Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 24 В центре внимания

Ничего не поделаешь, пришлось пройтись вместе со всей толпой обратно по роскошным залам дворца, где как часовые через каждые пятьдесят метров стояли сотрудники в штатском, словно мы все лишь каторжные под охраной. Эта мысль рассмешила меня, но улыбку я постарался скрыть.

Георгиевский зал, где белый цвет элегантно оттеняла позолота, поражал своими размерами и красотой интерьера. Высоченный арочный разделённый на квадраты свод, под которым вполне разместился бы пятиэтажный дом, опирался на пилоны, которые заканчивались витыми колоннами. Два огромных камина из мрамора с бронзовыми часами, на стенах — мраморные доски с именами героев, награждённых орденом Святого Георгия Победоносца. Стены, свод, пилоны покрыты тончайшей лепниной.

Паркет сложного узора я увидел только при входе, весь пол устилали красные ковровые дорожки, с зелёным орнаментом по краю, на которые поставили в три ряда банкетные столы, застеленные белыми скатертями. А у самой дальней стены был поставлен ещё один стол для высших партийных бонз.

Все арочные окна были скрыты плотными шторами, а зал освещался гигантскими бронзовыми ярко-сияющими люстрами и настенными светильниками.

Распорядители рассаживали всех гостей в соответствии с только им известным списком. Нас с Сибирцевым усадили в середине стола первого ряда. И я просто потерял дар речи, увидев роскошную закуску — огромные овальные блюда с мясной нарезкой, красиво уложенной веером: толстые ломти буженины, копчённой колбасы десятка сортов, красно-белого окорока, украшенные профессионально нарезанными помидорами, зеленью. Рыбная нарезка в богатстве не уступала мясной: заливное из осетрины, рыбное ассорти — горы жирных ломтей балыка, красной, белой рыбой, украшенные маслинами, ярко-жёлтыми дольками лимона и мандаринов. Кроме рыбы я заметил небольшую тарелку с устрицами и такую же, доверху наполненную мидиями. Моих любимых кальмаров я не нашёл, как и крабов. Только овощи оформили так, будто бы в зелени лежал большой красный рак, но сделан он был из помидор.

И что больше всего поразило — вазочки с черной икрой. Нет, не маленькие розеточки, не бутерброды, а широкие на изящных ножках хрустальные блюда, куда хозяйки обычно кладут фрукты: виноград или мандарины, а здесь их заполняли горы блестящих икринок. Я никогда не видел столько чёрной икры. Между блюдами возвышалась целая батарея разномастных бутылок с вином: грузинское, французское. И, судя по всему, белое. Графины с цветной жидкостью, скорее всего соком, или морском.

Среди остальных блюд я смог распознать только холодец, грибы трех сортов: грузди, лисички, шампиньоны, красиво оформленные помидоры с тёртым сыром. И огромные овальные блюда с нарезанным на кусочки целым осётром с головой и хвостом. Интересно, что я не увидел салатов с майонезом, оливье или что-то тому подобное. Все остальные закуски оставались для меня загадкой.

Столы украшали огромные вазы с фруктами — виноградом, черным и белым, грозди которого красиво свисали с хрустальных стенок, мандарины, янтарно-красные яблоки, видно из садов самого Мичурина, нарезанные дольками ананасы, янтарные с бархатными боками персики. Откуда это взялось зимой? Может быть, действительно это специально выращивали в оранжереях? Ведь цветы, чудесный букет белоснежных лилий, которые я купил в спецраспределителе, чтобы подарить Марине на день рождения, где-то вырастили?

У каждого места стояли несколько поставленных друг на друга фарфоровых тарелок, хрустальные бокалы, рюмки, высокие, низкие, пузатые, конусообразные, и позолоченные столовые приборы: вилки разного размера, маленькие и большие ложки, ножи.

— Здесь тебя точно не отравят, — шепнул мне Сибирцев.

Я лишь усмехнулся, ясное дело, здесь проверкой блюд занималось КГБ. И те официанты в черных хорошо сидевших на них костюмах и белых рубашках, явно имели звания не меньше капитана, или даже майора, чтобы обслуживать подобный банкет. И уж точно это шикарное пиршество не шло ни в какое сравнение с тем, что было на столах в ресторане на поминках по Витольдовне.

Когда все заняли свои места, как будто по мановению волшебной палочки все одновременно оживились и принялись за трапезу, без спешки, даже как будто неохотно. Хотя я настолько проголодался, что сожрал бы все, что видел перед собой. Но Сибирцев словно давал мне урок хороших манер. Накладывал еду на тарелку маленькими порциями, и также спокойно клал в рот. Я последовал его примеру, но больше всего мне хотелось попробовать черной икры. И проверить, действительно в вазочках она лежит до самого дна, или лишь покрывает тонким слоем, как это было сделано в фильме «Белое солнце пустыни», где Верещагин говорит бессмертную фразу: «Опять ты мне эту икру поставила! Не могу я ее есть проклятую». Но тут же увидел, как один из гостей, утопил глубоко ложечку с длинной ручкой в черную массу, вытащил и положил на хлеб. Я проделал тоже самое вслед за ним. И когда положил в рот, и ощутил вкус, тут же вспомнил юмореску Жванецкого в исполнении Аркадия Райкина, когда он говорил: «Я попробовал — во рту тает! Вкус специфический!». У меня рот наполнился слюнями, аж заломило.

Официанты двигались по залу совершенно бесшумно, оказываясь в нужный момент, словно перемещались с помощью телепортации. Доливали в рюмки вина ровно до половины. Я к своей рюмке не притронулся. А когда кто-то из присутствующих произносил тост, лишь делал вид, что пью. Сибирцев заметил мою хитрость, скривился. Он выпивал все до дна, официант тут же оказывался рядом и наливал ещё.

— Эх, жаль коньячка нет или водочки, — тихо сказал мне. — Вино отличное, но не берет меня. Ох, не берет.

Насчёт «не берет» я бы поспорил, лицо майора побагровело, глаза подозрительно заблестели. Но я все же надеялся, что он знает свою норму и не станет, как мой сосед дядя Степа бить посуду после того, как его начнёт «брать».

Официанты начали подавать первое в больших фарфоровых супницах, выставили их в ряд несколько штук, аккуратно разливая в глубокие тарелки. Борща опять не оказалось, вместо него — куриный суп с пельменями, суп-пюре из шампиньонов и харчо. Я выбрал пельмени, просто из протеста перед всей этой роскошью. Но он оказался вовсе не таким, как делала его моя мама, она же варила пельмени в обычной воде, а здесь нежный душистый куриный бульон, в котором плавали здоровенные пельмени с начинкой из нескольких сортов мяса. Сибирцев выбрал харчо, распространявшее невероятно острый аромат специй, из-за чего я несколько раз пытался чихнуть, но это казалось таким неприличным, что я сдерживался, боясь, что кровь из носа пойдёт.

— Олег Николаевич? — ко мне вдруг обратился сидевший напротив плотный грузный мужчина с орденом «Знак почёта» на чёрном хорошо сшитом пиджаке — на бежево-оранжевой ленте овальный знак с мужчиной и женщиной, и надпись «СССР». — А вы меня помните?

Я вгляделся в его оплывшее лицо с кру

пными чертами, которые будто сжали к центру, взбитый валик густых чёрных волос. Память подсказала фамилию, имя.

— Да, конечно, Евгений Петрович, помню.

Он расплылся в довольной улыбке.

— А я думал, почему мне так знакомо ваше лицо. Вспомнил, как вы в нашем институте читали лекции по астрофизике. Жаль, что вы ушли из МГУ. Почему? Что случилось?

— Не сложились отношения с ректором, — сказал правду, чтобы не придумывать что-то ещё.

— Но сейчас его сняли, — с каким-то удивительным злорадством проговорил он. — Теперь вы можете вновь преподавать. Вы, кажется, кандидат физико-математических наук? Вы можете защитить докторскую у нас. Кем вы сейчас работаете?

— Я учитель физики и астрономии в школе, и завуч, — добавил в конце, чтобы уж сильно не упасть в глазах этого солидного мужика.

— Но это ведь шаг вниз для вас. Вы — учёный, вы должны двигать науку вперёд.

— Я стараюсь, в свободное время. Пишу статьи. Публикую в журнале. «Астрофизические новости». Слышали?

— Да-да-да. Но не «Советская астрономия».

— Главный редактор этого журнала относится негативно ко мне. После того, как я написал отзыв на его диссертацию.

— А? Осетровский, — лицо моего собеседника скривила гримаса, глаза сузились. — Вот уж проныра. И все-таки, Олег Николаевич, хотел бы вы, чтобы вы вернулись в университет, и именно в наш институт. Нам нужные такие учёные. Вот, — он вытащил из кармана пиджака кожаную визитницу, и выложил передо мной ламинированный прямоугольник, с которого я, наконец, смог считать, кем же является этот мужчина.

Там значилось: «Евгений Петрович Аксенов, ректор Государственного астрономического института им. П. К. Штернберга.»

— Спасибо, Евгений Петрович, — я взял визитку, ощущая, как она жжёт пальцы, как хочется сказать прямо сейчас: — Буду рад работать в вашем институте.

Голова закружилась, когда представил, какие перспективы бы для меня открылись. Доступ к самым современным технологиям в изучении космоса, к обсерваториям, лабораториям, вычислительному центру, библиотеке. Сбросить, наконец, груз забот о школе, все эти мелкие и крупные дрязги, интриги, и ощутить себя свободным, как птица.

— Подождите, — вдруг отозвался сидевший рядом плотный широкоплечий мужчина, уже сильно облысевший, от чего лоб казался очень высоким, а крупные черты лица сместились куда-то вниз на квадратном лице, на пиджаке у него я заметил на сине-голубой ленте орден с серпом и молотом, надписью на красной эмали «СССР». — Вы учёный? Я же вас видел в Доме кино, вы там за роялем пели песню для Никиты. Я ещё подумал, что Михалёв решил мюзикл снять, что для него несвойственно. И нашёл актёра с таким умным лицом.

— Я там совершенно случайно оказался. Я — астрофизик, а в Доме кино был с другом. Он меня туда привёл.

— Но вы так хорошо пели, — настаивал мужчина. — Моей жене очень понравилось. Сказала, что голос прямо как у Георга Отса. Она у меня оперная певица, разбирается. Кстати, я — режиссёр Ленинградского театра музыкальной комедии, — протянул мне руку, которую я пожал.

«Музыкальная комедия, Ленинград», — промелькнула мысль.

— А вы — Владимир Воробьёв? Режиссёр «Труффальдино из Бергамо»? Телефильма.

— Да, верно, — он расплылся в довольной улыбке. — Вы видели?

Я чуть не ляпнул, не подумав, что фильм этот стал классикой, что смотрел его раз сто, а музыку Колкера просто наизусть знаю.

— Видел, да. Очень хорошие актёры, музыка. Кривонос, Кособуцкая, Виктор Костецкий. Шедевральная вещь. Люблю мюзиклы.

— Будете в Питере, приходите в наш театр. С актёрами познакомитесь, — продолжил Воробьёв, улыбаясь. — Вот, возьмите, — он достал из кармана визитку, надписал ее для меня. — Всегда будут билеты. Может быть, захотите стать актёром? А? С такой внешностью и голосом девушки на вас вешаться будут.

«Да уж, девушки и женщины на меня вешаются и так, что доставляет порой сильные неудобства», — промелькнула мысль.

— Спасибо, Владимир Егорович, обязательно. И Питер я люблю тоже.

Официанты незаметно и тихо сменили нам первое на второе, принесли настоящего жареного поросёнка на блюде, с головой и хвостом, но уже порезанного на куски. Установили на подставку. Один из официантов профессиональным движением выложил тем, кто изъявил желание есть это чудо кулинарного искусства, куски на тарелки. Но я жестом показал, что отказываюсь.

— Ты чего мусульманин что ли? — Сибирцев бросил на меня осоловевший взгляд. — Водку не пьёшь, свинину не ешь.

— Не могу я есть это. Представляю, как он живой бегал.

Майор быстро-быстро заморгал, и, похоже, даже чуть протрезвел. Откинувшись на спинку стула, упёрся в мою физиономию взглядом, словно пытался прочесть мои мысли.

— Шутишь? А ты как вообще мясо-то ешь? Говядину, курятину. Оно ж тоже живое бегало.

— Но когда кусок чего-то я могу есть, а когда целиком — нет.

Один из официантов тут же исчез и вернулся с блюдом, на котором лежали сочные куски мяса, залитые расплавленным сыром, украшенные кусочками помидоров и зеленью. Не спрашивая, уловив мой кивок, выложил несколько штук на тарелку. И словно растворился в воздухе.

— Ну, это же та же свинина, — покачал головой Сибирцев. — Ты это ешь, а от целого поросёнка не можешь? Странный человек. Да, а что нам не подливают?

И тут же рядом оказался мужчина в черном костюме, белой рубашке и с галстуком-бабочкой. Различить я их не мог. Долил майору в рюмку и тут же отошёл.

— Да, Олег Николаевич, — подал голос сидевший с другой стороны стола солидный немолодой мужчина с красиво взбитым над широким лбом седыми волосами. — Когда вы сможете показать ваш спектакль в ДК нашего комбината? Наш мебельный комбинат получил сегодня орден Трудового красного знамени, и нам бы хотелось провести праздничные мероприятия по этому поводу. Кстати, извините, не представился. Юрий Владимирович Звягинцев, директор Сходненского мебельного комбината, — он протянул мне руку, которую я пожал, и затем обвёл взглядом тех, кто сидел рядом и с важностью добавил: — Между прочим, крупнейшего не только в нашей стране, но и в Европе.

— Юрий Владимирович, обязательно. Только разгребусь немного с проблемами в школе. У нас умерла завуч, старейший педагог. Мы очень благодарны за декорации, которые сделал ваш комбинат. Это просто половина успеха нашего спектакля.

— Благодарю, но вы преувеличиваете, Олег Николаевич, — он снисходительно улыбнулся, хотя я видел, как в его глазах блеснула неподдельная радость от моих слов. — Всех участников отблагодарим ценными подарками. Напечатаем афиши, все честь по чести.

Сибирцев отвлёкся от кусочков поросёнка, которые обильно полил каким-то страшно острым соусом, и внимательно следил за нашим разговором.

— Да, Олег Николаевич, — майор похлопал меня одобрительно по плечу. — Спектакль получился, что надо. Нашему руководству МВД тоже понравилось.

Я бросил неодобрительную взгляд на его опухшую красную физиономию, и лишь покачал головой. Но Сибирцев лишь ухмыльнулся.

— Олег Николаевич, а я вспомнил. Ваш спектакль видела наш представитель, Эльза Дилмар. Она осталась очень довольна. Вы были очень убедительны.

Внутри меня нарастало раздражение из-за особого внимания к моей персоне. Это просто удивительно, сколько людей, сидевших рядом, знали меня. Теперь голос подал моложавый и хорошо выглядевший мужчина, говоривший с сильным акцентом прибалта или немца, и выглядевший, как настоящий ариец. Модельная стрижка поредевших светлых волос, волевые черты, голубые глаза, которые выделялись на бледном, словно вырубленном из камня лице — идеальный исполнитель роли какого-нибудь высокопоставленного нациста. На его пиджаке выделялся на разноцветной ленте очень красивый орден: покрытая красной эмалью пятиконечная звезда в обрамлении серебристых граней и расходящихся золотистых лучей, в центре — позолоченный герб СССР, между ним и ободком на белой эмали выделялась надпись: «Дружба народов».

— Мы включили ваш спектакль в программу фестиваля, посвящённого юбилею Бертольда Брехта, который проходит сейчас в Берлине. Документы уже подготовлены. Разрешите представиться, Хорст фон Шмитц, государственный советник по культуре, — он приподнялся и протянул мне руку с длинными чуть искривлёнными пальцами.

И я не удержался, чтобы не продемонстрировать свои возможности в немецком:

— Vielen Dank, Herr von Schmitz. Ich bin Ihnen für diese Einladung sehr dankbar.

— Оh! Ihr Hoch Deutsch ist vortrefflich!

— Danke Schön. Das ist sehr freundlich, Herr von Schmitz. {*}

За нашим диалогом с немцем уже следили, по-моему, все, кто сидел за столом. Замерли, скрестив на нас взгляды, как лазерные лучи, а я ощущал себя, прожигаемый этими лучами, как грешник в аду. Казалось, что бронзовая люстра рухнет на нас, не выдержав тяжести тех комплиментов, которые наградили меня гости.

Хорошо, что банкет перешёл в следующую фазу — десерт. На столах, кроме ваз с фруктами, появились пирожные, фарфоровые кофейники и изящные декоративные самовары из золотистого металла, расписанные яркими цветами.

— Уфф, — Сибирцев откинулся на спинку кресла, похлопал себя по животу. — Для этой фигни сладкой места не осталось. А ты как, будешь есть?

— Съем немного, — я хотел протянуть руку к одному из пирожных, но тут же возник рядом официант и аккуратно, без лишних слов, перенёс их на мою тарелку. Налил кофе в маленькую фарфоровую чашечку.

Но я едва не выронил её из рук, когда рядом со столом нарисовался мужчина в отлично сшитом костюме в ёлочку, и воскликнул:

— Олег Николаевич! Как я рад вас увидеть здесь!

Я поднял глаза на нежданного гостя, который явно хуже татарина, и попытался вспомнить, но ничего не ум не приходило, пришлось изобразить лишь вежливую улыбку.

— Вы меня не помните? Я был вместе с Галиной Леонидовной, — имя-отчество он произнёс чуть тише, чем основную фразу, но услышали это все и на этот раз взгляды стали настолько внимательными, что казалось мы разговариваем под дулом автоматов.

Этого мужика, широкоплечего, с квадратной физиономией я помнил. Кажется, он сидел рядом с дочкой генсека и выполнял функции её охранника. Но каким образом, он попал сюда? На его груди я заметил орден, довольно просто выглядевший — пятиконечная звезда с лавровым листком и в нижней части крупно надпись: «СЛАВА» на красной эмалевой ленточке.

— Рябинин Лев Арсентьевич, начальник охраны… — он сделал паузу, чтобы все осознали чьей охраны. — Галина Леонидовна была очень рада вашему выступлению с Борисом. Вы так замечательно пели с ним дуэтом. Ну а последний штрих, когда он разбил свою гитару, было просто фееричен, — он тихо рассмеялся.

Мне опять пришлось привстать, чтобы пожать ему руку. И вновь ощутить прожигающие взгляды на себе, я мгновенно вспотел.

— Да, спасибо. Галина Леонидовна была так добра, передала нашей школе отличную аппаратуру. Это очень помогло нам в постановке. Я очень ей признателен. Без этой техники мне не удалось бы записать фонограмму, зонги…

Я видел, как метнулись взгляды в сторону главного стола, где сидел генсек, чуть склонившись, слушал, как ему что-то говорил Косыгин.

Я поднял свой бокал с минералкой и с тихим звоном чокнулся с рюмкой Рябинина, в которой было явно налито не вино, а что-то более крепкое. Он выпил залпом, улыбнувшись, и ушёл. А я облегчённо вздохнул, и отщипнув кусочек пирожного хотел положить его в рот, запить кофе. Но тут поймал выражение лица Сибирцева, он так выпучил глаза, будто я превратился в дракона.

— Я смотрю, ты у нас звезда первой величины. А такой скромный. Ничего не рассказываешь, другой бы похвастался.

— Коля, извини, дай мне поесть, — только и сказал я. — Что мне теперь и пожрать не дадут спокойно?

— Устал от своей славы? — с улыбкой Сибирцев, похлопал меня по руке, в глазах его светилось откровенное восхищение пополам с завистью. — Ешь, сил набирайся. Ты у нас нарасхват. На все руки мастер. Я ещё не рассказал присутствующим за что тебе орден дали. Сколько ты для нашего УГРО сделал. Сколько преступлений удалось раскрыть, благодаря тебе, — последнюю фразу он выделил чётко, чтобы все услышали.

— Не надо, майор, ладно? Хватит уже.

— Ну ты смотри, ты и учёный, и певец, для самой Галины Леонидовны спел, — он наклонился ко мне и сказал это имя тише. — И в Берлин поедешь со своим спектаклем…

И тут я вспомнил про комиссию в горкоме, взглянул на часы и похолодел.

— В Берлин я уже точно не поеду, — буркнул я.

— Чего так? Ты так по-немецки шпарил, этот фашист аж охренел.

— Я должен был после обеда поехать на собеседование в горком, на комиссию, для выезда за границу. И все это накрылось медным тазом.

Сибирцев нахмурился, и серьёзно сказал:

— Ну, брат, у тебя же уважительная причина.

— Нет никакой причины для такой комиссии. Все, майор. Я теперь не выездной.

Примечания

* — Большое спасибо, господин фон Шмитц. Я очень благодарен за это приглашение.

— О! Ваш литературный немецкий превосходен!

— Большое спасибо. Это очень любезно с вашей стороны, господин фон Шмитц.

конец 3-го тома

Если вам понравилась книга, оставьте, пожалуйста, лайк и отзыв. Это стимулирует автора на написание истории дальше.