Деревенский целитель 2. Нареченная ведьма

Глава 16

До объявления новой верховной жрицы оставалось еще несколько дней, но Майре не терпелось примерить на себя новый образ. Она никогда не питала страсти к нарядам, украшениям и атрибутам власти, но сейчас под ними таилась основа, достойная роскошного обрамления. Традиционный костюм уже был готов и ждал своего часа на вешалках у окна. Майре закрыла ставни, как всегда в преддверии песчаной бури, в комнате горело несколько свечей, и убранство мерцало подобно уголку звездного неба.

Наряд верховного жреца, как мужской, так и женский, включал в себя широкую пелерину из черно-золотой парчи и белые тонкие шаровары. У мужчин пелерина надевалась на обнаженный торс, а женщины прикрывали грудь и живот золотистой кисеей.

Но главными символами власти были амулеты из желтовато-зеленых камней, которые здесь назывались оливионами, и татуировки на плечах и руках — шрамы на коже не заливались краской, а насквозь прошивались золотыми нитями, причем каждому жрецу полагался свой узор.

Майре уже решила, что ее вышивка будет повторять отпечаток ладони Лауме. Накануне она смазала ручку девочки темной краской, приложила к листу бумаги, и теперь тот стоял на туалетном столике, как венец всех творений, мечтаний и радостей ведьмы. Та никогда не забывала, из каких низов выбралась и как страстно желала получить все, что не досталось ее собственной бестолковой матери.

«Тебе не придется через все это проходить, — мысленно сказала Майре, подойдя к кроватке Лауме и коснувшись ее макушки. — Отныне следы твоих ручек навсегда останутся на моей коже, а к тебе взамен перейдет этот край. Может быть, и не только он. Я подам тебе пример, которому должна следовать истинная колдунья, и когда-нибудь ты поймешь меня»

Последние слова скользнули в ее уме незваной холодной змейкой. Неужели она все-таки сомневалась? Или просто боялась, что наследие смертной женщины сохранится в Лауме, и та не оценит по достоинству ее стремлений? Ведь у невежества сильные корни, выкорчевывать их приходится долго и тяжко, а еще труднее посадить и вырастить на их месте что-то новое.

Может быть, эти мысли стали одолевать из-за исчезновения Кэя? Проклятый инкуб больше не объявлялся и не отвечал на зов с тех пор, как она сообщила о своем назначении и предупредила, что ради дочери пойдет на крайние меры.

Неужели он решил сам разорвать их связь, казавшуюся незыблемой с юности Майре? Или просто переметнулся к более свежей и неискушенной Видисс, решив выпестовать новую жрицу?

«Впрочем, стоит ли об этом думать? — рассуждала колдунья. — Кто он, в конце концов? Голем, созданный высшими силами по людскому образу и подобию, исполняющий службу посредника и глашатая, а думает о себе невесть что! Со своей главной проблемой я справлюсь и без него, благо спроваживала в междумирье людей куда умнее и крепче этой Илвы!»

Но Майре никак не могла отогнать странную ноющую боль глубоко внутри. Ту, которой не было ни от смерти матери, ни от нападения насильников в Маа-Лумен, ни от потери собственного ребенка, погибшего в утробе. И еще страх — если уж рядом нет вечного и преданного Кэя, на что вообще можно положиться?

И что он там толковал про душу?

Против воли Майре потянулась за шкатулкой, в которой хранился зачарованный кристалл. Он чувствовал ауру наподобие приборов, которыми в домах Кессы измеряли чистоту воздуха. Это вошло в обиход с давних пор, когда сгорела большая текстильная фабрика и множество горожан отравилось ядовитыми испарениями, а у некоторых серьезно пострадало зрение и легкие.

Сжав кристалл в кулаке и уставившись на блики магического сияния, Майре вообразила свою душу таким городом, полным контрастов, красоты и грязи. Когда-то она и прижилась в Кессе потому, что узнавала в ней себя, такие же противоречия кипели внутри Майре, соединяясь то в схватке, то в страстном объятии, и она ни от чего не желала отказываться.

Но сейчас картина не желала соединяться, упорно распадалась на хаотично разбросанные штрихи, которых Майре не любила ни в искусстве, ни в жизни. Под слоем парадной изысканности проступал снег, лед, мертвая почва, служившая хранилищем для сырого мяса. Ни на что иное она не была пригодна… как и сама Майре?

Колдунья почувствовала, как сбилось дыхание, судорожно сглотнула и выронила кристалл. Кое-как взяв себя в руки, она вышла из комнаты, чтобы не потревожить Лауме, и бросилась к большому зеркалу, такому же мутному от времени, как этот артефакт. В нем отражалась красивая от природы женщина, с бледным искаженным лицом, запавшими глазами и мутным взглядом, которые не могли скрыть никакие наряды и украшения.

Когда она стала такой? С исчезновения Кэя или давным-давно? Просто не заметила этого, одержимая любовью к Лауме и жаждой колдовской власти…

— Это все неважно, — прошептала Майре, отгоняя тень предательских мыслей. — Дочь и не видела меня иной, а тех, кто видел, рядом больше нет. Значит, все к лучшему…

К подземной дороге Илве и Терхо пришлось спускаться по длинной лестнице, освещенной ровным голубоватым сиянием. Наконец они очутились в большом коридоре, который был полностью залит этим светом, и даже лица друг друга казались мертвенно голубыми. Подойдя к краю большого каменного утеса, они услышали шум тяжелых колес, который неотвратимо приближался. На миг Илве вновь стало страшно, что подземелье навсегда их захватит, и вдобавок она заметила, как побледнел Терхо.

— Что с тобой? — спросила она, сжав руку спутника.

— Эта дорога напоминает мне тоннель, в котором ютились мы с Эйнаром, — проговорил он. — В нем прятались чудовища, порожденные нашими собственными кошмарами, и однажды он спас меня от них. Но кто знает, вдруг они добрались до нас и теперь?

— Нет, нет, этого не может быть! — отчаянно помотала головой Илва. Разумеется, ему слышалась в ее словах отнюдь не вера, а первобытный ужас перед маячившей бездной, когда позади остается лесной пожар. Но все, что он мог сделать, — это подбодрить девушку ответным рукопожатием.

Наконец перед ними появился транспорт с большими колесами и гладким металлическим корпусом, испещренным мерцающими голубыми полосками. Небольшие окошки светились изнутри холодной белизной, будто вместо стекла были затянуты льдом. Двери транспорта раскрылись сами собой, и Терхо, сцепив зубы, шагнул вперед. Илву он крепко придерживал за руку.

Внутри оказались ряды деревянных скамеек вдоль голых стен, и на них сидели другие люди, непохожие на духов или призраков. Это немного успокоило молодую пару, и они нашли себе место чуть поодаль. Терхо взялся проверять мешок с оружием, а Илва вновь нащупала в кармане драгоценную погремушку, которая теперь все время была теплой. Библиотекарша объяснила, что спокойное, умеренное тепло означает, что дочь жива и в безопасности, а вот сильный жар предупреждает об угрозе.

— О чем ты сейчас думаешь, Илва? — осторожно спросил Терхо.

— Честно говоря, я очень боюсь за ферру Бергдит, — призналась она. — Если колдунья уцелела при пожаре и обо всем догадалась, то ей несдобровать! Этот Гуннар камня на камне не оставит от библиотеки, а может быть, и прикончит ее, как того трактирщика…

Терхо не знал, что ответить, и Илва горестно добавила:

— А с Видисс что будет? Она же славная девчонка, просто попала под влияние бабки — если это вообще ее бабка! — а затем и демон ее одурманил, внушил ненависть ко мне. Да, ты был прав, это наверняка тот самый спутник Майре… Но если он так быстро меня нашел — значит, и теперь может за нами следить?

— Ну, я немного знаю повадки духов, Илва: если он отыскал тебя и до сих пор не убил нас — значит, и не собирается этого делать в ближайшее время. Похоже, у него какая-то другая цель.

— Какая?

— Да какая угодно, они существа капризные и непредсказуемые! Вплоть до того, чтобы просто поиграть, — пожал плечами Терхо. — По крайней мере, сделанного прежде он не повторит.

— То есть, не помешает мне вернуть дочь? — недоверчиво спросила Илва.

— Духи непредсказуемы, но обычно умеют проигрывать достойно и отступать, если уж человек смог их превзойти. В отличие от нас самих, — усмехнулся Терхо. — Однако к тебе это не относится, Илва, ты замечательная девушка. Даже сейчас беспокоишься о других, хотя на кону спасение дочери!

— Тебе это кажется странным?

— Да, я редко задумывался о других людях. Может, потому, что был ребенком, угодив в междумирье, и там надолго задержался в этом состоянии. Дети всегда эгоистичны, а меня просто выплюнуло во взрослую жизнь, без всякой подготовки. И первым делом я совершил поступок, о котором почти никому не говорил.

— Даже Эйнару?

— О нет, он все знает, — возразил Терхо, — и даже принимал в этом участие! Но раз его здесь нет, я расскажу за нас обоих.

Илва выжидающе посмотрела на него, и он продолжал:

— Вскоре после возвращения и инициации у духов я встретился с девушкой, которую знал с детства. Ее отец, по моим подозрениям, поджег курятник, в котором погибли моя бабушка и сестра, а я уцелел по чистой случайности. Она меня, разумеется, не узнала, зато после зачарованного зелья и ночи любви рассказала мне, что отец сознался в этом преступлении. Но они всей семьей решили молчать, а он с каждым годом все больше пил и зверел. Девушка была похожа на тень, душа в ней еле держалась, и мне даже стало ее жалко. Поэтому я слегка изменил свой первоначальный план: предложил ей сбежать со мной в Северный Город и навсегда забыть эту семейку. Она отказалась, обвинила меня во всех смертных грехах, и тогда я смазал ей губы кровью убитого отца.

— Что? — тихо проговорила Илва. — Это ты его убил?

— Нет, убил Эйнар по моей просьбе. Тогда была тяжелая ночь для всех двоедушников, их звериная ипостась набирала силу и подавляла разум.

— А что потом было с девушкой?

— Не знаю! Вряд ли ее всерьез обвинили в убийстве, но и оставаться в семье, где был культ папаши, она не могла. Скорее всего ушла в монастырь: наложить на себя руки ей бы не хватило духу.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Тогда мне было больно, хотя об этом знал только Эйнар. Я чуть не увлекся этой девушкой по-настоящему! Ее кротость, смирение, уязвимость казались такими чистыми и непохожими на всю мою колдовскую жизнь, что на пару мгновений я готов был все бросить, зажить как простой человек и навсегда стереть из памяти кошмары в междумирье. Хотя Эйнара я бы, конечно, никогда не забыл…

Терхо помолчал и добавил:

— Но оказалось, что это вовсе не чистота, а трусость и покорность, пропитавшая до кончиков волос. Если бы я грубо взял ее, а потом также силой забрал из отцовского дома — словом, был бы таким же зверем, как этот пьяница, только молодым и здоровым, — тогда бы она, вероятно, мне доверилась. Но я стал действовать по-хорошему, а подобные девки такого не прощают. Им невыносимо, что на свете есть мужчины, которые целуют, а не колотят, и женщины, для которых это нормально.

Взяв Илву за руку, которую та неподвижно держала на коленях, Терхо произнес:

— Ты теперь отвергнешь меня?

— Нет, — заверила Илва. — Я уже понимаю, что обращение к колдовству необратимо меняет людей, и могу лишь принять это — или не принимать…

— Значит, ты меня уже приняла?

— Скоро я дам тебе ответ, Терхо, — сказала Илва и прикоснулась губами к его теплой щеке, на которой успела пробиться золотистая щетина. Это был легкий, бережный, почти родственный жест, но Терхо по-мужски быстро растолковал заложенное в нем обещание.

— Только почему ты решил признаться? Мог бы промолчать, и я бы никогда не узнала!

— Потому что ты этого заслуживаешь, и я не хотел морочить тебе голову, как Майре делала с Эйнаром.

— Спасибо, — улыбнулась Илва, и оставшуюся часть пути они в основном молчали. Она опустила голову на его плечо, и размеренный стук колес почти убаюкал обоих.

Но наконец транспорт остановился, двери вновь распахнулись, и Терхо с Илвой пришлось покинуть его теплое нутро. Они вышли на такой же утес, как в Йосса-Торнеа, только засыпанный песком. И стоило им сделать несколько шагов, как Илва испуганно вскрикнула — песок перед ними вздыбился, завибрировал, и из него выпрыгнула большая золотисто-черная ящерица.

— Ах ты скользкая чертовка! — воскликнул Терхо, когда та хлестнула по их ногам длинным хвостом. Затем ящерица подпрыгнула, изогнулась в воздухе и превратилась в стройную девушку со смуглой кожей и черными косами, в которые были вплетены золотые бусинки. Одежду ей заменяли чешуйки, то ли нарисованные на теле какой-то неведомой краской, то ли пришитые прямо к коже.

Встав на ноги, девушка лучезарно улыбнулась остолбеневшим путникам. Зубы у нее тоже были как у ящерицы — мелкие и очень острые, но почему-то это не показалось Илве уродливым или отталкивающим.

— Что вам угодно в Хие-Лааттиа, чужеземцы? — напевно спросила она.

— Мы молодые колдуны из Юмалатар-Саари и прибыли сюда почтить память умершего Верховного жреца Песчаной Церкви, — сказал парень по совету ферры Бергдит. — Меня зовут Терхо, а это моя невеста Илта.

События такого рода были открытыми для колдунов любого возраста и ранга, поэтому дева-ящерица кивнула и жестом предложила им следовать за ней. Теперь им не пришлось брести по лестнице: провожатая усадила молодых людей в просторные качели, укрепленные на толстых канатах, устроилась рядом, и по ее сигналу те стали плавно подниматься к вершине песчаной горы. Илва невольно ахнула и прижалась к Терхо, чувствуя не только испуг, но и почти детский восторг от высоты и приключений.

— Похоже, это очень красивый край, — сказала она, когда качели остановились и дева помогла им сойти на землю.

— И очень опасный, — заметил Терхо. — Поэтому мы либо вернемся домой с тем, что ищем, либо не вернемся вообще. Ты к этому готова?

Илва безмолвно кивнула, и они последовали за провожатой по вязкой немощеной дороге. С непривычки ноги проваливались в песок, из которого торчали сухие стебли, гладкие камни и какие-то диковинные колючие растения. Тут и там попадались брошенные шкурки ящериц и змей, в воздухе пахло углем, человеческим по́том и какой-то парфюмерией. Вскоре показались и жилые дома. В основном они были приземисты, крепко сбиты и окрашены в пастельные тона — бежевый, кремовый, серый, кофе с молоком. Ни одного палисадника или цветника: похоже, на этой почве ничего не росло, и жители покупали всю провизию и пресную воду в других краях. Зато многие дворы были украшены скульптурами зверей, птиц и фантастических существ.

— Там находится наш храм, — произнесла дева-ящерица, указывая на самое высокое здание чистого песочного цвета, окруженное яркими цветными огоньками. — Вас поселят там же, где живут младшие служители, а взамен вы будете им помогать. Но если вы переступите порог храма с дурными мыслями и намерениями — песок закопает вас заживо при первой же буре!

От этих слов Илва невольно поежилась, но тепло погремушки придало сил — Джани действительно была где-то рядом, и ради этого стоило бросить вызов и песку, и его обитателям. Только теперь Илва чувствовала еще и запах ароматического масла, которым когда-то пользовалась Майре. Эти терпкие нотки она запомнила еще с первой ночи, когда Эйнар пошел в комнату ведьмы: они будто въелись в его кожу, волосы и одежду, вызывая у Илвы приступы тошноты.

Но сейчас она не ощущала испуга, а скорее приняла это как неприятную, но ожидаемую закономерность. Разумеется, если Джани здесь, то и Майре должна быть где-то рядом. Но ведьма с седыми прядями больше не была кошмаром Илвы, а скорее препятствием, которое нужно обойти, заразой, от которой предстоит найти нужный ингредиент.

Терхо будто прочитал ее мысли и одобрительно кивнул.

— Вот теперь ты становишься истинной колдуньей, Илва! Не дай почувствовать свой страх и боль. Ферра Бергдит предупреждала, что жрецы мертвого мира питаются им, как и его демоны.

Наконец их привели в небольшой домик, где обоим удалось помыться с дороги и поесть. Молодые жрецы отвели гостям маленькую комнату с белыми стенами, низким круглым столом, большой периной на полу и расшитыми подушками, которые здесь заменяли стулья. По всем углам стояли глиняные сосуды с пахучими растениями. Один из жрецов велел опустить ставни к вечеру: ночью ожидалась сильная песчаная буря.

— Это опасно? — спросила Илва.

— Нет, если будете соблюдать правила, — сказал юноша. — Меня зовут Нэйх, я племянник Верховного жреца, которого вскоре будут чествовать последний раз, а затем приветствовать его преемника. Если вам что-то понадобится, вы найдете меня в храме или в соседней постройке, где под окнами стоит жертвенная жаровня. Завтра вам расскажут о новых обязанностях, а пока отдыхайте и присматривайтесь.

После этого Нэйх вышел, и Илва, вздохнув с облегчением, опустилась на одну из подушек. Оба разулись, а Терхо вскоре стянул и рубашку — в комнате было так жарко, что после недавнего мытья на теле вновь выступил пот.

— Ты хочешь спать? — спросил он, не оборачиваясь.

— Сейчас вряд ли получится: слишком много впечатлений, — призналась Илва. — Да и к этому воздуху нужно привыкнуть. Но если ты устал, то можешь лечь, я не буду тебя беспокоить.

— Не так уж и устал, — улыбнулся Терхо и сел рядом с ней. Его круглое простодушное лицо, в котором было что-то от резного древнего тотема, ярко-голубые глаза, забавно вздернутый нос, чувственные губы, — все это снова было близко, как в доме ферры Изунэрр. Впрочем, теперь Илва видела не загадочного гостя из Маа-Лумен, а молодого колдуна, который пришел из иного мира, с ворохом мрачных тайн и воспоминаний, с очень своеобразными представлениями о добре и зле.

Но прежде всего она видела мужчину — живого, молодого, сильного, с горячей кожей и напряженными от волнения мускулами. И он видел в ней женщину, которая с обретением ведьминского дара выглядела уже не миловидной и полнокровной крестьянкой, а опасной красавицей, знающей цену себе и другим, отбросившей неловкость и стыд вместе со всей шелухой людских заблуждений.

Их уже никто не мог остановить. Илва слышала, что опасность обостряет вожделение, но для нее куда более волнующим было чувство покоя, пусть и мимолетное, хрупкое, как сама жизнь. То, что было невозможным в момент первого поцелуя, в совместную ночь на заливе, в тяжелой дороге к городу, теперь властвовало над телами и душами, переливалось самыми нежными и буйными красками. Капли света, просочившиеся сквозь щели в ставнях, проплывали по их плечам, рукам, спинам, пока они жадно целовались и избавляли друг друга от одежды. Платье Илвы бесшумно соскользнуло на пол, затем она помогла Терхо снять с нее исподнее и с лукавой улыбкой раскрылась перед ним — обнаженная, загорелая, пахнущая дорогой, луговой травой, парным молоком.

— Иди ко мне, — промолвила она, кокетливо сгибая ноги.

— Какая же ты красивая! — прошептал Терхо и стал гладить шею и грудь Илвы. Потом за него уже говорили поцелуи, которыми он жадно покрывал ее тело, а она не желала оставаться в долгу и тянула его к себе снова и снова. Они сплелись прямо на полу, укрыться было нечем, но никто из них об этом не подумал. Когда губы уже саднили от поцелуев, тела покрылись испариной, а Илва откровенно стонала от нетерпения, Терхо сжал ее запястья над головой и толкнулся внутрь.

Первое мгновение было бережным, осторожным, будто он боялся не только за нежное женское тело, но и за раны в душе, еще не успевшие зажить. Однако Илва сама подбодрила его, без слов, а лишь обвивая и поглаживая бедра, покусывая мочку уха, щекоча шею и грудь своим дыханием.

Тем временем ветер шумел за окном, ставни жалобно поскрипывали, буря набирала обороты, но не могла заглушить стук их сердец. И вскоре она подстроилась под ритм их движения, стала аккомпанировать чарующему парному танцу, в котором оба и вели, и подчинялись. Мир песка приютил их, ящерицы слышали их вздохи и тоже связывались в страстный узел. И когда обессиленная, почти безумная от блаженства Илва забылась на груди Терхо, погрузился в сон и весь край, невольно покорившийся их общей власти.