судьба сложилась столь удачно.

В свое время, еще при Сукарно, в Советский Союз на учебу направлялась молодежь разной партийной принадлежности, разных политических убеждений. Наряду с мусульманами и националистами было немало и левых — активистов «Пемуда Ракьят», детей видных деятелей компартии и других массовых прогрессивный организаций. Таких ожидал на родине неласковый прием — безработица, а то и тюрьма. Занесенные в черный список неблагонадежных, как имевшие якобы связь с участниками движения 30 сентября 1965 года, они становились париями, если не оказывались за тюремной решеткой. Для этого достаточно было иметь родственника видного коммуниста, принадлежать к организации «Пемуда Ракьят», неодобрительно отзываться о «новом порядке».

Рассказывая о судьбах этих парней и девушек, и должен был бы еще раз повествовать о людских трагедиях, подобных тем, о которых речь шла в одном из предыдущих очерков. Инженер с дипломом прославленного московского института становился мастеровым или промышлял мелким маклерством. Дипломированный экономист открывал ларек, чтобы торговать кока-колой и сигаретами. Врач упорно добивался места санитара в захудалом частном госпитале. Человек, мечтавший стать археологом или искусствоведом и имевший для этого все основания, превратился в мальчика на побегушках у лавочника. И это еще не самые большие трагедии!

Случай помог мне встретить одного парня, вернувшегося год назад из Соединенных Штатов.

Однажды я повез неисправный радиоприемник в ближайшую мастерскую. Мастер чинил преимущественно вентиляторы и утюги, но бойко брался и за более серьезную аппаратуру. Он долго и безуспешно копался в приемнике и наконец произнес:

— Что-то очень серьезное, туан. Приходите завтра. Я постараюсь пригласить инженера. Может быть, он найдет повреждение.

Я усмехнулся. Слово «инженер» как-то не гармонировало с этим заведением, которое было чуть побольше лотка уличного торговца сигаретами. Может быть, это лишь вежливая форма обращения к какому-нибудь мастеру на все руки? Я ошибся. На следующий день состоялось знакомство с настоящим дипломированным инженером Сутойо. Он внимательно ознакомился со схемой приемника и почти сразу отыскал разъединение контактов в одном из узлов.

— Вообще-то я инженер по электроизмерительным приборам. Радио — это так, между прочим, — сказал Сутойo, покончив с работой. Ему хотелось поговорить со мной. — Учился я в политехническом институте в Соединенных Штатах.

— И чем теперь занимаетесь?

— Как видите! Иногда помогаю здешнему мастеру что-нибудь чинить. Он давно зовет меня в компаньоны.

С этим Сутойо я встречался несколько раз и узнал всю его историю. Вот она.

Жизнь в большом американском городе оставила у Сутойо двойственное впечатление. Наверное, двуличная, контрастная Америка не может оставлять иного впечатления. В политехническом институте новичков-иностранцев усиленно пичкали пропагандистскими брошюрками, в которых много говорилось об американской демократии.

— Читайте, ребята. Вы должны понять образ жизни страны, в которой живете и учитесь, — говорили наставники.

Но после брошюрок эта пресловутая демократия теряла свою конкретность и определенность и становилась в представлении индонезийского студента каким-то смутным, расплывчатым символом вроде статуи Свободы, мелькнувшей внизу за окном самолета. Более реальными и осязаемыми были расисты, линчевание негров, загадочные выстрелы заговорщиков, прервавшие жизнь сначала одного Кеннеди, затем другого, бомбы со слезоточивыми газами. A уже совсем реальные образы институтской жизни. Рослый полицейский с дубинкой провожает у ворот студентов въедливым настороженным взглядом. Красивая девушка-первокурсница с большими глазами цвета морской волны и точеной фигуркой отравилась морфием. Она могла бы успешно состязаться с другими красотками на звание «мисс Америка». Но она предпочла отравиться, потому что сильно любила своего женим двадцатитрехлетнего лейтенанта военно-воздушных сил, погибшего под Ханоем. Второкурсник Генри богатой семьи, лоботряс и циник, комментировал событие по-своему:

— Скажите на милость, у них была любовь! Времена Ромео и Джульетты давно прошли. Пора бы это помнить. Мы живем в век голого рационализма и трезвого расчета. Просто девочка слишком увлекалась сексуальными фильмами и на этой почве запуталась в любовных приключениях.

Другой второкурсник, Лионель, подошел к Генри и закатил ему звонкую пощечину.

— Не позорь девочку. Слышишь, ты? У них действительно была любовь. Впрочем, где тебе, толстокожему рационалисту, понять это? Мой брат тоже погиб во Вьетнаме. Мы устраиваем демонстрацию протеста.

Злопамятный Генри во время лабораторных занятий по химии плеснул в лицо Лионеля кислотой.

— Вот тебе, красная сволочь.

Давая потом объяснения декану, он сказал с наглой усмешкой:

— Я не собирался сводить счеты, а действовал как честный патриот.

Пострадавшего с обожженным лицом отправили в госпиталь. Демонстрация протеста состоялась. Вернее, было просто смертное побоище между сторонниками и противниками американского участия во вьетнамской войне. Словно по мановению циркового иллюзиониста, монумент-полицейский у ворот стал двоиться, троиться, превратился в целую толпу блюстителей закона. Блюстители появились на территории института и, делая вид, что наводят порядок, принялись колотить дубинками сторонников антивоенной партии.

Это была Америка, внушавшая ему, индонезийскому студенту, гнетущее чувство страха, неуютной, холодной пустоты. Город, в котором Сутойо учился, был расположен в северных штатах. Здесь дело не доходило до расистских погромов, линчевания негров, надписей на дверях ресторанов и автобусов «Только для белых». В политехническом институте учились и негры — и американские, и африканцы. Были они и среди преподавателей тех групп, где училось много иностранцев. Пусть какой-нибудь конголезец, цейлонец, индонезиец воочию убедится в американской демократии, открывающей все дороги и неграм. Присматриваясь к белым и черным преподавателям, Сутойо видел как будто простые и искренние приятельские отношения между ними.

— Хэлло, Джимми! — приветствовал ассистент-негр своего белого коллегу.

— Как дела, Боб? — отвечал белый.

Они обменивались веселыми шутками, балагурили, делились новостями, могли даже фамильярно похлопать друг друга по плечу. Но Сутойо заметил, что в институтской столовой черный Боб никогда не садился за стол с белым Джимми. Негр дорожил своим местом, которое легко можно было потерять, забыв о невидимой границе между двумя расами. Алабама была далеко. Но ее тлетворным духом расизма были заражены и многие северяне, кто убежденно, а кто по традиции.

Сутойо поклялся никогда не интересоваться политикой. Он никогда не позволит себе высказываться на скользкие темы, которые касаются американцев. Пусть они сами как-нибудь разберутся в том, что у них хорошо и что плохо. А он приехал получать знания.

И все-таки эта неуютная Америка неоднократно и больно хлестала его по самолюбию.

Иностранные студенты получали неплохую стипендию. Сутойо снял отдельную комнату в центре. Хозяйка оказалась приветливой женщиной. Нередко она приглашала квартиранта за свой семейный стол. С хозяйским сыном, молодым клерком, индонезийский студент почти подружился и играл с ним в теннис.

И вдруг отношение хозяйки к Сутойо резко изменилось. Она перестала быть приветливой, больше не приглашала квартиранта к себе и в конце концов отказала ему в комнате под предлогом каких-то семейных обстоятельств. Все объяснил клерк.

— Извини, дружище, что все так получилось. Понимаешь… В нижней квартире поселился отставной военный из этих самых… У нас их называют ультра… С ними, к сожалению, считаются в городе, их побаиваются. Сосед остановил маму на лестнице и сделал ей выговор. Не хочу передавать тебе всего, что он говорил. Одним словом, он не любит азиатов. Мама боится с ним связываться. Извини еще раз. Я помогу тебе снять комнату у наших знакомых в другом квартале.

А вот и другая обида.

Сутойо подружился с двумя однокурсниками-филиппинцами. Прогуливаясь как-то вечером по городу они зашли в бар. За стойкой возвышался бармен, удивительно похожий на того полицейского, который стоял у ворот института, а перед ним галдели гривастые подвыпившие парии.

— Эй, вы, черномазые! А кто вас, собственно говоря, приглашал сюда? — рявкнул один из парней, заметив входящих. Остальные, как по команде, повернулись к двери и стали отпускать по адресу студентов оскорбительные шуточки.

— Вот что, ребята, катитесь-ка отсюда подобру-поздорову, — прохрипел из-за стойки огромный, словно североамериканский медведь гризли, бармен, — У нас своя компания. Я и сам, откровенно говоря, не люблю цветных. Что же это вы такие… не слишком белые, и слишком черные? Мулаты?

— Их мамаши прелюбодействовали с неграми. И вот вам результат, — задиристо крикнул один из парней, довольный своей циничной остротой.

Друзья стояли в замешательстве. Их выручил знакомый парень, неожиданно вынырнувший из полутемного угла. Это был Дик, старшекурсник, один из тех, кто опекал и наставлял иностранных студентов, таскал на разные, полезные, по его мнению, мероприятия, водил на экскурсию на заводы «Дженерал Электрик». Вездесущий Дик, как называли его на факультете, наведывался и в студенческие квартиры, давал всевозможные советы, поучал и порой становился надоедлив. Скорее всего это был сотрудник того аппарата, который вел планомерную идеологическую обработку студентов-иностранцев. Сотрудник и по совместительству студент. Или же наоборот, студент и по совместительству сотрудник. Кто его разберет?

— Не робей, ребята. В обиду вас не дам, — сказал Дик. Уверяю вас, бармен — отличный парень. Он просто не понял, кто вы такие.

Уверенно подойдя к стойке, Дик показал бармену маленький брелок, пришпиленный к левой стороне отворота пиджака, и пошептался с ним и с гривастыми парнями. Сутойо все это заметил и подумал, что его наставник, вероятно, показал значок сотрудника секретной службы. Собутыльники притихли, а бармен проворчал:

— Ишь ты, гости, иностранцы… На рожах разве это написано? Коли так, пардон, сэр.

И вот еще одна обида.

Сутойо познакомился с девушкой, смуглой, черноглазой и чуть скуластой дочерью зеленщика. В его крохотную лавочку он заходил, чтобы купить к завтраку сввежей редиски или выпить стакан томатного сока. Марианелла помогала отцу в лавке, развешивала и паковала товар, таскала со двора тяжелые ящики гс капустными кочанами и картофелем. Девушка встречала молодого индонезийца как старого знакомого, приветливо улыбалась ему и как-то однажды первая начала разговор.

— Вы, как я догадываюсь, студент из очень далекой страны?

— Из Индонезии. А вы, мисс, не похожи на чистокровную американку.

— Мы пуэрториканцы. Трудно объяснить, кровь скольких племен и народов смешалась в нас, испанская, индейская… Но знакомые считают, что для пуэрториканки я все же недостаточно смугла и скорее похожа на южанку из Луизианы или Флориды. Там много потомков французов.

Сутойо набрался смелости пригласить Марианеллу в кино. Они смотрели глупый и скучный фильм с привидениями, а потом гуляли по вечерним улицам. Встречные прохожие бросали на молодую пару пристальные взгляды и оборачивались вслед. Сутойо решил, что они заглядываются на Марианеллу, и был горд оттого, что рядом с ним такая красивая девушка. Но вскоре он понял, что дело было не в этом. Один из прохожих, уже не слишком молодой человек, нарочно толкнул его и сказал вслух:

— Смотрите-ка, цветная обезьяна и белая девка! На юге проучили бы вас.

Марианеллу, прогуливающуюся под руку с темнокожим студентом, принимали за белую американку. При свете ярких уличных фонарей и реклам она вовсе не казалась смуглой. И это шокировало добропорядочных обывателей. За парой увязались два подростка, выкрикивая что-то обидное. Сутойо и Марианелла ускорили шаг. Никто их не останавливал, не пытался ударить. Это была все-таки не Алабама.

После этого Сутойо уже не решался приглашать девушку куда бы то ни было, а лишь иногда заходил к ней в гости, в тесную бедную квартирку позади овощной лавки.

Да, несладко пришлось бы Сутойо, если бы вдруг по иронии судьбы оказался он жителем этой неуютной страны.

Была еще другая Америка. Страна технического прогресса, передовой науки, промышленных гигантов, энергичных и знающих свое дело людей. От этой Америки Сутойо стремился получить все, что было в пределах его способностей. Политехнический институт был первоклассным учебным заведением с отличнейшими лабораториями, мастерскими, похожими на фабрики. Лекции читались учеными с мировыми именами. Практику студенты проходили на заводах, чья продукция известна на всех континентах.

Сутойо избрал электротехнический факультет. Уже первая лекция захватила его. Седоголовый профессор увлеченно говорил о современности как о веке атома и электроники, вспомнил о великом американце Томасе Эдисоне. На заре электричества его изобретения сделали революцию в технике, положили начало электроприборостроению. Он стал бы великим и в том случае, если бы он лишь усовершенствовал электрическую лампочку, придав ей современный вид, ту самую лампочку, которая освещает наши жилища, аудитории. Однако он изобрел еще много всякой всячины. Но каким бы великим ни был Эдисон, его замечательные для того времени изобретения кажутся теперь скромными кустарными штучками.

Индонезийцу нравилась его будущая специальность — электроизмерительные приборы. Он любил часами просиживать в тиши лабораторий перед точнейшими приборами, чутко реагировавшими на каждый малейший импульс тока, исписывать тетрадь длинными столбцами цифр-наблюдений, еще и еще раз проверять отсчеты и потом приводить цифры в нужную систему. Сутойо мечтал о такой лаборатории у себя на родине, хотел в будущем читать лекции студентам, изобретать новые модели. Он написал интересную дипломную работу о влиянии климатических факторов на точность показателей некоторых приборов и рекомендовал свой технологический метод их производства для тропических стран с жарким и влажным климатом.

Профессор, его научный руководитель, одобрил работу индонезийского студента.

— Дорогой друг, — сказал он. — Вторым Христофором Колумбом вы не стали и новую Америку не открыли. Мы давно изготовляем продукцию для экспорта в такие страны, как ваша Индонезия, из особых материалов, не подверженных коррозии, влиянию сырости. Но тем не менее у вас светлая голова, м-р Сутойо. В нашей работе я нашел ряд интересных и практически полезных мыслей. Постараемся опубликовать некоторые выдержки в научном сборнике. Наших американских парней с такой светлой головой я рекомендую концерну.

Сутойо слышал, что этот известный в американском научно-техническом мире профессор был консультантом и акционером не менее известной фирмы. Таким образом, он как бы олицетворял связь науки с производством, а точнее, службу науки большому бизнесу.

Получив долгожданный диплом, Сутойо тепло попрощался с научным руководителем.

— Если понадобится моя помощь, консультация, совет, книжная новинка, пишите, не стесняйтесь — сказал профессор, желая ученику успехов в работе на родине.

И вот Сутойо снова дома, в Джакарте. Бесконечные визиты в министерство, ведомства и фирмы. О лаборатории нечего и думать. Он будет рад любой работе, имеющей хотя бы косвенное отношение к его специальности. Он готов читать курс общей электроники, сидеть за пультом управления электростанции, стать инженером на фабрике «Рэлин», выпускающей электролампочки. Но молодому дипломанту ничего определенного не обещают. В университете и на электростанции нет вакансий. Государственная фирма «Рэлин» теперь слилась с голландским «Филлипсом» и там голландцы взяли на себя заботу о подготовке технических кадров.

В конце концов в городском управлении электроэнергии ему предложили работу мелкого клерка отдела документации. Один средней руки частный университет пригласил его читать общий, далекий от его специальности курс за грошовое жалованье. Богатый китаец, владелец магазина и мастерской электроприборов, вознамерился сделать его своим фирменным инженером по ремонту холодильных шкафов и кондиционеров. Китаец обещал даже хорошее жалованье, какое он никогда не смог бы получить ни в управлении, ни в частном университете. Сутойо не соблазнился ни одной из этих возможностей. Стоило ли ради этого добиваться диплома первоклассного политехнического института.

Он решил написать откровенное письмо в Соединенные Штаты профессору, своему научному руководителю. Написал в порыве отчаяния, не очень-то надеясь получить ответ. Профессор ответил, и довольно быстро:

Мой дорогой друг!

Искренне огорчен вашими неудачами. Я ученый, технократ, человек далекий от политики. Поэтому не берусь судить о тех политических и социальных факторах, которые осложняют вашу жизнь на родине. А почему бы вам, Сутойо, не приехать в Соединенные Штаты и не поработать на наших заводах несколько лет? За это время много воды утечет, изменится жизнь и в вашей Индонезии, и вы станете там нужны. А может быть, Америка станет для вас второй родиной. Я мог бы рекомендовать вас фирме как одного из моих способных учеников. Правление со мной считается. Кстати, мы выпускаем большие партии электроприборов для экспорта в тропические страны и работаем над усовершенствованием специальной технологии. Чувствуете, как это близко вашим научным интересам? Обещаю вам не золотые горы, а только должность и оклад техника. За минувший год вы многое потеряли и Приходится считаться и с иного рода обстоятельствами. Но не в должности, не в окладе дело. Вы попадете в отличную лабораторию, в творческую среду. Среди ваших коллег будут не только американцы, но и филиппинцы, таиландцы, индийцы. Они считают за честь работать у нас. Соглашайтесь, мой друг. Пусть вас не смущает скромное начало. Дальнейшее зависит от вас.

Искренне ваш профессор X.

Сутопо много раз перечитывал письмо. Чтобы взвесить все за и против, он мысленно представлял себя там, в неуютной заокеанской стране, среди чужих людей. Перед глазами вставали корпуса огромного завода из бетона и стекла, новейшие машины, лаборатории, инженеры и лаборанты в белых, как у врачей, халатах. И вспоминались обиды, презрительная кличка» цветной», улюлюканье парней за его спиной, бармен. Сутойо не сохранил, но помнил наизусть до последнего слова короткое и единственное письмо Марианеллы:

Когда ты уехал, Сутойо, мне было очень грустно. Я ждала твоих писем. Потом у меня появился дружок Пит. Он работал шофером и неплохо зарабатывал. Я почти считала его женихом. Ни однажды Пит сказал: Ничего у нас с тобой не выйдет, детка, — родители против. Им, видишь ли, не нравится, что ты пуэрториканка. Давай пока так… без формальностей. Я накоплю денег, и мы с тобой уедем в Канаду или Мексику. Там на расовый вопрос смотрят проще. Я не хотела так… Обругала Пита жалкой трусливой бабой и прогнала. Ты, наверно, инженер с положением. Мне очень грустно, Сутойо. Не забыл еще свою глупую и несчастную Марианеллу?

Профессор писал о той Америке, которая манила Сутойо, а Марианелла — о другой, которая страшила его.

Во время нашей последней встречи молодой безработный инженер сказал с горечью:

— Вероятно, я уеду в Америку. Знаю, что меня и моих товарищей — филиппинцев и индийцев — никогда не поставят на одну доску с белыми инженерами. Будет немало обид, разочарований. Но будет лаборатория, любимое дело. Рискну. Я бы мог жениться на Марианелле, если она, конечно, не нашла нового дружка.

Я потерял из виду Сутойо. Возможно, он теперь в Соединенных Штатах. Американские власти не препятствуют иммиграции хорошо подготовленных специалистов из стран Азии. Владельцы фирм, контор, предприятий прямо заинтересованы в таком притоке дешевых «цветных» кадров. Инженер индонезиец или индиец, филиппинец или цейлонец обходится значительно дешевле, чем белый, даже если последний менее опытен и способен. К тому же американские работодатели усматривают в притоке «цветных» некий противовес американским неграм. В случае серьезного социального конфликта предприниматель рассчитывает с большим успехом маневрировать в национально пестром коллективе, противопоставляя одну национальную группу другой, препятствуя их единству. Старое золотое правило — разделяй и властвуй!