Деревенский целитель 2. Нареченная ведьма

Глава 1

Илва оттирала песком пригоревшее молоко со стенок котелка, сквозь зубы ругая и повариху, и другую судомойку, которая опять подтерла сковородки и пол одной и той же тряпкой. И теперь эта тряпка, скомканная, влажная и вонючая, покрытая клочками сырого фарша будто струпьями, валялась посреди стола — того самого, на который Илве полагалось ставить чистую посуду!

Впрочем, она успела уяснить, что здесь, в захудалом трактире на перекрестке торговых путей, не имеет смысла взывать к чужой порядочности и даже к домашним духам — Эйнар, ее бывший возлюбленный, когда-то уверял Илву в их существовании. Но его слова и убеждения, увы, не прошли испытание на прочность.

Хозяина не волновал порядок, чистота и репутация — только прибыль, а без нее он бы не остался в столь бойком месте. То, что торговцам и коммивояжерам после его харчей вскоре приходилось бежать в ближайшие кусты, было здесь скорее предметом для шуток. Особенно зубоскалили девицы, разносившие пивные кружки: впрочем, у них были причины недолюбливать гостей, которые заранее считали, что служанка идет к пиву бесплатным дополнением.

Но Илва все еще не могла отказаться от старых привычек. Ее детство и юность прошли в зажиточном доме, где главным украшением была чистота, а потом она встретила целителя Эйнара, бежала с ним и обрела пристанище на хуторе доброй и простодушной крестьянки Стины. Там тоже все радовало глаз, от свежевыбеленных стен дома до розовых кустов в палисаднике, и в мастерской Эйнара светлая аура шла рука об руку с образцовым порядком.

Пока не появилась та, кто все разрушил, — проклятая ведьма Майре, охмурившая не только Эйнара, но и прочих обитателей хутора.

Илва бежала с хутора назад в отцовский дом, невольно чувствуя себя крысой, покидающей тонущий корабль. Тогда она еще не знала, что носит под сердцем ребенка Эйнара, но по- видимому, животный инстинкт подсказал ей, что пора спасать и свою жизнь, и нечто еще более уязвимое и драгоценное.

Однако бегство лишь отдалило самое страшное — Майре явилась снова, уже со своим подручным, и они не просто украли у Илвы ребенка, а забрали все. О том, что сделал этот подонок с ней самой, Илва старалась не вспоминать. Отец после тех событий перенес удар, несколько месяцев пролежал в параличе и однажды просто не проснулся поутру. Впрочем, до этого Илва успела сказать ему много простых и пронзительных слов, более драгоценных, чем самое красноречивое напутствие духовника. И в его взгляде, мутном от болезни, но вполне осознанном, ясно читался призыв отыскать и спасти украденную внучку. И отомстить — уж смирением, которое внушала вера в Единого Бога, отец никогда не отличался…

В то же время его кончина, как-то ни ужасно, вызвала у Илвы облегчение. После потери дочери она не смогла бы долго нести еще и этот груз, тем более что прислуга разбежалась, решив, что пропахший лекарствами дом навеки проклят нечистой силой.

А что делать одной в опустевшем жилище? Илва привыкла трудиться для близких, а одиночество стало сущей пыткой: ей мерещился плач младенца, скрежет крысиных лап по полу, мерзкое хлюпанье, будто кто-то ковырялся в сыром кровоточащем мясе. Вероятно, эти уроды принесли с собой столько черной дряни, что она намертво въелась в стены, впиталась в еду, висела ядовитой пылью на слюдяных окнах.

В итоге дом пришлось продать за бесценок: молва о случившемся благодаря прислуге разнеслась быстро, и мало кто хотел жить в таком месте. Потом Илва вновь отправилась в путь и так очутилась в скверной деревушке, где люди больше пили, чем работали. Ей пришлось мыть посуду в трактире, потому что работы получше не подвернулось, будто и впрямь ведьминское проклятие легло на всю ее жизнь. А еще она таскала воду из колодца, сама подогревала ее в очаге, чтобы пальцы не одеревенели вконец, помогала служанке отмывать бар от остатков еды, табачных крошек и рвотных масс.

Днем Илве удавалось выпить пару стаканов спитого чая, оставленного кухаркой, и сжевать кусок хлеба с заветренной колбасой. А вечером она уединялась в тесной каморке, съедала свой скудный ужин и ложилась в неуютную постель. Несмотря на безумную усталость, Илве редко удавалось выспаться: порой она до рассвета металась в раздумьях, как жить дальше.

И куда податься? Больше всего манила Кесса, незнакомый, но уже ненавистный город, откуда явилась Майре. Может быть, ведьма вернулась туда вместе с ее дочерью? Илва знала, что не успокоится, пока не нападет на след, а потом либо отвоюет ребенка, либо погибнет сама. Узнать бы еще, где Эйнар!

«Нам следовало поговорить задолго до появления Майре» — примерно так сказал он Илве, когда она вспылила и заявила, что ей надоело быть просто другом и помощницей. И в самом деле, как бы сложилось, если бы они поговорили раньше?

Да, вероятно, не было бы пожара на хуторе, Стина осталась бы жива, уцелел бы отец Илвы и ее родной дом, — но зато не родилась бы и дочь. Ее Джани! Илва дала девочке священное имя, надеясь таким образом оградить ее от родового проклятия. Ведь как ни крути, Эйнар, ее отец, был колдуном с темной кровью и энергией, хоть и нашел отдушину в целительстве.

Имя не уберегло, но оставалась любовь, тоска и безумная ненависть к ведьме. В этом Илва и рассчитывала черпать силу для поисков Джани.

Внезапно ее мысли прервал визгливый возглас поварихи:

— Ах ты дрянь! Куда полезла⁈

Илва выглянула из закутка, где скребла посуду. На полу возилась местная кошка — она успела перевернуть котелок с кашей и теперь топталась в ней всеми лапами. Повариха грубо дернула кошку за загривок и почти отбросила в сторону, отчего та жалобно взвизгнула. А тетка поспешно собрала кашу с пола в совок и бросила обратно в котел, отчего у Илвы глаза полезли на лоб.

— С ума сошла? — не сдержалась она. — Ты эти помои постояльцам на стол собираешься ставить?

— А что, выбрасывать прикажешь? — пожала та пухлыми плечами. — Хозяин по голове не погладит, а они с голодухи уж как-нибудь перебьются — чай не во дворец на званый ужин пришли!

— Перебьются? Да после немытого пола хорошо, если они живы останутся!

— А ты бы лучше сама пол помыла, вместо того, чтоб жизни учить! — огрызнулась повариха и водрузила котелок на стол. Потом она куда-то отошла, а Илва стремительно вынесла котелок во двор и вылила в выгребную яму. Вернувшись и застав опустевшую посуду, повариха побагровела от злости:

— А где жратва? Ты, что ли, выкинула?

— Ничего я не выкидывала, — невозмутимо отозвалась Илва. — И вообще никакую жратву не видела: у меня своих дел по горло.

— Врешь и не краснеешь, выскочка! — крикнула повариха, так что жилы на ее лице и оплывшей шее угрожающе вздулись. — Ты эту кашу стряпала, чтоб выбрасывать?

— А ты это называешь стряпней? Крупу в воду покидала, кое-как на огне разогрела, — да в нашем доме свиней так не кормили! Соль да масло, поди, к себе в карман таскаешь?

— Ну и вали в свой дом, — хмыкнула тетка, — коли здесь что-то не нравится! Мы люди простые, никого на цепь не сажаем!

— Что за шум, а драки нету? — послышался голос трактирщика. Видимо, он выпроводил последних гостей, так как близилась ночь, и выглядел усталым и раздраженным.

— Эта белоручка наговорила мне гадостей и выбросила целый котел свежей каши в яму с дерьмом! — выпалила повариха. — А я мучилась, стряпала, чтоб все ладно было…

— Да не болтай ты, балаболка! Будто я тебя первый день знаю! «Мучилась» она, как же, — проворчал хозяин, отстранив ее и угрожающе взглянув на Илву. — А ты, девка, что-то много себе позволяешь, больно гордая! Ничего, пообломаю еще твою гордыню…

Илва почувствовала, как горят щеки, но ей хватило выдержки не отвести взгляд. А хозяин, удовлетворенно хмыкнув, добавил:

— Знаете что, курицы… Ты давай-ка проваливай отсюда, — он подтолкнул повариху к двери, — а с тобой я еще потолкую.

Тетка поморщилась: ей явно хотелось посмотреть, как хозяин поставит на место зарвавшуюся судомойку, но она не посмела возражать. Оставшись наедине с Илвой, тот смерил ее взглядом, полным презрения и упоения от собственной власти.

— Придется тебя наказать, моя норовистая кобылка, — сказал он и быстрым, тренированным жестом выхватил из брюк жесткий ремень. Затем, свернув его пополам, со всей силы стегнул по рукам Илвы, которые та сложила впереди.

Вскрикнув от боли и растерянности, Илва попятилась от него прочь, а хозяин помахал ремнем и противно хихикнул:

— Да не бойся! Как баба ты меня не интересуешь: вижу, что потасканная, залежалый товар, а я молоденьких и свежих люблю! Небось и родить успела? Сбагрила родне, а сама на поиски приключений подалась! Рассчитываешь здесь зажиточного мужика подцепить?

— Успела… — тихо произнесла Илва и от души плюнула в его лицо. На пару мгновений мужик оцепенел, потом затрясся от злости и ударил молодую женщину уже пряжкой ремня. Та угодила ей в лоб, рассекла бровь до крови, и из глаз Илвы брызнули слезы. Трактирщик, наслаждаясь эффектом, еще раз замахнулся, но вдруг его повело на ровном месте. Он еле устоял на ногах и выронил ремень.

— Что за черт! — крикнул он и опять поскользнулся.

Под ногами у него растекалось месиво, похожее на выброшенную Илвой кашу, но его было очень много, куда больше, чем в том злополучном котелке. Подгнившие доски пола растрескались, и каша сквозь щели ползла на поверхность, источая неаппетитный запах и дымясь. Трактирщик не удержался, упал в месиво руками и лицом, завыл от боли, — видно, каша сильно его обожгла.

А Илва замерла как соляной столб и смотрела на это без злорадства или жалости. Внутри был только холод смутного предчувствия, будто грядет нечто уже знакомое, виденное и непреодолимое. Потусторонние силы у нее на глазах забирали других — Эйнара, Стину, Джани, отца, — и почему-то щадили ее, но что же будет теперь? Неужели придется идти в ад вместе с этим нелепым мужланом?

Послышались шаги, над стонущим трактирщиком вырос высокий силуэт в черном плаще с капюшоном. Он вырвал ремень из его рук и стянул шею. Трактирщик захрипел, в последний раз уставился на Илву покрасневшими глазами, а затем его тело обвисло.

— Горшочек, не вари! — насмешливо произнес убийца, и отвратительное месиво стало таять, оседать, уползать сквозь щели. Вскоре на полу не осталось ни капли каши, только в воздухе висел смрад — впрочем, к этому Илва за время работы в трактире успела привыкнуть.

Наконец она осмелилась поднять глаза на незнакомца. Он чуть откинул капюшон, и в полутьме мелькнуло неестественно бледное лицо с запавшими глазами, похожее на гипсовую маску. Илва слышала на ярмарках, что где-то в далеких южных краях люди развлекаются на карнавалах в таких масках и диковинных нарядах.

Но этот пришелец явно не намеревался шутить. Он шагнул вперед, и молодая женщина смогла рассмотреть, что глаза у него маленькие, блекло-голубые, с крохотными точками зрачков. Однако в них сквозил разум, холодный и пронзительный, как лезвие бритвы, — когда-то Илва уже видела очень похожий взгляд, разве что чуть затуманенный похотью. А этот человек смотрел на нее бесстрастным взором исследователя, поймавшего редкое насекомое и еще не решившего, как с ним поступить.

— Кто ты такой? — с ужасом выдохнула Илва. — Что тебе от меня нужно?

И тут в памяти всплыло, где и когда был подобный взгляд! У того насильника, который вырвал из кроватки ее плачущую дочь и передал ту в руки ведьмы. А потом устроил дьявольскую потеху над ее телом, но это уже мало волновало Илву — все заслонила душевная боль, а потом сознание вовсе сдалось. Очнувшись, она увидела только пустую кроватку и валяющуюся на полу расписную погремушку из дерева.

Эта погремушка хранилась у Илвы в сумочке на поясе, как последний оберег связи с дочерью, средоточие ее любви и тревоги, способной защитить родное дитя на всяком расстоянии. А больше ничего не осталось, кроме души и чувств, — быть может, за ними и пришел незнакомец?

Вдобавок ко всему у ее ног валялся труп трактирщика, обезображенный и жалкий. Повариха не показывалась, другие прислужницы успели уйти домой, — значит, незнакомца больше никто не видел! Илва сообразила, что если убийца сейчас исчезнет, обвинить могут именно ее, и тогда дочь будет потеряна навеки. Кто вступится за одинокую бездомную крестьянку, над которой висит проклятье, кто ей поверит?

А пришелец, казалось, никуда не торопился, и его взгляд, к отвращению Илвы, лишал последних сил, будто выпивал их. Мысли путались, пламя гнева превращалось в золу, и она чувствовала только дикую усталость и опустошение. В конце концов, бежать было некуда: и труп, и убийца забаррикадировали дорогу, а через крошечное оконце в кухне, затянутое грязной жирной слюдой, могла пробраться разве что кошка. За пару мгновений незнакомец сократил расстояние между ними до неприличного, и Илва вдруг подумала: уж не намерен ли он сделать с ней то же, что и тот насильник?

Впрочем, что тут удивительного? Похоже, у некоторого сорта мужчин такая мысль сама собой рождалась при взгляде на безоружную и беззащитную женщину, вне зависимости от ее красоты.

Несмотря на страх, Илва нашла силы, чтобы брезгливо усмехнуться, и незнакомец вдруг спокойно произнес:

— Ну что же, Илва, посмеемся вместе.

И прежде чем девушка успела что-то ответить, перед ее глазами полыхнуло синевато-сизое пламя, вырвавшееся из-под век таинственного убийцы. В его собственных глазах больше не было ни зрачка, ни белка, они превратились в бесплотные огни вроде тех, что блуждают в дремучих лесах и на болотах. И теперь эти огни прожигали Илву изнутри, будто ей в горло вливали расплавленный металл.

Не в силах даже охнуть, Илва пошатнулась и стала оседать на пол. Попутно она задела локтем какую-то утварь, и та с грохотом рассыпалась, но никто больше не явился на шум. Почему-то именно эта мысль, такая нелепая в свете всего происшедшего, мелькнула последней в ее истомленном рассудке, и Илва почти с благодарностью приняла наступившее забытье.

Неизвестный в плаще быстро проверил, на месте ли деревянная игрушка, затем подхватил бесчувственную молодую женщину на руки. Грубый башмак соскользнул с ее ноги и остался валяться на засаленном полу. От него уже не было никакой пользы, как и от всего этого завшивленного трактира.

С Илвой на руках незнакомец отправился к выходу, переступив через труп хозяина, затем миновав распахнутую дверь в каморку. Там у порога распласталась повариха, еще дышавшая и уставившаяся в потолок остекленевшими глазами. Но воздуха и сил в ней оставалось совсем немного.

Во дворе он затащил Илву на спину большого белоснежного коня, невероятно мощного и красивого. Крепко держа женщину перед собой, похититель потянул за узду, и конь охотно пустился вскачь. Из-под его копыт отчаянно брызгала рыхлая от недавнего дождя почва, будто проливала по кому-то слезы.