Деревенский целитель 2. Нареченная ведьма

Глава 9

Первые дни «обучения колдовству» показались Илве не слишком трудными, но определенно странными. Ее радовало, что служанки больше не лезли с поучениями и равнодушно делали свою работу, Гуннар не показывался на глаза, а из хозяев никто не вел себя так, как покойный трактирщик. Но тоска по дочери и желание ее найти порой вспенивали глухую злость против размеренного быта в резиденции. Ведь знатному семейству было некуда торопиться, Джани требовалась им лишь как инструмент — нужный, но не бесценный.

Для Илвы же она по-прежнему оставалась ребенком — родным, беззащитным, оторванным от средоточия тепла, любви, живой энергии. И еще памятью об Эйнаре, которая день ото дня становилась все более светлой и бесстрастной, очищенной от обид.

Но этими мыслями Илва не делилась даже с Видисс, которая продолжала общаться с ней больше других. После завтрака девушки каждый день шли работать в оранжерею, и это были приятные для Илвы часы. Она с юности любила трудиться на земле, и копошащиеся в каждом ее комке миллионы крохотных организмов казались девушке такими же тайнами вселенной, как людские судьбы. Видисс однажды заметила то ли с восхищением, то ли с тенью зависти:

— Ты просто сияешь, когда возишься с цветами, Илва! Щеки розовеют, глаза горят, — ни дать ни взять, будто влюбилась!

— Просто они делятся со мной своей энергией, в благодарность за заботу, — уклончиво ответила Илва с улыбкой.

— Меня они почему-то так не благодарят, — заявила внучка колдуньи и поджала губы.

В оранжерее они обычно трудились до полудня, а затем шли обедать. Это время напрягало Илву еще сильнее, чем завтрак, во многом потому, что ферра Агнета взяла на себя ее обучение манерам. И разумеется, умение вести себя за столом, знание изысканных блюд, десертов и даже вин стояло на первом месте.

— Запомни: деревенщину выдают не черты лица и не цвет глаз, а поведение, — отрывисто говорила Агнета, не удосужившись хоть раз назвать Илву по имени. — Ты будешь присутствовать на званых ужинах и театральных премьерах, составлять компанию ферре Изунэрр и здороваться с почтенными персонами. И твои враги могут однажды там оказаться! Если даже ты изменишь внешность, но будешь путать вилку и нож — они легко тебя узнают, но если усвоишь эту науку, о лице и прическе не придется тревожиться. Они ни за что не поверят, что ты — это ты!

Последнее слово прозвучало с откровенной желчью. Видисс поморщилась, а старшие члены семьи невозмутимо продолжали есть. Но Илву что-то подхлестнуло, и она произнесла, пристально взглянув и на Агнету, и на ее мать:

— Значит, мои враги здесь тоже считаются почтенными персонами?

— Агнета хотела сказать совсем другое, Илва, — отчеканила ферра Изунэрр, холодно взглянув на дочь. Но та лишь брезгливо дернула губами и после обеда повела Илву в большую гардеробную, чтобы рассказать о местной моде и особом «языке платьев» у знатных колдуний. Едва взглянув на ряды атласных и шелковых одеяний, колышущихся на вешалках подобно волнам или огню, Илва мысленно вздохнула, — учеба грозила растянуться на много дней, да еще с такой наставницей.

Вдобавок Агнета принесла Илве списки знатных людей Йосса-Торнеа и велела все вызубрить. На ближайшем званом вечере, приуроченном к юбилею Первого колдовского совета, семья намеревалась представить ее как ученицу из шаманского семейства Маа-Лумен — такую молодежь иногда присылали в Юмалатар-Саари, чтобы обменяться знаниями и наладить связи между краями. Поэтому Илве предстояло держать в голове и собственную легенду, и сведения о других гостях, наверняка сдобренные порцией фальши. А ей по-прежнему милее всего были поношенные рабочие штаны и рубаха, как и правда, сказанная в лицо.

Зато вечером Илва могла немного отдохнуть, а точнее — углубиться в выдержки из книги, которые понемногу складывались во что-то осознанное и страшное. Закрыв дверь, завесив окно, разведя мирно потрескивающий огонь в камине, она чувствовала себя девочкой, которая завороженно слушает мрачные сказки.

Илва и прежде слышала о том, что следы нечистого духа можно распознать по ряби на воде, неожиданно запотевшему стеклу, лесным былинкам, застрявшим в паутине, засохшему яблоку или раскрошившемуся хлебу. Скисшее молоко или мед, покрывшийся коркой, свидетельствовали о том, что домашний дух не желает принять угощение и тем более звать в жилище своих лесных друзей. Но в книге говорилось, что он сам решает, подать человеку эти сигналы или нет. Можно постараться завоевать его благосклонность, но последнее слово всегда остается за потусторонней силой.

И почти ничего не удалось выяснить о таких случаях, когда дух переступает порог как захватчик, показывая свое антропоморфное обличье и превосходство в силе. Илве это казалось проклятием, семейству ферры Изунэрр — чуть ли не привилегией. Где же пряталась истина? Это было необходимо спросить у кого-то третьего, и неожиданно на помощь пришла ферра Бергдит, хранительница книг.

Если Видисс была в добром расположении духа, девушки вместе ехали в город и заходили в библиотеку. Все чаще внучка колдуньи оставляла спутницу там, чтобы пройтись по ювелирным или галантерейным лавкам. Но Илве не приходилось скучать: ферра Бергдит показывала ей магические книги, не предназначенные для всеобщего обозрения, и девушка проводила за чтением больше часа. Библиотекарша вышивала бисером в своем кресле, а затем варила кофе в закопченной турке и угощала Илву рассыпчатым печеньем, которое пекла сама. Она не позволяла девушке забирать книги с собой или что-то списывать, но ту радовала и такая помощь. Илва с удовольствием предпочла бы, если ферра Изунэрр отпустила ее из резиденции и отдала библиотекарше в помощницы, но пока на кону была жизнь дочери, об этом не стоило и мечтать.

— Твой Эйнар, вероятно, был очень славным парнем, — заключила однажды ферра Бергдит. — Жаль, что Маа-Лумен лишилась такого целителя! Но именно подобные ему, увы, часто оказываются легкой добычей для колдунов-пожирателей.

— Как вы сказали? — удивилась Илва.

— Ну, это ведь почти то же самое, что жрецы, — печально улыбнулась женщина, — только переступившие черту. Потому я и хочу предостеречь тебя, Илва: слишком близкое общение с духами рано или поздно превратит любого колдуна в такого пожирателя! Если, конечно, он и вовсе не сгинет, как твой возлюбленный.

— Почему вы думаете, что Эйнар погиб? Я ни разу не слышала, будто его тело найдено, а в наших местах слухи разносятся быстро! — горячо возразила Илва. — Зато есть свидетели, знавшие, что после пожара на хуторе Эйнар некоторое время жил у старухи-соседки. Вот куда он пропал после этого — никто не знает…

— И скорее всего не узнает, девочка, если даже лапы Гуннара до него не добрались!

— Да кто он такой, этот Гуннар? — настороженно спросила Илва.

— Преданный цепной пес ферры Изунэрр, хотя в колдовстве он, вероятно, даже сильнее ее. Он появился незадолго до того паломничества, после которого наша дружба почти сошла на нет. И по слухам, расчищал для нее территорию весьма грязными способами.

— Ну, о его способах я уже имею представление! — мрачно усмехнулась Илва. — Но знаете, мне не дает покоя это паломничество: я то и дело слышу о нем то от Видисс, то теперь от вас! А теперь выясняется, что и Гуннар к нему как-то примешался! Что же там произошло, если ферра Изунэрр так изменилась?

— Вероятно, то, от чего я предостерегаю сейчас тебя, девочка, — вздохнула ферра Бергдит, — она потеряла душу, скормила ее демонам. Человек без собственной души всегда энергетически голоден и начинает питаться другими людьми. Некоторые охотно принимают такую участь, другие предпочитают умереть, чтобы не вредить никому. И мне кажется, твой Эйнар выбрал бы именно второе.

Женщина ласково положила руку на плечо Илвы, и та невольно расплакалась. Но эти слезы, горячие и живые, принесли ей долгожданное облегчение. Было немного стыдно за проявленную слабость — на Кюльменском заливе женщинам полагалось скрывать свои чувства, будто слезы могли затушить пламя домашнего очага. С годами матери и бабушки семейств в Маа-Лумен превращались в ходячее подобие идолов, изображающих Хранительницу Мироздания, и даже морщинки на их лицах напоминали трещины на дереве и камне. Поэтому им кланялись на празднествах, говорили высокие речи, целовали руку, но никогда не жалели.

А любил ли их кто-нибудь?..

Ферра Бергдит почти ничего не рассказывала о своей молодости, но явно понимала чувства Илвы без слов — судьба северной женщины была повсюду одинакова. Одни возводили дома из шкур, другие ткали полотно и доили коров, третьи ждали своих мореходов у берега, четвертые искали волшебные травы для жрецов, но по большому счету все были опорой, фундаментом, скалой, от которых ждали лишь твердости и постоянства.

И лишь изредка доводилось хотя бы поплакать на плече у той, кому не требовалось ничего объяснять. Библиотекарша погладила Илву по голове, и та тихо сказала:

— Знаете, никто еще, кроме вас, не сожалел об Эйнаре. По-моему, семья ферры Изунэрр вообще не видит в нем человека — только племенного быка, который помог родиться их наследнице! И им плевать, жив он или нет…

— Я понимаю тебя, девочка, и тебе давно стоило излить эту боль. Но теперь береги себя! Уж поверь: Эйнар бы не хотел, чтобы ты рисковала своей душой.

Ночью после этого разговора Илва долго маялась без сна. Она понимала все доводы доброй женщины, но казалось, что ее душа уже несется по сильному течению, которое нельзя остановить. Можно только научиться жить бок о бок со студеной водой, острыми камнями, порогами и водоворотами, поджидать их в любую минуту и бросать вызов. И вряд ли библиотекарша этого не понимала, иначе зачем бы ей потворствовать Илве в изучении колдовской науки, против правил, установленных феррой Изунэрр?

А значит, у нее есть первый настоящий союзник, не такой могущественный, как Гуннар, не такой близкий к хозяйке, как Видисс, но искренний. Кроме того, ферре Бергдит, похоже, было нечего терять, кроме этого уютного книжного заповедника. Именно такие люди, судя по небольшому опыту Илвы, оказывались самыми надежными.

Когда же Илва наконец уснула, ее до рассвета преследовали странные видения. Она будто пребывала сразу в двух телах и измерениях — одна лежала на постели, беспомощная, придавленная невидимой тяжестью, задыхающаяся, а другая глядела на свою измученную копию через стекло, залитое потоками дождя. У этой другой Илвы мокрые волосы разметались по обнаженным плечам, щеки лихорадочно пылали, неприкрытая грудь, вся в дождевой влаге, трепетала в такт движениям безумного танца. Босые ноги поднимали бурю в лужах с каждым прыжком и поворотом, на руках звенели браслеты из бусинок и морских раковин. Единственной одеждой служила тонкая юбка с высоким разрезом, облепившая мокрое тело. И дождливый город взирал на его красоту множеством глаз.

Полупрозрачные гибкие силуэты наблюдали за Илвой с черепичных крыш, уличных фонарей, деревьев в городском парке. Одни будто пребывали в расслабленной дреме, другие разглядывали пляшущую деву и похотливо ухмылялись, третьи шутливо плескали водой ей в лицо и она отзывалась беззаботным грудным смехом.

И лишь прежняя Илва, прикованная к постели неизвестной силой, взирала на танцовщицу с горечью и обреченностью. Дождь стихал, небо угрожающе чернело, и вскоре в многочисленных лужах отражался серебряный свет луны, который сводил с ума городских демонов. Они срывались с крыш и деревьев, совершали огромные прыжки, неслись к растерявшейся деве, раскинув когтистые руки, а из их жадных чувственных ртов текла слюна, окрашенная кровью. Они хотели ее, но не как женщину и любовницу. Проблески разума исчезли, уступив место дикому необузданному голоду, первобытной ярости, которая не ведала пощады. И ей было некуда бежать, везде царила темнота, вода и осколки лунного сияния, для которых неопытная дева была лишь одной из многих.

В этот же вечер Видисс сидела в баре одна — Илва снова отказалась составить ей компанию и попробовать знаменитые на весь город настойки. И главное, ради чего? Ради скучающей старухи-библиотекарши, ее сонного бормотания и пыльных фолиантов! Порой Видисс казалось, что в ее молодом теле заперта такая же унылая одинокая тетка, как ферра Бергдит.

Нет, Илва по-своему ей нравилась и по крайней мере разбавляла тягостную обстановку дома, похожую на остывшую слипшуюся кашу. Видисс было слишком одиноко в семье: бабка жила своими заклинаниями и артефактами, дед — дремотой и редкими визитами в Колдовской совет, мать — меланхолией и молодыми мужчинами, которых приводила раз в месяц и на сутки закрывалась с ними в своем будуаре. О Гуннаре и слугах не стоило и говорить. Дикарка из Маа-Лумен была хотя бы живым существом, в отличие от этих кукол в человеческий рост, внутри набитых трухой.

Но Видисс влекла совсем иная жизнь, полная свободы, красок, вызова и опасностей. Путь ведьмы казался ей похожим на путь охотника, входящего в лес не только с оружием, но и с молитвой. Не от страха, а от договоренности с природой о предстоящем честном состязании. Ведь давным-давно дед возил ее с собой на охоту, и она знала, что оружие способно на многое, но и лес полон ловушек и тайн, которые подчас могут оказаться смертоносными! Это совсем не то, что забить беспомощную корову или свинью на хуторе, как делали предки Илвы.

И тем не менее бабка нацелилась сделать преемницей ее дочь, бестолкового глупого младенца, из которого еще неизвестно что вырастет, а не родную внучку, с которой они когда-то жили душа в душу! Что только на нее нашло? Порой Видисс хотелось, чтобы Илва исчезла и все стало по-старому — до паломничества.

Но таких чудес еще никто не мог творить даже в Первом колдовском совете всемогущего Юмалатар-Саари. А может, и на далеких южных землях.

— Чудеса бывают, фейрен колдунья, — вдруг донесся до Видисс приятный бархатный голос. Высокий блондин в черном сюртуке стоял рядом с ее столиком, небрежно держа рюмку с настойкой темно-медового цвета. Улыбнувшись ее замешательству, он спросил:

— Не возражаете, если я сяду напротив?

Видисс была изрядно ошарашена, но пронзительный взгляд его светлых глаз, необычный и почему-то знакомый, так завораживал, что она невольно кивнула. Незнакомец присел и подвинул рюмку к ней:

— Позвольте вас угостить! Мне показалось, что вы в скверном настроении, будто кто-то не оправдал ваших надежд. Неужели возлюбленный не пришел на свидание?

— И да, и нет, — смущенно промолвила Видисс. — Благодарю вас, но с чего вдруг такое внимание?

— Здесь нечасто бывают столь знатные колдуньи, — заметил мужчина, кивнув на ее фамильный амулет. — Я полагаю, что ваша семья из такого круга, где не принято ходить в заведения для простых смертных. Что же привело сюда вас, да еще без компании?

— У моей семьи свои порядки, — вздохнула Видисс. — Мне просто хочется порой глотнуть воздуха, пусть и пропитанного табаком и спиртом. Всяко лучше, чем у нас дома…

— Знакомо, — усмехнулся блондин. — Но все-таки будьте осторожны: в табачном дыму и хмельных испарениях легко заблудиться, особенно столь юной деве.

— Да вы, похоже, и сами не из простых! Почему же я никогда вас не встречала? Наша семья знакома со всеми именитыми колдунами Юмалатар-Саари!

— Я родом из других мест и нахожусь здесь проездом. Меня пригласили на юбилей Первого колдовского совета.

— Неужели? И кто же вы такой?

— Мое имя Каэтан, я служитель Песчаной Церкви в краю Хие-Лааттиа, — сказал блондин и протянул ей черную визитную карточку с серебряными буквами. — А что вы расскажете о себе?

— Меня зовут Видисс, мой дед верховодит в колдовском совете. Хотя по правде говоря, чаще он уже просто дрыхнет на собраниях, а все решения принимает бабушка, и члены совета слушаются только ее.

— Что же, так бывает чаще, чем принято считать, — заметил Каэтан. — Но ваша бабушка, видимо, очень мудрая дама, если ее супруг верит в свое верховенство.

— Ну да, на предстоящем юбилее он вновь будет с удовольствием тонуть в льстивом меду! А она — делать вид, что так и надо. Я бы предпочла остаться дома, но это наверняка вызовет скандал, — развела руками Видисс.

— И не нужно, — улыбнулся Каэтан, — я буду рад скрасить вам досуг! Мне тоже скучно на торжественных вечерах, а значит, мы найдем о чем поговорить.

— О, это уже похоже на свидание! — шутливо заметила девушка.

— Почему нет? Надо же с чего-то начинать, когда люди нравятся друг другу! — невозмутимо отозвался Каэтан. Прищурившись, он указал на рюмку с настойкой:

— Вы до сих пор не притронулись! Боитесь? Обижаете меня недоверием?

— Не знаю, — растерялась Видисс. Взгляд мужчины пугал ее и в то же время затягивал, голос обволакивал подобно янтарю, и она уже не могла его ослушаться. Пригубив настойку, она почувствовала, как внутри разливается щекочущее тепло, и Каэтан одобрительно кивнул.

— Вот и умница, Видисс! Может быть, перейдем на «ты»?

Девушка безмолвно опустила ресницы, толком не понимая, что с ней творится. Сочтя это за согласие, Каэтан взял рюмку и тоже сделал глоток.

— Так что же, ты согласна продолжить наше знакомство на юбилее?

— Да, — тихо сказала Видисс. — Только не показывайся на глаза моей семье: не хочу, чтобы они лезли в мои личные дела…

— Разумеется! Я очень рад, что ты так сказала, — отозвался Каэтан. Протянув руку через столик, он коснулся ее пальцев — его рука была жесткой и холодной, Видисс чуяла какую-то странность в его ауре, но не отстранилась, и холод так же приятно кольнул ее кожу, как до этого настойка ласкала нутро. Тревожная сладость расползалась по всему телу, завязываясь в тугой клубок в самом нежном и скрытном месте. Видисс никогда не замечала этого за собой при будничном мужском прикосновении, и такая стремительность испугала ее, всколыхнула задремавший рассудок.

— Кто ты? — вырвался сбивчивый неуверенный шепот.

Каэтан удовлетворенно кивнул и промолвил:

— Не все сразу, Видисс. Пусть у нас останутся маленькие тайны не только от твоей семьи, но и друг от друга.