Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 23 Награждение в Кремле

Нас утро встречает прохладой,

Нас ветром встречает река.

Кудрявая, что ж ты не рада

Весёлому пенью гудка?

Задорная мелодия влилась в уши, разбудила. Я открыл глаза, и понял, что лежу не на своём продавленном диване в отдельной комнате, а почему-то за шкафом. Когда приподнялся и сел, то тут же замер от вида собственных рук, ног и тела. Они будто уменьшились, сжались, хотя совсем не походили на высушенные старческие руки, скорее наоборот. Я стал ещё моложе, превратился в ребёнка⁈ Бросило вначале в жар, потом в холод. Ощупал лицо, вроде бы моё, но гладкое, без намёка на щетину, волосы тоже мои, хотя они казались гуще, но стрижка совсем другая.

— Сынок, вставай завтракать! — послышался женский, до боли знакомый голос, вызвавший прилив нежности. — В школу опоздаешь.

Я вскочил с кровати, вышел из-за шкафа и увидел небольшую квадратную комнату, заставленную старомодной мебелью. Около окна, которое выходило на балкон — диван, с обивкой из набивной тёмно-красной ткани. В центре — стол, покрытый оранжевой скатертью с золотистой бахромой, часть превратилась в косички, в углу — знакомая радиола. Нет, вовсе не «Ригонда», а небольшой ящик, с динамиком, затянутым пожелтевшей тканью и кнопками цвета слоновой кости. Маленький округлый телевизор — деревянный ящик и матовый белый экранчик, скрытый под ажурной салфеткой. И на стене орущий репродуктор — грязно-бежевого цвета ящик с динамиком, затянутыми тканью. Это он вопил о «кудрявой, которая не рада пенью гудка».

— Что с тобой, Олежек?

Мама, молодая, красивая, с тряпочками в каштановых волосах с пепельным оттенком, на которых накручены локоны. Прошёлся по чуть скрипящим под ногами, выкрашенным в коричневый цвет доскам, оглядываясь. Да, это мой дом, комнатка в коммуналке, пока отцу не дали двухкомнатную квартиру. Что за чертовщина? Меня вдруг перенесло в моё детство?

— Плохо спал? Что такой замученный? Говорю тебе, не нужно за уроками сидеть допоздна, гулять больше. Смотри погода ещё какая стоит прекрасная.

На тумбочке у двери заметил стопку газет. Развернул. «XXII съезду КПСС — достойную встречу», «Сердечный привет посланцам героической Кубы» и тут же портрет Брежнева с каким-то мужиком в очках. А рядом с этой же заметкой «Председателю Хрущёву»! Так какой это все-таки год? 12 сентября, вторник. 1961 год! Подождите, но, значит, мне всего 16 лет?

Я вышел в прихожую, сюда выходили двери трех комнат. А дальше по коридору: справа кухня, прямо — ванная.

— Ну чего, парень, проснулся? Ну здоров же ты спать!

Рядом со мной нарисовался мужик, смахивающий на шкаф, с весёлой улыбкой на плохо выбритой вытянутой физиономии с крупным носом-картошкой и полными губами. И я, подняв на него взгляд, пытался вспомнить, кто это. Это же наш сосед дядя Степа, добрый, но сильно пьющий. После очередного запоя, приходил на кухню, бил тарелки, чашки, а утром проспавшись, звал маму покупать посуду, взамен разбитой. Так у нас не осталось ни одного цельного сервиза.

Развернувшись, сосед ушёл в комнату, прикрыв за собой дверь. А я отправился в ванну, из крана потекла струйка ледяной воды, так что умываться пришлось с ломотой в зубах. На полочке коробочка с надписью «Зубной порошок. Мятный». Ёлки-моталки, как же этим люди чистили зубы?

И только, когда собрался уходить, понял, что на стене над ванной висит газовая колонка, которая бы нагрела воду, а я, как дурак, мылся холодной. И не нашёл ни одного полотенца. Так и вышел с мокрой физиономией, вернулся в комнату, чтобы найти вафельное полотенце, вытер руки, лицо. И встретил вновь взгляд мамы, которая наблюдала за моими хождениями с возрастающим изумлением.

— Давай, одевайся, садись завтракать.

Когда, отодвинув тяжёлый стул с резной спинкой, уселся за стол, где стояла чашка с чаем, миска с кашей, на блюдце несколько кусочков невероятно вкусно пахнущего белого и черного хлеба, спросил:

— А где папа?

— Как где? На завод уже ушёл. Ты что, Олежек, не здоров? Может врача позвать? Ты как-то выглядишь неважно.

— Да все нормально, мама, — выдавил из себя фразу, и принялся за еду, лихорадочно вспоминая, а в каком классе я тогда учился?

После завтрака, вспомнил о своём закутке. За шкафом оказалась не только узкая кровать, над которой висел гобелен, изображающий сцену из «Красной шапочки», но и простой стол с фанерной столешницей, а на стуле рядом — портфель, битком набитый учебниками, тетрадками. Вытащил одну, раскрыл. Аккуратным почерком было написано условие задачи, и решение. Я вглядывался в строчки, пытаясь осознать, что же все-таки произошло. Почему я опять промахнулся и попал не в себя двадцатилетнего, а школьника!

На гвозде, вбитом в планку под верхней крышкой шкафа, висела деревянная вешалка с аккуратно выглаженной формой — с высоким стоячим воротником китель, больше похожий на гимнастёрку с рядами блестящих пуговиц и комсомольским значком, и широкие брюки. Под кителем оказалась водолазка цвета графита, и когда я оделся, мать оглядела меня и предложила:

— Надень куртку, Олежек, сейчас ветрено.

— Да нет, ещё тепло, — быстро возразил я.

В коридоре на вешалке обнаружил ещё и фуражку с гербом. Отодвинув собачку знакомого до боли английского замка на деревянной двери, выскочил на площадку, куда выходила дверь ещё одной квартиры, воняло кошачьей мочой, старым деревом. Дверь за мной с лязгом захлопнулась. От лестницы, ведущей вниз, на чердак вела металлическая. Но я сбежал по скрипящим и прогибающимся ступеням вниз, распахнул дверь и вышел в осенний воздух, сладко пропахший прелой листвой, спелыми яблоками и запахом земли после грибного дождя. Да, это мой старый двухэтажный дом, двухскатная металлическая крыша, стены выкрашены охрой. Как приятно увидеть все это вот так, реально. И душу залила тёплая радостная волна.

Я завернул во двор, и яблочный аромат стал просто оглушать. За раскидистыми деревьями, где на ветвях ещё остались крупные янтарно-красные плоды, выстроились рядами из ржавого железа гаражи. Распахнул двери и увидел своего «конька» и сердце скакнуло от радости. Мой DKW-125, выкрашенный в ярко-синий цвет. Отец где-то достал.

— А у Валерки мотик лучше твоего.

За спиной раздался девичий, раздражающий своим издевательским тоном, голосок. Я обернулся, увидев невысокую худенькую девушку в тёмном школьном платье, светлые волосы заплетены в две косички. Большие голубые глаза, маленький ротик и чуть курносый носик. Красавица класса. Кажется, ее зовут Света.

— И чем же лучше?

— У него новый, красивый, а у тебя развалюха старая.

Обида больно кольнула в сердце, я ведь по крохам собрал свой мотоцикл, и стал он как новенький, даже лучше.

— На мотоцикле и кататься надо уметь.

— А он говорит, что обставит тебя в два счета. Только ты струсишь, — она повернула головку чуть вбок, смотрела с превосходством.

— Посмотрим, — протянул я миролюбиво, закрывая двери гаража.

Вспомнил, что до школы всего два шага. Лишь перейти на другую сторону улицы. А мотоцикл пусть стоит пока в «стойле», ждёт хозяина. Подхватив тяжёлый портфель, я направился к школе. Вот ее здание, больше похожее на длинный сарай с широкими окнами и плоской крышей.

Вошёл внутрь, окунувшись в знакомые запахи старого дерева, лака, чернил, пыли, мела. Из буфета тянуло сладкими ароматами только что испечённых сдобных булочек с повидлом.

— Туман! Дашь домашку списать?

Рядом оказался высокий парень с модной стрижкой, голубоглазый, с пробивающимися над верхней губой усиками.

— По какому предмету? — вырвалось у меня.

Парень удивлённо взглянул:

— По математике, конечно. А ты что думал?

— Держи, — я прижал портфель к стене, открыл и вытащил тетрадку.

И ноги сами понесли куда-то по коридору, мимо таких же, как я школьников, кто-то с красными галстуками, часть со значками октябрят и комсомольцев, но все одеты в старомодную школьную форму. Только один парень попался навстречу в настоящей гимнастёрке, с застёгнутыми на пуговицы кармашками на груди.

Класс с рядами парт, старых, с откидывающейся черной крышкой, круглым углублением для чернильницы и длинным для ручек. Где моя парта? А вот же она, у окна.

Парень, что просил списать, подбежал ко мне и бросил передо мной тетрадку.

— Я все списал, кроме последней задачки.

— Почему?

— Да ее никто не решил. Кроме тебя. Я и объяснить не смогу.

В класс прошёл мужчина, чем-то похожий на совсем молодого Василия Шукшина, в тёмных брюках и рубашке, но в светлом пиджаке, оглядел нас из-под очков в черной широкой оправе. Подошёл ко мне и взял тетрадь. Полистал. Взглянул как-то напряженно и хмуро:

— Туманов, иди к доске. Напиши решение этой задачи на доске. Сам. Без тетради.

Я вышел к грифельной доске, взял мел. Быстро написал условие задачи и решение. Отряхнув руки, развернулся к классу.

— Скажи, Туманов, кто помог тебе решить эту задачу?

— Никто. Я сам решил.

Учитель прошёлся мимо меня к двери, вернулся к окну. Присев на широкий подоконник, сложил руки на груди.

— Не мог ты ее решить сам. Там ошибка в условии была.

— А я понял и исправил, — спокойно, с достоинством, не отводя прямого взгляда от мужчины, ответил.

— Хорошо. Вот тебе ещё одна задача. Если не решишь при мне. С золотой медалью можешь распрощаться. Не люблю лгунов.

В душе всколыхнулась обида и злость. Взяв тряпку, стер прежнюю задачу. Написал условие той, что показал учитель. Задумался над решением. И в голове билась мысль, почему я в школе? Ведь я окончил университет, защитил диссертацию, и не могу решить одну простую задачу.

И тут поразила странная тишина, перестали скрипеть парты, смолкла болтовня, не стучала ветка разросшегося дерева. Я обернулся и замер.

Все ученики, словно в воздухе растворились. Исчез строгий учитель математики.

За партами в чем-то тёмном сидела Ратмира Витольдовна, и ее сестра. С бледными, восковыми, словно потерявшими все краски лицами. Я вздрогнул, выронил мел.

И проснулся.

Присел на диване, потёр лицо руками. Отнял их и понял, что вновь вернулся в тело 33-летнего мужчины. К чему этот сон? Почему он выглядел так реалистично, со звуками, запахами, мельчайшими деталями? На часах — восемь. Надо погладить костюм, лучший, принять душ, поесть. Сосало под ложечкой, низ живота скручивало, пытался отогнать страх, но получалось это плохо.

Вскочив, подошёл к окну. В свете фонарей, уже тускло горевших, увидел ту же самую хоккейную коробку, пустую. Спешащих на работу людей, сгорбленных под пронизывающим февральским ветром. Мутно темнеющие фигуры мужчин в пальто, куртках, в шапках-ушанках, женщины в светлых пальто и шубах. Кто-то тащил упирающегося малыша в детский сад, кто-то вёз на санках. Пробежала стайка школьников, остановились у сугроба, скатав снежки, начали кидаться. Подхватив портфели, помчались между рядами домов, подпрыгивая и крича друг другу что-то.

Я решил пойти в душ, вышел в коридор, в кухне гремела посуда, жена готовила завтрак и напевала какую-то весёлую мелодию. Увидев меня, улыбнулась:

— Умывайся и иди завтракать, соня!

После душа я вышел на кухню и в первое мгновение показалось, что у плиты мама, красивая, стройная, совсем молодая. Но потом видение исчезло, и я вновь увидел точёную фигурку жены, она суетилась у плиты, что-то помешивая в кастрюльке.

На столе уже стояла тарелка с дымящейся гречневой кашей с молоком, вазочка с печеньем, тарелка с нарезанной копчённой колбасой, сыром, отдельно открытая баночка со шпротами. Поразился щедрости жены.

— Тебе действительно должны наградить в Кремле? — первая же фраза Люды ответила на вопрос, почему жена так ласкова со мной.

— Да, майор Сибирцев выбил для меня медаль «За отличную службу по охране общественного порядка». Только я не думаю, что в Кремле. Слишком мелкая награда.

— А может и нет, — возразила жена, поставила передо мной чашечку с невероятно ароматным душистым запахом кофе. — Может, тебе сам Леонид Ильич награду вручит. И по телеку покажут.

Я ухмыльнулся, чего жене захотелось. Мужа-героя, которого покажут вместе с руководителем страны. Разочаровывать её не стал. Только таинственно улыбнулся, намазывая сливочное масло на кусочек хлеба.

После завтрака я отгладил свою лучшую рубашку, жена притащила шикарный галстук, с геометрическим рисунком из серо-голубых скошенных полос, явно импортный.

Я осматривал свой парадный вид в зеркале, когда раздался трезвон. Вошёл Сибирцев в распахнутой шинели, и сердце у меня куда-то ухнуло на мгновение. Но он лишь оглядел мою фигуру, одобрительно хмыкнул, но сказал:

— Подстричься тебе не мешало бы.

— Не успею уже, — возразил я, представляя, какие очереди в парикмахерской.

— Ничего, в нашу служебную заскочим, сделаем тебе модельную стрижку.

Я не стал возражать, хотя не понимал, к чему все эти условности. Неужели майор тоже считал, что меня будут награждать в Кремле?

— Ты готов? Тогда пошли.

Из комнаты выплыла Людка в брючном из ярко-синего шелка костюме, расшитым розами.

— О, Людмила Дмитриевна, — майор расплылся в улыбке и галантно поцеловал ручку Людке, что вызвало у неё на лице выражение, близкое к эйфории. — Доброе утро! Вот с вашим мужем едем в Кремль, на награждение.

— Да, это очень приятно, — проворковала моя супружница невероятно сексапильным голоском.

Около подъезда нас ждала милицейская «Волга» с шофёром, когда мы сели на заднее сидение, я спросил:

— На кой ляд все эти приготовления? Неужели эту медаль мне действительно в Кремле будут вручать?

— Нет. Не будут, — отозвался Сибирцев.

Я удивлённо взглянул на него, но майор взял папку, что лежала рядом с ним, и жестом фокусника вытащил оттуда лист с изображением ордена из двух скрещённых четырёхконечных звезды, в центре пятиконечная звезда в дубовом венке, окружённая лентой с надписью «За службу Родину в ВС СССР». На мгновение я потерял дар речи, потом пробормотал:

— Это что?

— Это орден третьей степени. Тебе.

— Но я не служу сейчас в войсках.

— Но служил. Когда мы собирали на тебя документы, то нашли информацию, что тебе уже должны были дать этот орден. Ты подвиг совершил, спас людей, когда твой командир трусливо сбежал.

— Да, а орден получил он. И что?

— Что-что? Награда нашла героя. Мы смогли поднять все документы о твоём подвиге, добавили все, что ты сделал для нас. Занесли тебя внештатным сотрудником. Ты же по званию капитан? Ну вот, получишь теперь этот орден в Кремле. А медаль я тебе сам вручу в твоей школе. В праздничной обстановке. Сева, — он чуть перегнулся за спинку, обратился к шофёру, — Давай дуй к нашей парикмахерской, сейчас героя подстрижём и поедем в Кремль.

Я откинулся на спинку сиденья, меня словно втолкнули в жарко натопленную баню, аж испарина выступила на лице. Пришлось вытащить платок и дрожащими руками обтереть.

— Не дрейфь, прорвёмся! — Сибирцев стукнул меня кулаком по плечу.

Заурчал мотор, машина снялась с места, вынырнув с моей улицы, пронеслась по проспекту. Потом куда-то свернула. И мы оказались около пятиэтажного кирпичного дома, с едва заметной вывеской на первом этаже «Парикмахерская». Там оказалась небольшая комната всего с одним креслом, в котором перед большим трёхстворчатым зеркалом сидел какой-то важный милицейский чин в мундире с тремя большими звёздочками на погонах. Когда парикмахер, худой мужчина в белом халате, иссиня-черными кудрями и большим горбатым носом, закончил с ним, я сел в кресло и Сибирцев сказал:

— Соломон, сделай нашему сотруднику офигительную стрижку, как ты умеешь.

— Ну, у молодого человека такое хорошее лицо, умные глаза, — парикмахер, чуть наклонился рядом со мной, взглянув в зеркало. — Я сделаю нечто особенного.

Я лишь покачал головой и не удержался от сарказма:

— Только под ёжика не стригите.

Но когда он провёл расчёской, зубья коснулись раны на голове, и я невольно вскрикнул.

— Что, разве больно? — удивился парикмахер.

— Царапина на голове, бандитская пуля оставила, — пошутил я.

Сибирцев нахмурился, будто что-то вспомнил.

Парикмахер стал колдовать над моими волосами, чуть подстригая там, чуть здесь, зажужжала машинка, выстригая волосы на шее сзади. Потом мужчина стащил с меня накидку и спросил:

— Ну как теперь?

Из зеркала глядел мужик такой модельной внешности, что я даже скривился. В современно время меня бы назвали «метросексуалом». Элегантно подстриженные баки, взбитая спереди чёлка.

— Вы волшебник, — выдохнул я.

— На том стоим, — расплылся в довольной улыбке парикмахер.

Какое-то время мы ехали молча, уже выехали на Ленинградский проспект. Мимо проскочило серо-розовое здание отеля «Советский».

— Ну как с тем подонком, который в меня стрелял на кладбище? — не выдержал я тягостного молчания в салоне.

— Пока молчит, зараза, — пробурчал Сибирцев, отвернувшись в окно. — Как рыба об лёд, сволочь. Заказчика не сдаёт. Только зубы скалит. Отпечатки на оружие мы нашли, его вина доказана. Можем дело в суд передавать, но ведь нам заказчик нужен! Ладно, разберёмся.

Мы неслись уже по улице Горького, с которой шофёр свернул в объезд по проспекту Маркса, Старой площади, выехали на набережную, слева во всю ширь развернулась белое полотнище реки Москва, скованное льдом. И, наконец, впереди показалась высокая краснокирпичная стена. Но к самому зданию дворца мы не подъехали. Перед большим Москворецким мостом шофёр свернул и повёл машину в парк, где оказалась стоянка для автомобилей.

Через сквер, засаженный высокими голубыми елями, нагими дубами с раскидистыми кронами, засыпанными белыми хлопьями, по обледеневшей дорожке прошли к Тайницкими саду, и, поднявшись по лестнице, оказались рядом с Большим Кремлёвским дворцом, от стены которого шла высокая из кованного железа ограда с шестиугольными столбами. Между самими высокими оказалось КПП, где пришлось предъявить паспорт, пропуск в это святилище, и только после проверки, мы оказались внутри, в простой прихожей с гардеробом, где я перекинул свой полушубок через стойку и пожилая полная женщина в тёмно-синем приталенном форменном платье, подхватила его и повесила на вешалку вместе с другими пальто, дублёнками. И только после этого мы прошли в парадный вестибюль дворца, где высокий свод поддерживали монолитные колонны из тёмно-зелёного гранита с капителями из резного мрамора, со стенами из светлого мрамора. Освещалось это огромными бронзовыми торшерами с десятком шарообразных матовых ламп.

На второй этаж вела парадная лестница с низкими и широкими ступенями, с ажурными позолоченными решётками лестничных пролётов. Мы шли через анфилады залов, поражающих своей роскошью, отделкой мрамором, резным позолоченным деревом, массивными колоннами, поддерживающими потолок. Я бывал здесь с экскурсией в современное время. В Александровском зале, Грановитой палате. И видел, что сейчас интерьер залов перестроен, стал выглядеть обычными официозным местом собраний.

Через Ореховую гардеробную в ярко-красном стиле, украшенную невероятно красивой резьбой, мы дошли до Екатерининского зала, по сравнению с остальными очень скромного по размерам, который ещё сильнее сужали огромные колонны квадратного сечения из белого мрамора со вставкой из малахита, поддерживающие крестовидный свод. На плафоны не пожалели огромного количества золота, как и на карнизы стен и створки дверей. Яркий свет лился из трех огромных многоуровневых позолоченных бронзовых люстр и шести торшеров, украшенных хрусталём, на подставках из красного мрамора.

На паркете с ромбовидным узором с розетками из темных и светлых лепестков уже стояли ряды стульев с резными спинками, где сидели гости, или те, кого будут награждать. В зале были расставлены несколько массивных телекамер, за которыми стояли в наушниках операторы. Видимо, действительно что-то будут показывать по телеку.

Распорядитель после проверки наших пропусков, отвёл меня и Сибирцева в левую часть первого ряда. Усадил рядом с каким-то полным, седым мужиком в мешковатом костюме.

Украдкой я оглядывал сидящих в зале, и заметил, что тут одни мужики, ни одной женщины, ни старой, ни молодой, ни средних лет. Мужской пол представляли в основном старики или мужчины средних лет в одинаково-серых костюмах. А я выделялся среди них, как белая ворона, и возрастом, и отлично пошитым костюмом.

Под звуки фанфар «Торжественного марша» Бортнянского все встали, как ученики в классе, и в зал прошла группа во главе с Брежневым. Он занял место на трибуне из полированного красного дерева, а за его спиной остались Косыгин и Громыко. А один из группы, плотный мужчина с грузинской внешностью, громко и отчётливо произнёс вступительное слово, все захлопали в конце. А он отступил за трибуну.

И тут уже сам Брежнев вытащил сложенные бумажки. Назвал первое имя награждаемого, и все вновь захлопали. Под звуки оркестра с первого ряда поднялся грузный мужчина и чуть прихрамывая, подошёл к генсеку. Тот прикрепил к нему на пиджак какой-то орден, облобызал три раза. И затем невнятно произнёс фразу, которую я с трудом разобрал: «Поздравляю вас с высокой наградой Родины!».

Поначалу выходили совсем седые, сутулые старики, генсек читал поздравление по бумажке, прикалывал к пиджаку очередного награждённого орден и передавал коробочку, стоящую на удостоверении. Эти мужчины выходили к трибуне, которая стояла рядом, читали подготовленную краткую речь, стыдливо пряча бумажку, в которой содержались стандартные официозные фразы: благодарность партии, лично Генеральному секретарю, советскому народу, заверения в дальнейшей преданности идеалам социализма и обещания новых трудовых подвигов.

У меня никакого текста не было, и я пытался составить в уме по тем речам, что произносили награждённые, хоть что-то внятное.

После того, как Брежнев прикалывал орден, обнимал и целовал награждённого, пара фотографов делали снимки. И все это длилось невыносимо долго, и я не знал, чем себя занять, а седой мужик рядом со мной, склонив голову, тихо храпел.

И вон, наконец, я услышал своё имя, сердце затрепетало в груди, как несчастная рыбка, которую подсекли сачком. Вышел к трибуне, чтобы увидеть совсем близко председателя Президиума Верховного Совета СССР, генсека ЦК партии, Председателя Совета обороны, маршала, кавалера ордена «Победы» с сияющими у него на груди тремя золотыми звёздочками Героя Советского союза и Героя социалистического труда. И поразился, насколько этот человек, облечённый такой невероятной властью, представлял собой жалкое зрелище. Перед мысленным взором вспыхнула фотография из газеты «Правды» 1961-го года, из моего сна. Там Брежнев выглядел моложавым, энергичным, привлекательным мужчиной, а здесь я увидел физическую развалину, с пустым взглядом, неуверенной речью. Будто осталась лишь мешковатая физическая оболочка, а внутреннее содержание исчезло. А за его спиной стояли такие же старые и больные люди, вызывающие отструю жалость. Генсек прикрепил мне на пиджак орден, передал коробочку и удостоверение в кожаном футляре, рукопожатие его было слабым, словно я сжал в руке дохлую рыбу. Я сказал дежурную фразу и ушел, поскольку видел — те, кого награждали передо мной, никаких речей не произносили — видно были слишком мелкими сошками по сравнению с первым награждёнными.

Я вернулся на своё место, не чуя под собой ног, задыхаясь от бьющего в горле сердца.

— Поздравляю! — ко мне наклонился Сибирцев и тихо похлопал по колену. — Не строй такую кислую рожу, тебя могут снимать.

— Когда это все кончится? — также тихо поинтересовался я.

— Устал? Ничего на фуршете отдохнёшь.

— На каком ещё фуршете⁈ Мне в школу надо ехать, там черти что творится после вчерашнего.

— Успокойся, не все сразу. Побудем и уедем.