Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 11 Ва-банк или Ответный удар

На следующий день я приехал в школу в прекрасном расположении духа. Открыл актовый зал, бросив свой полушубок на кресло последнего ряда, вскочил на сцену, вдыхая приятный аромат дерева, мебельного лака. Подготавливал себя к предстоящей премьере. После того, как вернулся от Костецкого, я позвонил Ольге Новиковой, и она уверила меня, что с Ксенией все в порядке.

С Петром Михайловичем мы очень интересно поговорили о будущем вычислительной техники. Я постарался его убедить, что нам необходимо закупать не только сами вычислительные комплексы, но и специальные станки для производства микросхем, изучить и модернизировать их, как можно быстрее. Я видел по его взгляду, насколько он удивлён моей эрудицией. Хотя я выдал всего процентов десять всей информации, что знал. Попытался рассказать, как лучше соединить все это в сеть. Я не был уверен, что общая сеть, о которой мечтал академик Глушков, спасёт страну от развала. Прекрасно понимая, что вычислительные мощности позволят ещё больше мухлевать. Но я так был одержим этими мыслями, что рисовал свои фантазии так, будто они уже воплотились в жизнь.

Я спустился в зрительный зал, уселся на кресле и прикрыл глаза.

— Олег Николаевич! — открыв глаза, я увидел стоящую рядом Таисию Геннадьевну. — Вас ждут в кабинете директора.

Второй завуч на удивление выглядела не просто серьёзной, лицо суровое, жёсткое. Раньше никогда не видел её такой. Я закрыл зал прошёл к кабинету директора. Секретарь его, тоже как-то странно, и с брезгливостью смерила меня. Не спрашивая разрешения, распахнул дверь и поразился.

За длинным столом, примыкающим к столу директора, восседала, как королева Ратмира Витольдовна, смотрела на меня с таким превосходством, словно я — нашкодивший ученик.

— Садитесь, Олег Николаевич, — не здороваясь, предложил директор.

Когда я отодвинул тяжёлое кожаное кресло и присел, вопросительно взглянув на Громова, тот объяснил мрачным тоном:

— Ратмира Витольдовна должна сделать заявление.

Он сцепил пальцы рук вместе и мрачно уставился в одну точку.

— Значит так, Олег Николаевич, — начала завуч. — Вот у меня тут заявление от Ксении Добровольской о том, что вы хотели её изнасиловать…

— Что⁈ — я подскочил на месте, подавшись вперёд. — Изнасиловать? Что вы черт возьми, несёте, Ратмира Витольдовна! Что за бред? Ксения не могла такое написать.

И тут меня словно током ударило — стало совершенно ясно, почему девушка так странно себя вела вчера. Она переживала, что оклеветала меня, расстроилась.

— Вот! — завуч потрясла перед моим носом листком бумаги. — Видите, почерк Ксении? Она написала это собственной рукой. Знаете, что именно? Она описала, как после репетиции вы задержали ее насильно. Закрыли актовый зал, начали приставать. И только моё появление спасло её от насилия и позора.

Эта мерзкая старая тварь все-таки нашла повод избавиться от меня. Руками ученицы, которая была влюблена в меня. Запись сговора Витольдовны и Тимофеева стала совершенно бесполезна. Я безвольно откинулся на спинку кресла, понимая, что все летит к чертям собачьим.

— И это ещё не все! — мстительно отчеканила завуч. — У меня тут ещё несколько заявлений от девочек, которых вы пытались совратить. Это, я вам скажу, просто ни в какие ворота.

— Пусть эти девочки придут и сами все расскажут.

— Зачем? Это будет дополнительной моральной травмой для них. Достаточно того, что они все описали. Это далось им нелегко. Некоторым ученицам по десять-двенадцать лет. Вы понимаете, что это значит? Одно дело ваша попытка изнасиловать девушку, совершеннолетнюю. Другое дело совращение малолетних.

— Десять-двенадцать лет? А ничего, что я преподаю физику в старших классах? Где ученицам не меньше четырнадцати лет?

— Какая разница, где вы что преподаёте? — Витольдовна чуть смутилась, глаза забегали, на щеках выступили пунцовые пятна — поняла, что перестаралась.

— И что вы хотите от меня, Ратмира Витольдовна? Покаяния или заявление об уходе? Я напишу.

— Прежде чем вы напишите заявление об уходе, вы должны сами описать обо всех ваших мерзких делишках.

— И вот это я делать не буду, — твёрдо сказал я.

— Тогда мы передадим все материалы на вас в милицию.

— Если вы собрались дать этим всем заявлениям ход, то зачем вам моё признание? Вы же прекрасно знаете, что я этого не делал. Зачем мне себя оговаривать?

— Делали! — завуч приподнялась, схватив пачку бумаг и торжествующе потрясла перед моим носом. — И вот доказательства!

— Это все липа, Ратмира Витольдовна. Никого я не насиловал, не совращал, поэтому я ничего писать не буду, — повторил я, и обратился к директору, который сидел за своим столом с совершенно каменным лицом: — Арсений Валерьянович, я напишу заявление. И могу быть свободен?

Директор помолчал, перевёл взгляд с торжествующего лица старой грымзы на меня, сглотнул комок в горле и произнёс:

— Да.

Я отодвинул со скрипом кресло. Вытащив из кармана связку ключей от актового зала и подсобки, аккуратно выложил на полированную поверхность стола. Когда вышел из кабинета, на мгновение остановился у двери, прижался к холодной ребристой поверхности, ощущая, как на глаза навернулись слезы. Вы выстраиваете роскошный дворец, высокое стройное здание, поражающее масштабом и элегантностью. И на ваших глазах оно начинает рушиться, развалиться на безобразные обломки.

Я вернулся в актовый зал, оделся и, взяв свой портфель, направился к выходу. И тут же столкнулся с Генкой Бессоновым, который радостно меня приветствовал.

— Гена, я ухожу.

— Надолго, Олег Николаевич? А я тут такую штуку придумал. Это отпад просто. Такую песенку хочу вставить.

— Будешь вставлять без меня. Я ухожу совсем. Из школы. Передай всем привет.

И прошёл мимо остолбеневшего с выкаченными глазами парня, вышел на крыльцо. Меня бил озноб, так что я поднял воротник и поплёлся на остановку автобуса. Если Витольдовна передаст всю эту липу в милицию, то весь мой мир схлопнется до камеры, откуда я смогу смотреть на небо лишь через решётку. Если же все же остановится лишь на том, что меня выгонят из школы, я ещё могу вернуться в университет, читать лекции. Хотя из кандидатов в партию, меня, конечно, попрут. С Тузовским я поехать не смогу. Останусь мотогонщиком. Тут никакая милиция меня не остановит. Может это и к лучшему.

В салоне автобуса было зябко, из кабины водителя тянуло горьким дымом дешёвых папирос, что лишь усиливало отвратительное настроение. Бездумно я разглядывал под бледным февральским солнцем кирпичные дома, редкие легковушки, грузовики. И прощался с этим миром: ткань пространства-времени все-таки выкинула меня из этой реальности.

Я вернулся домой, переоделся в домашнее. Присел за стол, выдвинув ящик, увидел там несколько кассет — сделал копии с той, на которую записал разговор завуча и Тимофеева. Но какой теперь в этом смысл? Если меня предала собственная ученица? Почему она это сделала? Я улёгся на диван, ощущая, как предательски щиплет глаза, скатилась слеза, попав в ухо. Я перевернулся на бок, скрючившись в позе эмбриона.

Громкий стук в дверь заставил меня присесть. Зашла жена, бросив на меня взгляд, поинтересовалась:

— Ты чего такой хмурый? И почему не в школе?

— У меня выходной сегодня.

— Тебя к телефону! Уж обзвонились. Из милиции.

Это удивило меня. Если решили арестовать, прислали бы наряд, а тут…

Я взял трубку и услышал голос Сибирцева:

— Олег, тут такое дело… Твоя ученица пришла… Ксения Добровольская. Хочет, чтобы ты сюда приехал.

— Пусть за ней мать приезжает. Позвоните ей, — я решил сразу продиктовать номер телефона, но майор перебил меня.

— Она тебя хочет увидеть. Ну чего тебе в лом что ли приехать? Девушка переживает. Давай, руки в ноги и дуй к нам.

Странная манера арестовывать человека, вызывая каким-то дурацким способом в отделение.

— Хорошо, я приеду.

Вернулся к столу, и сунул в карман кассету с записью сговора Витольдовны с Тимофеевым. Может быть, в милиции поверят мне, а не этой мерзкой кляче, услышав разговор? Хотя. Вроде бы суд не принимал во внимание магнитофонную запись? Или принимал?

Я вновь оделся, как-то по-стариковски спустился по лестнице, без обычной лёгкости, словно предательство Ксении отняло у меня громадный кусок жизни.

Перед зданием отделения милиции остановился, сердце нехорошо ухнуло вниз, застучало с перебоями, стало трудно дышать. Хотя раньше я заходил сюда без всякого страха. Двухэтажное панельное здание, над нависающем над входом козырьком надпись синей краской: «Милиция», рядом милицейский мотоцикл с коляской, два «бобика» и «рафик» для выезда бригады. Но сейчас моё буйное воображение рисовало пугающую картину: войду, и на руках у меня защёлкнутся наручники. Но потом плюнул и поднялся по ступенькам.

Тесное помещение, освещённое яркими лампами мертвенного-белого цвета с синеватым оттенком, встретило противным запахом дешёвого табака, краски, бумаги. Хрипами селекторной связи, стуком клавиш механической пишущей машинки, доносящихся из-за стены с окошком с надписью «Дежурная часть». Над ним большими буквами виднелась странная надпись: «Деятельность милиции основывается на строжайшем соблюдении социалистической законности». И рядом более мелкими — Постановление ЦК КПСС, как будто для соблюдения законности нужно было выпускать партийный документ. Истёртый линолеум, по стенам инструкции, напечатанные типографским способом и на машинке, стенд «Их разыскивает милиция» с жуткими рожами, которые становились ещё отвратительней после размножения на ротапринте. По стенам — стулья, на которых изнывал от скуки сутулый худой мужчина в чёрном пальто и лохматой шапке-ушанке и парень с длинными немытыми патлами, в куртке, зелёных лыжных штанах. Направо уходил коридор, откуда просматривались выкрашенные ядовитой зелёной краской двери с зарешеченными окошками. И на одном из стульев я увидел Ксению, которая сидела, скрючившись в позе воробушка. Я присел рядом. Она вздрогнула и развернулась ко мне.

— Олег Николаевич, я не хотела… — рыдающим голосом произнесла. — Она обманула меня!

— Ксения, зачем ты вообще это сделала? — тихо спросил я. — Ну ты понимаешь теперь, что натворила? Меня же в тюрьму посадят.

— Неееет! — из груди девушки вырвался крик, будто стон. — Она сказала, что будет только выговор.

— А сюда ты зачем пришла?

— Я хотела заявление своё забрать. Она сказала, что передала.

— Ксения, если дело уже возбудили, твоё заявление забрать нельзя.

— Э, Олег, — рядом я увидел Воронина, одетого в идеально выглаженный китель защитного цвета с тремя звёздочками на погонах, такого же цвета брюках, о стрелки которых можно было порезаться, и отлично начищенные до блеска ботинки. — О чем вообще разговор? Ты хоть объясни.

Я встал, схватив парня за рука, отвёл в сторону и тихо спросил:

— Старлей, не в службу, а в дружбу, принимали какие-то заявления на меня?

— Ничего не принимали. Девушка пришла, рыдает, говорит, что чего-то забрать хочет. А мы даже не знаем, о чем она. Вот тебя вызвали. Так ты объясни, в чем проблема-то?

— Это точно?

— Да точно! — Воронин явно стал сердиться.

— Ладно, мы тогда с Ксенией пойдём? Не возражаешь?

— Да нет, конечно. На премьеру-то позовёшь?

Я пожал плечами, что я мог ответить парню? Что все мои усилия пошли прахом?

Я вывел Ксению на улицу, подождал, пока она перестанет громко хлюпать носом, взяв ее за руки, вновь задал тот же вопрос:

— Ксения, зачем ты написала это дурацкое заявление? Ты можешь объяснить по-человечески?

— Я-я-я хотела отомстить.

— Отомстить? Мне? За что?

— За то, что вы ухаживали за этой женщиной, которая с мебельного комбината приехала.

Я прикрыл глаза, стараясь сдержать бурю эмоций, кипящую лаву, готовую выплеснуться наружу и сжечь все вокруг. Девчушка приревновала меня к случайной знакомой и решила отомстить.

— Ксения, у меня просто слов нет. Я не знаю, что сказать. Ты сломала мне жизнь, только потому что я с какой-то женщиной был вежлив. И все! Вежлив! Ты понимаешь, что ты сделала?

Она вдруг опять закрыла лицо руками, затряслись плечи, из-под пальцев просочились струйки слез. Невыносимая жалость сжала сердце, кольнула больно.

— Ладно, поедем в школу. Разберёмся с этой грымзой. Перестань реветь! — грозно приказал я. — Слезами горю не поможешь! Поняла?

Девушка вздрогнула, отняла ладони от лица, и быстро-быстро закивала. Вытащив платок, вытерла слезы. Из сумочки достала золотистую пудреницу в виде раковины, дрожащей рукой припудрила носик.

Нам пришлось вернуться на автобусную остановку, долго ждать «трёшки», Ксения опять начала дрожать, и я прижал её к себе, она прильнула ко мне и затихла. Наконец, мы прошли через школьный двор, мимо заснеженного футбольного поля, поднялись по лестнице.

Я помог Ксении снять шубку, повесил ее в раздевалке, там же рядом повесил свой полушубок, поскольку ощущал, что уже не работаю в этой школе.

Мы подходили уже к учительской, когда я услышал громкий голос Ратмиры Витольдовны:

— Итак, подводим итоги нашего педсовета. Классное руководство 9 «Б» передаётся в руки Арсения Валерьяновича. Тимур Русланович будет пока вести уроки физики и в старших классах. Астрономию мы отменяем совсем, предмет абсолютной лишний, бесполезная трата времени. Весь этот балаган Туманова ликвидируем.

Эта мерзкая ведьма уже торжествовала победу, рубила на куски труп убитого ею медведя. Я решительно распахнул дверь. Витольдовна стояла перед учителями, сидевшими за столами в позе примерных учеников. За ее спиной за своим столом сидел директор с каменным лицом, слушал, как разоряется Витольдовна. Мой стол пустовал, на нем сиротливо лежал учебник астрономии.

— Как вы смеете врываться в учительскую! — взвизгнула завуч, увидев нас с Ксенией. — Немедленно покиньте помещение! Туманов, вы здесь уже не работаете!

— Ратмира Витольдовна! Отдайте Ксении её заявление. Она призналась, что оговорила меня.

Ксения промолчала, лишь прижалась ко мне, вцепившись в мою руку.

— Как вы смеете у меня что-то требовать⁈ Я дала этим заявлениям ход, передала в милицию!

— Вы лжёте, Ратмира Витольдовна! Мы только что из милиции. Ничего там нет.

Глаза завуча сузились, она буравила меня глазами, переводила взгляд то на меня, то на мою спутницу.

— Это ничего не значит! Добровольская сама написала это заявление. И я должна все равно передать всё в милицию.

— Если вы не отдадите, Ратмира Витольдовна, я буду вынужден принять меры.

— Что? Меры⁈ Какие ещё меры? — завуч зло рассмеялась, показав вставные зубы с синеватым оттенком у корней. — Пожалуетесь своему покровителю в обком? Когда Кирилл Петрович узнает, что вы — насильник и растлитель малолетних, он забудет ваше имя навсегда!

— Значит, не хотите добром отдать? Это был ваш выбор, Ратмира Витольдовна, — произнёс я с искренним сожалением.

Я огляделся, и нашёл на обеденном столике то, что было нужно — магнитолу «Vef-Sigma-260», которую где-то умудрился достать Владлен, чуть ли не прототип. Она даже в магазины ещё не поступала. Иногда мы слушали радио, крутили кассеты с музыкой. Взяв со стола плоский ящик с серебристой панелью, прикрывающей динамики, я вставил кассету, перенёс на стол, за которым сидела Полина Комиссарова, она вела протокол. Нажал клавишу перемотки, а затем вдавил «Плей», подняв рычажок громкости звука на максимум. Сердце подскочило куда-то в горло, застучало так, что стало трудно дышать. Вдруг я перепутал кассеты, или перезапись не получилась? Но я зря волновался, не так хорошо, как на японском кассетнике, но все-таки громко и узнаваемо воспроизвёлся кусок разговора:

'— Почему вы, завуч с вашей репутацией, с вашим опытом не можете справиться с каким-то учителем?

— А что я могу сделать?

— Что? Да элементарно. Он мужчина, охоч до женщин, и до девочек тоже, раз в школу подался. Ну какой нормальный мужчина пойдёт в школу? Найдите учениц, которые не довольны тем, какие оценки этот прощелыга им ставит. Пусть они напишут заявление, что он их соблазнял, приставал. Ну что мне вас учить, Ратмира Витольдовна? Ведь это в ваших же интересах! Вы сами жаловались, что он вас подсиживает. Метит на ваше место.

— А если это вскроется? Его так поддерживает директор.

— Ну снимем директора. Хотя нет. Лучше переведём его в другую школу, на повышение. А ваш Туманов не просто вылетит из школы, попадёт в тюрьму. А с такими, как он там не церемонятся. Живым он оттуда не выйдет.'

Все словно окаменели, взгляды устремились на Витольдовну. У старенького учителя истории отвисла челюсть. У немки и англичанки синхронно округлились глаза. Полина Комиссарова усмехнулась, бросив на меня одобрительный взгляд. Владлен лишь склонился над столом, стараясь скрыть улыбку. А завуч предсказуемо схватилась одной рукой за сердце, другой оперлась о стол. Посерела так, что казалось вся кровь отлила от её лица.

— Откуда… Откуда вы взяли эту запись? — гортанным сиплым голосом спросила.

— А я, Ратмира Витольдовна был тогда в актовом зале, — спокойно и безжалостно объяснил я. — После записи решил остаться переночевать. Отвёл Ксению домой… Ну то есть не я, а милиция её отвезла после драки с бандитами. А потом я вернулся. Вы пришли с Тимофеевым в актовый зал, а я, удивлённый этим тайным визитом, решил ваш разговор записать. У меня как раз под рукой был кассетник.

Витольдовна вся передёрнулась, закатились глаза, подкосились ноги, она рухнула на пол, но Владлен успел вскочить с места, подхватив тело завуча, отнёс на кожаный диван, положив прямо на пачки бумаг.

Я бросил взгляд на директора, он не спеша поднял трубку телефона, стоящего на его столе, набрал короткий номер. Когда услышал щелчок соединения, назвал адрес школы и сказал: «Женщина без сознания, подозрение на инсульт».

Вышел из-за стола, вытащил из кармана связку ключей и передал мне.

— Продолжайте репетиции, Олег Николаевич. Приказ о вашем назначении моим заместителем я подпишу сегодня. Хотя… — он махнул рукой. — ГОРОНО вряд ли вас утвердит, но с недельку походите завучем. Но почему же вы, Олег Николаевич, сразу не дали прослушать эту запись? — добавил с мягким укором.

— Я хотел дать ей шанс. Но когда Ксения написала это заявление, я решил, что эта запись уже ничего не изменит.

— Шанс, — протянул Громов, бросив взгляд на лежащую на кожаном диване Витольдовну, сквозь полуоткрытые глаза были видны только белки, пальцы нервно двигались, словно она перебирала что-то, голова безвольно свисала. И никто из учителей не подошёл к женщине, не попытался помочь. Все сидели так, будто никакой драмы тут не разыгралось.

Директор подошёл к столу завуча, взяв папку, раскрыл ее, пролистал. Вытащив оттуда несколько листов бумаги, передал мне. Я отдал заявление Ксении девушки, и она с невероятной злостью, демонстративно разорвала на мелкие кусочки, сунула в карман. А я просмотрел другие бумаги. Детским почерком, но по-взрослому были описаны ужасы, которым я подвергал якобы детей.

— Уничтожьте это, Олег Николаевич, — сказал директор. — Надеюсь, этот неприятный инцидент можно считать исчерпанным. Готовьтесь к премьере. Скоро прибудет немецкий представитель. Надо не ударить в грязь лицом.

Мы вышли с Ксенией из учительской, молча спустились по лестнице, и только, когда подходили к актовому залу, девушка спросила меня:

— Она умрёт?

— Скорее всего, — ответил я, ощущая противную тяжесть в сердце, я стал, по сути, убийцей, прекрасно знал, как подействует эта запись на старую женщину.

— Так ей и надо, ведьме старой! — выпалила Ксения.

Я только покачал головой:

— Не надо так, Ксения.

— Вы ее жалеете, Олег Николаевич? Она хотела вас погубить! Вытурить из школы! Отправить в тюрьму! Вы бы также на ее месте поступили?

— Нет, Ксения, я бы так никогда не поступил. Но все равно мне её жаль. Она цеплялась за это место мёртвой хваткой. Не хотела никому его отдавать.

Когда подошли к актовому залу, я увидел, что дверь открыта, а оттуда слышен хорошо поставленный голос профессионала — Брутцер, как ни в чем ни бывало вёл репетицию. Интересно, кого он собирался поставить на моё место?

Увидев нас, режиссёр прервался, спокойно вышел к нам на встречу:

— Добрый день, Олег. Как вы себя чувствуете, Ксения? Сможете играть?

— Конечно, смогу, — очень спокойно, с достоинством ответила девушка.

— Ну тогда ждём вас на сцене. Сейчас пройдём финал.

— Слушай, Эдуард, — я отвёл его в сторону. — Давай вернёмся к обычному финалу. Но без королевского вестника? Пусть я там в гробу буду лежать. Но без танцев-шманцев.

— Ну хорошо, — Брутцер на мгновение задумался. — Вернём все. В том числе и вестника. Кто у нас его играл-то?

— Тот, кто играл шефа полиции, Брауна-Пантеру. Роман Мартынов.

— А! Ну и прекрасно. Продолжим репетировать, — развернулся и направился к сцене, но я ему в спину задал вопрос:

— Эдуард, а Гена тебе не сказал, что меня из школы выгнали?

Брутцер остановился, обернулся с хитрой улыбкой:

— Сказал. Но я не поверил ему. Да и никто бы в это не поверил. Переодевайся в свой костюм и продолжим. Времени осталось совсем мало. А у нас сыро все, очень сыро.