Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 6 Дилемма

Кромешная тьма, только яркие вспышки в глазах. Но потом зрение прояснилось, дымка растаяла, начал различать стены вокруг. Хотя что толку? Кроме того, что они явно сделаны из грубого серого камня, ничего не смог узреть. И тут перед глазами распух и взорвался огромный шар, ослепив меня на мгновение. А когда глаза привыкли, понял, что стою в круге света, в зале без окон и дверей, с высоким сводчатым потолком.

За длинным столом, покрытым тёмно-зелёным сукном восседало три человекообразных фигуры в балахонах, головы закрыты капюшонами. Впрочем, под капюшонами могла быть пустота, как с «безголовыми монахами» из сериала «Доктор Кто».

— Туманов, Олег Николаевич, 1945-го года рождения, — услышал я голос, гулким эхом, отражавшимся от стен, — Клиент компании «Второй шанс». Сознание из 2025 года перенесено в 1978-й.

— Это вопрос или констатация факта? — поинтересовался я с насмешкой. — К чему этот маскарад? Что вы вырядились, как средневековые судии?

— Мы не вырядились, — ответил голос второго «судьи». — Это ваше сознание породило такую фантазию.

— Прекрасно. Ну хорошо. И что дальше? Вы эти как их? Комиссары Времени? В прошлый раз была одна штука. Теперь целых три?

— Мы хотим сообщить, что компания «Второй шанс» ликвидирована.

— А тела куда делись? Вы их уничтожили?

Почему-то я совершенно не испытывал страха, лишь раздражение, что меня вырвали с репетиции.

— Пока они конфискованы, и снабжаются всем необходимым для поддержания жизнедеятельности. Всех клиентов компании мы ставим перед выбором: или вы возвращаетесь в свои тела и в своё время. Или остаётесь в том времени, куда вас перенесли технологии этой компании.

— А что мне грозит, если я останусь в своём прошлом? Мне здесь комфортно. Зачем возвращаться в старое тело?

— Ткань пространства-времени старается избавиться от чужеродного объекта. Такого, как вы. Вы — вирус, болезнь, которую нужно вылечить. Пребывание в вашем прошлом будет кратковременным. Если вы погибнете, когда ваше старое тело будет уже уничтожено, вы исчезнете навсегда.

— Интересно. А вот сознание, которое было в этом теле, оно куда делось?

— Оно подавлено вашим сознанием. Оно спит.

— Значит, если я погибну, то это будет смертью двух человек? Правильно? Вас не смущает, что вы станете палачами двух невинных людей?

— Нас ничего не смущает. Ткань пространства-времени нам не подвластна, она выполняет свои функции так, как считает нужным.

— Надо же, пространство, которое само знает, что делать. А вы-то ему зачем?

— Не отвлекайтесь, Туманов, — теперь голос подал третий «судья», и, кажется, он звучал, как женский, почему-то напомнивший карканье этой вороны Ратмиры Витольдовны. — Вам даётся выбор: вернуться в старое тело, или остаться на очень короткое время в прошлом в вашей молодости.

— Я должен прямо сейчас решить, или вы дадите мне отсрочку?

— Зачем вам отсрочка? — прогремел глава этих ряженных. — Решайте сейчас.

— Не знаю. Не могу решить.

«Решайте! Решайте сейчас!» — повторили они хором.

Но голоса стали угасать, становиться все тише, тише, пока не затихли совсем. И тьма расползлась рванными лохмотьями, сквозь неё, словно на фотобумаге в кювете с проявителем, проступили очертания сцены, синтезатора, и людей вокруг меня.

Ксения стояла рядом на коленях с платком, от которого мерзко пахло нашатырём. Я чихнул и попытался встать. Девушка сразу протянула руку, на которую я машинально опёрся. Поначалу тело не слушалось, словно ватное, лишённое нервов, по которым мозг отправлял сигналы. Через пару секунд я уже пришёл в себя, отряхнул штаны от пыли.

— Все нормально. Душно здесь, — попытался объяснить, почему грохнулся в обморок, как барышня на балу из-за тесного корсета.

Лицо Брутцера поначалу ничего не выражало, будто у андроида выключили все эмоции. Но через мгновение сменилось на растерянность, и даже страх — обычные человеческие чувства.

— Олег Николаевич, я не думал, что на вас так повлияет моё предложение, — голос у него дрожал. — На этом давайте закончим репетиции…

— Я в норме, — спокойно сказал я. — Репетиции надо продолжить. Времени мало. Арест сыграли. Теперь сцена в тюрьме. Кто у нас играет? Смит — Витя Тихонов, Люси — Люда Еремеева, и Полли, — я бросил взгляд на Ксению, которая была так бледна и напугана, что казалось, сама грохнется в обморок. — Ксения Добровольская.

Я огляделся, подумав, где лучше поставить клетку, чтобы все можно было увидеть из зала.

— Ребята, поставьте две скамейки под прямым углом. Условная камера. Потом заменим на решётку. Так, а где у нас Люда? Что-то я её не вижу. Она что на репетиции не ходит?

Все почему-то начали отводить глаза и мяться, словно боялись открыть правду.

— Ну, говорил ведь — кто будет отлынивать от репетиций, выгоню к чёртовой матери!

— Олег Николаевич! — громко выкрикнула Аня, выбежала на сцену. — Давайте я буду Люси играть?

Аня — худенькая девочка в мешковатой одежде не производила впечатление красотки, а Люси должна была быть именно такой.

— Аня, надо тебе текст учить тогда, — я вяло попытался возразить.

— А я весь текст выучила, пока эскизы делала. Я всю пьесу читала много-много раз. Ну возьмите меня, пожалуйста, — она умоляюще сложила руки, взглянула с такой надеждой на меня, что отказаться от помощи девушки я уже не мог.

— Хорошо, давай.

Я схватил стул и установил за скамейками, поставленными под прямым углом. Сел, сложив руки на груди, постарался придать лицу выражение насмешки. Подошёл Витька Тихонов, который играл тюремщика и именем Смит. В руках у него звенела цепь с двумя металлическими кольцами.

— Витя, мы играем второй арест Мэкхита. Он уже закован в кандалы. Так что наручники тут уже не нужны. Текст помнишь?

— Ага.

— Ну давай, — я бросил взгляд на Брутцера, который не вмешивался и не пытался дать указания, лишь пристально наблюдал. — Твой разговор с констеблем. Тема, иди сюда.

Артём Фролов, который играл констебля, высокий, коротко стриженный парень с квадратным лицом, оказался рядом, состроив хмурую тупую рожу. Вместе с Виктором они стали обсуждать тот интересный факт, что весь народ вместо того, чтобы смотреть на коронацию, хлынет сюда, чтобы полюбоваться на казнь знаменитого бандита.

«Эй, Смит, сколько времени?», — подал я свою реплику, будто стараясь прервать неприятный мне диалог.

«Ты что ослеп? Вон часы. Четыре минуты шестого», — отозвался Виктор-Смит с презрительной миной.

«Слушай, Смит, у меня есть предложение к тебе», — сказал я театральным шёпотом. — «Нет, я не хочу тебя подкупить. Если бы хотел, то подкупил бы. Но для этого тебя нужно обеспечить на всю жизнь. Так? О какой сумме ты мечтаешь?»

«Тысячи фунтов мне бы хватило» — ответил Смит.

«Это хорошие деньги. Но я подумаю, могу ли я их достать.»

«Для этого надо быть очень богатым.»

«Конечно! Ах, господа, куда теперь мне деться? Могу ли я такой быть жизни рад? Я истину одну усвоил с детства: 'Лишь тот живёт приятно, кто богат!»

Я подскочил к синтезатору, нашёл кассету с мелодией, и когда она полилась из кассетника, вышел на край сцены и спел:

Твердят, что на земле всего прекрасней

Жизнь мудреца, что пустота в желудке

И холод в доме — это предрассудки.

Оставьте про себя такие басни!

Кто хочет жизнью тешиться простой,

Пусть тешится. Увольте лишь меня.

Нигде, нигде на свете даже дня

Нельзя прожить на пище на такой.

Одной свободе разве будешь рад?

Лишь тот живёт приятно, кто богат.

После этого решил вернуться в импровизированную тюрьму, но Брутцер загородил мне дорогу.

— Что, Эдуард Константинович? Плохо я спел? Что у вас такое недовольное лицо? Я — непрофессиональный певец, пою, как умею.

— Я разве сказал, что вы плохо поёте? — он удивлённо воззрился на меня после этой бурной тирады. — Голос у вас певческий, и владеете им на приличном уровне. Я просто хотел сказать о самой музыке.

— А что не так с музыкой? Я её по клавиру записал. Вон у меня книжка лежит. Купил в книжном магазине.

Я врал, конечно, купил я этот роскошный альбом в отделе 200-й секции ГУМа. И предназначен он был явно иностранцам, поскольку половина текстов была на немецком.

— В книжном говорите? — у него удивлённо взлетела вверх бровь.

Он подошёл к синтезатору, взял клавир, полистал и положил обратно.

— Олег Николаевич, в книжном, обычном, вы такое купить бы не могли. Это же издательство «Эдицион», напечатано в Лейпциге, мелованная бумага, суперобложка, отличная печать. Вам кто-то из ГДР это привёз?

— Ну какое на хрен это имеет значение? — я опять начал злиться. — Скажите, что не так⁈ Хорошо, я приобрёл эту книгу в 200-й секции ГУМа. Мне дали пропуск, чтобы купить все для спектакля.

— Это совсем другое дело. Эта секция сделана для иностранцев. Музыка очень смахивает на джазовую. Исполняли вы ее прямо в манере какого-нибудь Бинга Кросби.

— Фрэнка Синатры скорее.

— У! Это ещё хуже!

— Да чем⁈ — руки чесались задушить режиссёра.

— Тем, что это джазовая музыка, популярная, буржуазная, прославляющая капиталистические ценности. Пустая и легкомысленная.

Хотелось напомнить режиссёру, что эту самую буржуазную музыку создали вначале чернокожие американцы, бывшие рабы, самая угнетённая нация в Штатах. Но я не стал этого говорить.

— Так мы и критикуем капиталистические ценности в этом шоу! — едва сдерживая раздражение, сквозь зубы процедил я. — Это пьеса-фарс, сарказм, издевательство над буржуазными ценностями!

— Вы поёте с таким удовольствием, прямо смакуете мысль, как хорошо быть богатым.

— А Мэкхит должен петь её с осуждением что ли? Брутцер, я вообще перестал вас понимать. Мэкхит — отрицательный персонаж, мерзавец, убийца, грабитель, двоеженец. Он олицетворяет гнилое нутро буржуазного общества, которое снисходительно к таким подонкам.

Создалось ощущение, что Брутцера приставили к нам, чтобы не допустить антисоветчину. Может быть, он вовсе не режиссёр, а «товарищ в штатском»?

— Кстати, на премьере должен присутствовать немецкий специалист. Пусть он оценит, насколько я прославляю буржуазную жизнь.

— Хорошо, Олег Николаевич, — Брутцер не стал больше возражать, только на лице отразилась досада и исчезла. — Продолжим. Сейчас нужно отыграть сцену с Люси и Полли. Вы согласны?

Я кивнул, и режиссёр сделал жест, чтобы девочки подошли к импровизированной клетке и начали свой диалог с Мэкхитом.

Первой подошла Аня и сразу набросилась на меня с упрёками:

«Ты — последний негодяй! Как ты можешь смотреть мне в глаза. После всего, что было между нами! Ты думаешь, до меня не дошла история с Полли Пичем! Так бы и выцарапала тебе глаза!»

Глаза девушки горели, она кричала, размахивала руками и мне показалось, что это даже чересчур, но прерывать я ее не стал. Лишь когда она сделала паузу, я сумел вставить свою реплику:

«Люси, дорогая, неужели у тебя нет сердца? Видя своего мужа в беде. Неужели ты будешь ревновать меня к какой-то Полли?»

Аня-Люси выпалила: «Разве ты на ней не женился, чудовище?»

«Женился на Полли! Вот так новости! Я бываю у них в доме. Я болтаю с ней. Иногда я ее в некотором роде чмокну разок-другой. И теперь этой дурочке понадобилось раззвонить, что я на ней женился. Милая Люси, я готов на все, чтобы только успокоить тебя. Если ты думаешь, что брак со мной успокоит тебя…»

Я сделал жест Ксении, чтобы она подошла и сказала свою реплику. Оказавшись за спиной Ани, Ксения, умильно взглянув на меня, произнесла:

«Где же мой муж? Ах, Мэк, вот ты где. Почему же ты не сбежал? Как обещал мне? О, Мэк, как я страдаю. Ведь я — твоя жена!».

Аня обернулась и внезапно вцепилась Ксении в горло, вскрикнув: «Ах ты, стерва! Как ты смеешь называть себя женой!»

Они начали притворно драться, хотя в какой-то миг мне показалось, что делают они это слишком усердно. Наконец, Ксении удалось высвободиться, она отпрыгнула чуть в сторону и крикнула мне:

«Что это значит, Мэк? Кто эта женщина⁈ Скажи ей, что это я — твоя жена!!»

Аня-Люси упёрла руки в боки и заорала: «Ты подлец! Значит, у тебя две жены, чудовище? Признавайся, мерзавец!»

Получалось совсем не по пьесе, но очень натурально.

«Если бы вы не шумели так громко, я бы всё объяснил», — произнёс я свою реплику, хотя тут же в голове прокрутилась мысль: «Каким же образом я мог бы объяснить, что я — двоеженец?»

— Девочки, вы — молодцы, — сказал я. — Теперь вам надо дуэтом спеть. Аня, ты сможешь спеть с Ксенией?

— Конечно, — хмыкнула она. — Запросто.

— Я вам сейчас подыграю на синтезаторе.

Я выскочил из-за своей импровизированной тюремной камеры. Схватив шляпу, которую бросил там, присел за синтезатор и начал наяривать по клавишам, включив его в режим рояля, что мне больше всего нравилось, словно тапёр в кинотеатре немого кино.

Первый куплет начала петь Аня, я боялся больше всего, что девушка, чей голос я никогда не слышал, не справится. Она не попадала в ноты, пела визгливо и противно, но я ощущал, что делает она это специально.

Выходи, красавица из Сохо,

Дай полюбоваться мне тобою!

Увидать бы, наконец, неплохо

Ту, что всех затмила красотою.

Ксения ответила ей одной строчкой: «Да, я лучше всех! Я лучше всех!»

На что Аня театрально расхохоталась, и кривляясь пропела:

«Я готова поручиться, что никто на такую не польстится!»

И последний куплет они спели вместе, но вразнобой, что получилось совсем хорошо:

Нет, Мэкки — мой. Мы неразлучны с Мэкки.

Со мной одной любовь его навеки.

И не сошла с ума я,

И всякого дерьма я

Бояться не желаю —

Смешно!

Закончив петь, обе посмотрели на меня, и каждая ждала моего одобрения. А я, не зная, какую из девушек похвалить больше, чтобы не обидеть другую, лишь показал им большой палец. Они обе расплылись в радостной улыбке, словно я их одарил мешком золота.

— Так, теперь Люси уходит. Остаётся Полли, — сказал я.

— Почему, Олег Николаевич? — с лица Ани сразу сползла радостная улыбка, она обиженно заморгала. — Я же должна вас… то есть Мэкхита спасти?

— Нет, Аня. Мы решили вот с Эдуардом сократить пьесу и соединить два ареста Мэкхита в один.

— Ну, ладно, — протянула Аня, надув губки.

Она сошла со сцены и села на первом ряду, поглядывая исподлобья, кусая губы.

— Ксения, ты поняла, что нужно сыграть второй арест Мэкхита, когда он просит денег?

— Да-да, я поняла, Олег Николаевич, — быстро произнесла она.

Я сделал вид, что схватился за прутья решётки, выкрикнув: «Полли!»

Ксения оказалась рядом, произнесла таким нежным, мягким тоном, что у меня ёкнуло что-то внутри: «Да, дорогой, Мэкки, я здесь, твоя Полли»

«Полли, слушай! Ты можешь вытащить меня отсюда? Я тут договорился с тюремщиком. Мне нужна тысяча фунтов.»

«Тысяча фунтов? Какие пустяки. Как только откроется банк, я возьму со счета эту сумму»

«Какой банк? Мне нужны наличные и сейчас!»

«О дорогой Мэк, я сделала все, как ты сказал. Все деньги, которые получила от твоих людей, положила на банковский счёт. Банк откроется в десять. И ты получишь тысячу фунтов»

«Банк отроется в десять часов⁈» — я постарался вложить в эту фразу все оттенки отчаянья. — «Но к тому времени я буду мёртв!».

«Ну, я не знаю, Мэк», — Ксения театрально пожала плечами. «Знаешь, я могу поговорить с кем-нибудь. Может быть, с самой королевой. Прости.»

Я увидел, что Брутцер что-то сказал Витьке Тихонову, и показал жестами. Тот кивнул и оказавшись, рядом с Ксенией, обнял ее и увёл в сторону.

Повернувшись ко мне, спросил:

— «Ну как, нашёл тысячу фунтов?», — когда я печально покачал головой, добавил грубо: «Ну, тогда пошли».

Понурив голову, я сделал вид, что выхожу из тюремной камеры. Приблизившись к краю сцены, я выдал монолог Мэкхита:

«Дамы и господа! Вы видите, перед собой погибающего представителя сословия мелких кустарей, что взламывали честным ломом убогие кассы лавчонок. А теперь их поглощают олигархи, за которыми стоят крупные банки. Что такое фомка по сравнению с акцией? Что такое налёт на банк по сравнению с основанием банка-монополиста? Что такое убийство человека по сравнению с использованием его в своих интересах? Я прощаюсь с вами, сограждане. Благодарю вас за то, что вы пришли.»

Я поклонился, по потом подошёл к синтезатору, чтобы подыграть себе в предсмертной балладе:

Прощайте, люди, я сейчас умру,

И это вас, я знаю, не печалит.

Хотя, конечно, правде и добру

С моей кончиной вряд ли полегчает.

Без крови не прожить людскому стаду,

Без казни вам не выдержать и дня.

Вчера я вас — сегодня вы меня.

И мой помост подобен пьедесталу:

Вот — человек! (Не по своей вине.)

Прощаю вам. А вы простите мне.

Когда закончил, снял руки с клавиатуры и повернулся, то увидел у всех такие печальные лица, даже у ребят, будто я реально пел перед собственной смертью. У Ксении глаза выглядели заплаканными, мокрыми, она отвернулась, приложила платочек к глазам. Но меня больше интересовало мнение режиссёра:

— Ну как, Эдуард Константинович? Не сильно джазово получилось?

— Даже не знаю, что сказать… — покачал он головой. — Слов нет. Это превосходно. Так трагично. Вы прирождённый артист. Я бы вас в свой театр взял, на главные роли.

— Спасибо, конечно. Мне моей физики хватает, — я усмехнулся, не поверив в лесть режиссёра. — И астрономии.

— Ну, что последнюю сцену с казнью будем репетировать?

— Нет, давайте уж завтра. Привезут декорации. И уже с настоящим эшафотом и виселицей сделаем.

— Ну хорошо. Раз вы так решили, — протянул он, не став спорить. — Я думал завтра провести целиком генеральную репетицию, со всеми сценами.

— Для этого мне нужно записать всю фонограмму, и особенно к тем зонгам, к которым я не успел сделать.

— И все-таки, Олег Николаевич, тот финал, что я придумал, подошёл бы лучше.

— Я подумаю. Хотя… Знаете, может быть, сделать так, как вы предложили, но с одной поправкой.

— С какой? — он явно заинтересовался.

— Пусть будет так: оплакивать Мэкхита придут Люси, Полли и Дженни. Они будут притворно рыдать. А потом я восстану из гроба, и мы все вместе споем балладу Мэкки-ножа, и я станцую с каждой.

Брутцер замер, видно, переваривая услышанное, представляя то, что я придумал буквально пару секунд назад.

— Станцуете? — он почесал нос, покачал головой. — Наверно, будет хорошо. Только сможете ли вы?

— Сможем.

Я встал в центре сцены и объявил:

— Так, на сегодня репетиция окончена. Все по домам!

Когда все шумно переговариваясь, обмениваясь впечатлением, ушли. Я закрыл актовый зал на двойной засов. Вернулся на сцену, сев к синтезатору, поставил ноты и задумался. Может быть, стоит часок поспать? Только сейчас я понял, как устал, и держался только на эмоциональном подъёме, подстёгивая себя азартом.

Но вспомнив, что у меня нет с собой будильника, решил все-таки записать пару зонгов, боялся, что если я сейчас лягу на диван и выключу свет, то провалюсь в сон до утра. Просмотрел список тех зонгов, для которых уже записал минусовки, их оказалось лишь половина. Поэтому я начал записывать фонограмму для остальных. Нацепив наушники, отключившись от всего остального мира, прослушивал, вновь переписывал. Переключал в разные режима инструментов, но все равно лучше всего оказалось оставить рояль, скрипку и саксофон. К сожалению, в этой иностранной штуке не оказалось баяна, или аккордеона.

Я записал несколько вариантов «Баллады Мэкки-ножа», мне очень нравилось исполнение Синатры, но оно точно звучало, как джазовый стандарт. Его даже использовали в мультфильме «Красная шапочка на новый лад», где Волк в исполнении Джигарханяна поёт песню именно под этот ритмический, навязчивый рисунок.

Но после пикировки с Брутцером, я решил как-то изменить эту мелодию. Менял темп, ритм, но все равно получался джаз. В итоге я плюнул. Оставил тот вариант, который мне самому понравился больше всего. И начал записывать дальше.

И едва не упал со стула, когда ощутил, как кто-то положил мне руки на плечи. Сорвав с головы наушники, резко развернулся.

— Ксения⁈ Ты что тут делаешь?

Девушка в одной розовой комбинации, сквозь кружева которой просвечивал крошечный треугольник трусиков и налитые яблоки высокой по-девичьи упругой груди, стояла передо мной, улыбалась манящей, чувственной улыбкой. Я не успел вскочить, она быстро устроилась у меня на коленях, приникла, обвив руками за шею, начала обжигать поцелуями. И вся моя грешная сущность мгновенно ответила на её призыв, голову заполнил сладостный туман.

Понадобились собрать все силы в единый кулак, чтобы оторвать её гибкое, сильное тело от себя.

— Ксения, ты с ума сошла! — задыхаясь, процедил я, сквозь зубы. — Немедленно одевайся!

— Олег Николаевич, я не могу, — игриво возразила она, вновь сжала в объятьях, горячо шепнув мне в ухо: — Нам обоим это нужно…