Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 15 Спасение

Время остановилось, застыло. И лишь с бешеной скоростью промчалась мысль — что делать? Подойти и лечь на гранату, чтобы взорвались внутренности чудовищной болью? Выбросить, чтобы эта шутка оторвала мне только руки?

Но рефлекторно сработала только вторая мысль. Словно я видел себя со стороны. Прыжок к окну, граната в руках, и я забрасываю с силой её в окно. И тут же оглушил невероятной силы взрыв, волна от него сбила с ног, вышибла стекла в классе, окатив серебристой волной тех, кто сидел рядом. Но звона я уже не услышал, грохота падающих осколков. Разлилась мёртвая тишина, будто я оказался под толщей воды, и лишь ощущал, как из ушей текут тёплые струйки и падают мне за шиворот.

Кто-то успел вскочить из-за парт, кто-то, наоборот, спрятался. А я с трудом приподнялся, потряс головой, постучал ладонями по ушам. Испачкал руки в крови. Выглянув сквозь пустую раму, в которой торчало несколько осколков, словно зубы крокодила, увидел черную от сажи стену, пустые рамы окон этажа ниже. Откуда высовывались любопытные физиономии учеников.

Кто-то сильно стукнул меня по спине. Я обернулся, увидев Владлена, его губы шевелись, он яростно жестикулировал, размахивал руками. Но я покачал головой и произнёс раздельно:

— Владлен, я ничего не слышу.

Он остановился, тяжело дыша, оглядел меня с ног до головы. Огляделся, бросился к столу, увидев мой блокнот и начертил что-то. Показал мне фразу: «Что случилось?»

— Кто-то бросил гранату, — раздельно, не слыша своего голоса, сказал я. — Она взорвалась.

Владлен попятился, уткнувшись задницей в стол, рассматривая меня расширенными глазами, в которых бился ужас. Почему? Ведь это не его контузило? Меня.

Ворвалась медсестра, кинулась ко мне, осматривая. Я показал на уши и покачал головой, мол, ничего не слышу. Она обернулась и видно что-то сказала Владлену, который так и стоял около стола в окаменевшей позе. Народ все прибывал и прибывал. Сквозь толпу пробрался Громов, оглядел меня напряженным взглядом, что-то сказал.

Я уже отошёл от первого шока и мучила лишь одна мысль: неужели я стал инвалидом, абсолютно глухим, и придётся уйти из школы? И это пугало больше всего.

Медсестра, схватив меня за руку, дотащила до стола, усадила. И только сейчас я огляделся. Показал ей жестом, что надо посмотреть, насколько сильно пострадали остальные. Многих посекло осколками. Мария Тимофеевна бросилась к ребятам, губы у неё шевелились, но я ничего не слышал. Бросил взгляд на блюдо, где ещё лежало два пирожка, и стало жалко, что не доел. В них могли попасть осколки.

Скорая приехала вместе с ментами. Врач — плотный мужчина средних лет в белом халате, белой шапочке, отлично выбритый несмотря на то, что время уже близилось к вечеру, вначале подошёл к раковине, аккуратно вымыл руки, протёр салфеткой, которую подала медсестра. И только потом начал меня осматривать. На голову надел зеркальце, посветил маленьким фонариком в одно ухо, потом в другое. Вытащил блокнот и на удивление чётким ясным почерком написал: «Барабанные перепонки не задеты. У вас есть шанс восстановить слух».

Шанс! Только шанс. Если слух не восстановиться, через некоторое время я разучусь говорить, и уже никогда не смогу петь! Вот так один подонок мог разрушить полностью всю мою жизнь! Мне хотелось взвыть от досады, биться головой об стол. Слезы душили меня, но я старался держаться, не показывать виду.

Во главе милицейской группы прибыл сам майор Сибирцев. С официально-озабоченной миной вошёл в класс, откуда Громов уже выгнал всех любопытных, остались только ученики, которых осматривала медсестра. И когда увидел меня, сидящим на стуле за столом, даже не улыбнулся, наоборот, нахмурился, на лбу, между бровями залегли глубокие складки.

Я показал Сибирцеву жестами, что ничего не слышу. С таким же похоронным выражением на физиономии, майор вытащил из планшета блокнот и написал вопрос, обращаясь официально ко мне на «Вы»: «Что произошло? Опишите.» Я вздохнул, взял ручку и начал описывать тот ужас, который только что наблюдал.

Опера разбрелись по классу, осматривая каждый закуток, трое из них осматривали разбитые окна. Эксперт — высокий, худощавый брюнет в очках в толстой черной оправе фотографировал «Зенитом» со вспышкой. Перегнувшись через подоконник, сделал несколько снимков стены, испачканной сажей, пока один из оперов держал его за талию.

Когда я закончил писать и отдал одному из оперов, а тот передал Сибирцеву, ко мне опять подошёл врач, протянул листок со фразой: «Сейчас отвезём вас в клинику». Но я отрицательно покачал головой.

— Не поеду. Чувствую себя нормально.

Доктор не стал возражать, уговаривать, лишь что-то приказал медсестре. Она быстро засучила мне рукав, профессиональным движением нацепила жгут, ввела какое-то лекарство в вену здоровенной иглой большого стеклянного шприца. И через полминуты меня совсем отпустила боль, в голове заклубился лёгкий, но приятный туман. И я расслабился.

Опера ещё возились в классе, эксперт в резиновых перчатках поднимал с полка осколки, осматривал через лупу, словно на них могли остаться отпечатки.

Сибирцев вновь подошёл ко мне и сунул под нос листок бумаги, где уже обратился ко мне по-свойски: «Во вторник сможешь прибыть на награждение?».

— Конечно, смогу, — ответил я быстро. — Я — глухой, но ходить могу.

«Тогда за тобой машину пришлют», — написал майор на листке.

Который тут же разорвал, смял и сунул в карман после того, как я его увидел и кивнул.

Все-таки домой меня доставили в карете скорой помощи, их приехало к школе несколько штук. Они стояли, вращая бесшумно мигалками, занимая почти весь двор, лишь сбоку притулился милицейский «рафик» и «бобик».

Пока машина, чуть покачиваясь, неслась по проспекту, я лежал на носилках и дремал. В голове вновь и вновь возникала картинка, как в класс влетает граната, падает на пол, медленно, но неотвратимо катится к моим ногам. И я, как заворожённый, смотрю на неё и не знаю, что делать. Страх накрыл меня лишь позже — после того, как всё закончилось. Не стал спрашивать Сибирцева, удалось из поймать того мерзавца, который бросил гранату — скорее всего он успел убежать. Но надеялся, что все-таки его кто-то смог увидеть — мужик должен был обладать богатырской силой, если смог забросить тяжёлую штуку в окно третьего этажа.

Я доплёлся до квартиры, порылся в карманах, достал ключи, они выскользнули и упали на пол. Я наклонился, чтобы поднять связку, но меня повело, закружилась голова, затошнило, будто долго катался на карусели и меня укачало. Пришлось присесть, опершись ладонью на пол. Держась за стену, я поднялся. Эта слабость, беспомощность вывело совсем из равновесия. Я стоял и ощущал, как по щеках катятся горячие слезы, падают каплями на пол.

Прикрыв дверь, я медленно разделся, снял полушубок, долго не мог стянуть сапоги, словно пьяный. Потом дотащился до продавленного дивана и упал навзничь, пялясь в потолок, в люстру из цветного стекла.

Сколько я так лежал и страдал от своей беспомощности, досады, горечи, что всё рухнуло в один миг, не знаю. Только заметил краем глаза, как распахнулся дверь, вошла жена с раздражённым видом. Губы у неё шевелились, но я не слышал её. Присел, схватив со стола тетрадку, быстро написал заглавными буквами: «Я ничего не слышу! В классе взорвалась граната. Я оглох!» и сунул ей под нос. Она замерла, выхватила из моих рук листок, глаза округлились, отвисла челюсть. Быстро-быстро заморгала. Но потом поискала на моем столе ручку и подписала на моей бумажке: «Тебе несколько раз звонили! Вот телефон!»

На кой черт мне телефон, если я ничего по нему не услышу? Но тут вспомнил, что мой дед, почти абсолютно глухой, мог разговаривать по телефону. И я решил проверить. Вышел в прихожую и набрал номер. В трубке что-то прошуршало, но к своей радости, я услышал голос Егора, который хоть и звучал глуше, чем обычно, но разборчиво и понятно.

— Мы ждём тебя, Туман. Ты приедешь?

На миг я задумался. Если не считать глухоты, чувствовал я себя нормально. Побеждать в гонке с Егором не собирался, понимал, что парень слишком сильный соперник. Ехать буду в одиночестве, никто не сможет оценить ни скорости, ни моих способностей. Маршрут я тоже продумал. Так что решил прогуляться.

— Приеду! — коротко ответил я.

— Голос у тебя странно звучит, — отозвался парень. — Не заболел часом? А то можем перенести?

— Нет. Все в порядке, — как можно спокойней сказал я.

Начал одеваться, ощущая как в груди растёт азарт, а слабость, досада уходят, сменяясь на мысль, что мотогонщиком я могу быть и глухим. Никто не помешает мне гонять по трассам, даже не слыша рёва мотора.

Открылась дверь в комнату, жена стояла в длинном до полу халате и смотрела на меня. Губы её шевелились, и кажется, я понял, что она сказала: «Куда собрался?». Но не ответил. Тогда она быстро написала что-то на листке и сунула мне под нос. И там и стояла эта фраза, что заставило улыбнуться.

— Прогуляться хочу на свежем воздухе, — объяснил я.

Лицо жены вытянулось, поднялись выщипанные тонкой дугой брови, выпятила нижнюю губу. Осмотрела меня так, будто решила, что я сошёл с ума. Но промолчала, лишь развернулась и ушла обратно.

Я выскочил на крыльцо, вдохнул свежего, морозного воздуха. Уже совсем стемнело, сквозь разрывы в облаках проглядывала россыпь звёзд, серебрился серпик Луны. Бесшумно поднялся створ ворот гаража, я снял чехол с моего «конька», присел рядом, обняв его, словно живого, прижался щекой к холодному бензобаку, прикрыл глаза. Но тут же мысленно отругал себя за слабость, вскочил, проверил уровень бензина, масла. Увы, понять, насколько ровно работает мотор я не мог. Так что просто вывел своего «жеребца» из стойла, оседлал и покатил на Ленинградку. Свернул на бетонку МКАД, промчался с ветерком, потом свернул на Можайку и оттуда на Минскую улицу. Самый простой маршрут. Но как же было приятно ощущать бьющий ветер в лицо, сжимать тёплое тело моего «скакуна», чувствуя себя свободным.

У парка заметил тёмную фигуру мотоциклиста, лихо завернул к нему. Егор помахал мне рукой, что-то крикнул. И странное дело, я вроде бы даже что-то смог услышать, хотя звук шёл словно из-под толщи воды, глухой, отдающийся тупой болью в барабанных перепонках. Я потряс головой, сняв перчатку, машинально сунул палец в ухо и вдруг понял, что там сидит кусок ваты. Вытащил его и мир неохотно, не так как обычно, но вновь обрёл звучание. Когда вытряс вату из второго уха, ощутил прилив восторга. Я слышу! Плохо, но слышу!

— Ты чего такой взбаламученный? — Егор слез с мотоцикла и оказался рядом.

Поначалу я не сразу разобрал его слова, но он повторил фразу и вместе с артикуляцией губ, я смог его понять.

— Да голова болела сегодня, — ответил я. — Не до конца прошла.

Рассказывать ему о том, что я пережил взрыв гранаты, оглох, не стал. Он покачал головой, осмотрел меня с ног до головы.

— Подрался что ли с кем? Вся рожа у тебя исцарапанная.

— Кошка подрала.

— У тебя же нет кошки? — ухмыльнулся Егор, но больше не стал ничего спрашивать, лишь сказал: — Пошли к машине, услышишь условия нашей гонки.

«Вишнёвка» Егора стояла рядом с темнеющим силуэтом машины, в которой угадывалась иномарка, судя по трёхлучевому шильдику на решётке — «мерседес». Дверь водителя открыта, на сиденье, свесив длинные ноги в брюках с отутюженными стрелками, сидел темноволосый мужчина в расстёгнутом тёмном пальто. Вился сизый дымок, и аромат добротного табака не терзал моё обоняние. Увидев нас, мужчина привстал, сделал глубокую затяжку, выпустив в воздух колечки дыма.

— Это помощник Хозяина, — объяснил Егор. — Родион Тарасович.

В тусклом свете уличного фонаря я сумел лишь разглядеть вытянутую физиономию с высокими скулами. Пристально, чуть прищурив глаза, деловито оглядел меня с ног до головы, затянулся сигаретой, и как будто о чем-то задумался. И лишь через пару минут глухим, невыразительным голосом объявил:

— Задача такая. Вначале выезжает Егор. Через полчаса — ты. Кто пройдёт дистанцию быстрее всех, тот победил. Всё. Здесь старт, финиш на трассе в Глушковске.

— Это там, помнишь, где мы встретились с тобой? — вмешался Егор. — Там увидишь машину Хозяина и подъедешь к нему.

— Да. Именно так, — подтвердил Родион. — Маршрут выбираешь любой. Какой хочешь. Главное, проехать быстро и без проблем с легавыми. Понял? Если остановят за превышение скорости, заплатишь штраф, сунешь мани и поедешь дальше. И молчок. Маршрут потом отобразишь на карте и отдашь Артёму Викторовичу. Все ясно?

Я кивнул. Звучал голос Родиона слишком тихо для меня, но я понял, что нужно вернуться к моему дому — это пояснил Егор. А ехать мы с ним будем поодиночке, что сильно порадовало.

Родион взял секундомер, взглянул на Егора, тот завёл мотор и когда мужчина сделал ему отмашку, вскочил в седло и рванул вниз по улице, по которой я только что приехал.

— Отдохни в моей машине пока, — предложил Родион.

Когда я залез на заднее сиденье, он сунул мне под нос пачку «Кента», но я покачал отрицательно головой:

— Не курю.

— Не стесняйся, бери. Ну, как хочешь. Вот, — он вытащил из большой спортивной сумки, что стояла около переднего сиденья, термос и что-то завёрнутое в обёрточную бумагу. — Чай тут горячий, сладкий. Подкрепись. И бутерброды.

Он захлопнул дверь водителя, привалившись к машине, продолжил смолить сигарету. А я, прикрыв глаза, ждал, когда трубный глас вызовет на гонку. Налил себе чая в железную крышку термоса, сжевал бутерброд с варёной, невероятно вкусно пахнущей колбасой и сыром. Вначале в салоне я ощущал, но не слышал набегающие ритмичные волны басов — бух-бух-бух. Но с каждой секундой звук становился громче, ярче, проявлялся внешне, словно сбрасывал скорлупу, и я уже понял, что автомагнитола играет нечто, похожее на джазовую инструментальную музыку. И она все сильнее и сильнее обретала формы, объем, заполняла все пространство звучанием саксофона, рояля, ударных, скрипок. И я будто бы перенёсся в концертный зал, где сидел на первом ряду, и джаз-банд наигрывал для меня блюз, выводя каждую ноту на воздушном полотне невероятно чистыми мазками. Это наполняло мир прекрасными звуками, которые казались ещё чудесней, потому что я их слышал.

— Э, не заснул часом? — распахнулась дверь, обдало морозным воздухом, и я вздрогнул, открыл глаза и с неудовольствием взглянул на Родиона, от которого несло табаком и дорогим мужским парфюмом. — Вставай.

Я с удовольствием потянулся так, что хрустнули позвонки. Зевнув, спросил:

— Что Егор уже доехал? И за сколько?

— Почём я знаю? — фыркнул Родион. — Приедешь, узнаешь.

И я лишь внутренне усмехнулся, пока дремал, время моё вновь перескочило в современное и там, в моём мире, легко можно было связаться по мобиле и все передать. Но здесь нет мобильной связи.

Я вылез из машины, энергично сделал зарядку, попрыгал на месте, имитируя бег, побил себя руками по бокам. Подошёл к своему мотоциклу, дёрнул стартер, раз, второй — «в холодную» мотор мог вообще не завестись, но душу залила невероятная радость — я услышал рычание моего «зверя», не так громко, как обычно, но душа моя вибрировала вместе с этим рёвом.

Родион смотрел на секундомер, перевёл глаза на меня и махнул рукой. Я вскочил в седло и ринулся по трассе вниз, мимо подступающих к самому краю улицы засыпанных снегом деревьев. Свист ветра, он обжигал лицо, воздух становится плотным, осязаемым.

И я мчусь по трассе, вжавшись в седло и сжимая коленями бензобак, и только вслушиваюсь в вибрирующую мелодию, которую поёт мне мотор. Она звучит глухо, почти неслышно, я вновь заткнул уши ватой, чтобы не застудить их.

Выскочил на МКАД, понёсся по заснеженной бетонке, между медленно тащившихся фургонов, грузовиков. А вокруг словно не тронутая рукой человека природа: леса, поля, лишь где-то совсем далеко темнеют новостройки. Новокуркинское шоссе, которое бы прямо вывело меня на мою улицу, проложат лишь через сорок лет, но я знал, что есть поворот на грунтовую дорогу, петляющую между заснеженных совхозных полей, густого леса, деревенских домов. И вот я увидел ее, свернул. И мотоцикл стал ощутимо подскакивать, так что я сбросил скорость, стараясь удержаться на своём готовом взбрыкнуть «жеребце». Грунтовка круто свернула вправо, и я, наконец, вывернул на проспект, помчался вперёд в почти полном одиночестве, лишь изредка обгоняя фургоны, пикапы и грузовики. Автобусы уже ушли в парк.

Свернул на свою улицу, ощутив задницей стыки бетонных плит и въехал на ту самую трассу, с которой всё началось. Завернул к стоящим рядом легковым. Их оказалось довольно много. Остановился рядом с мужиком, который также, как Родион стоял, уткнувшись в большой циферблат. От меня, наверно, шёл пар, настолько я был разгорячён.

Мужик хмуро взглянул на меня и бросил:

— Сорок две минуты.

Фразу я едва расслышал, но тут вспомнил, что забыл вытащить вату из ушей. Сняв шлем, вытащил затычки и весело поинтересовался:

— А Егор за сколько доехал?

Мужик скривился, ничего не ответив, отвёл взгляд.

— К Хозяину иди.

Удивлённый я слез с мотоцикла, и направился к стоящему около своих «Жигулей» Артёму Викторовичу.

— А Егор что? Уехал уже? — спросил я, мой проигрыш совершенно не пугал и не вызывал досады, главное, что я добрался. — Он за сколько проехал?

Артём Викторович мрачно смерил меня взглядом, покатав желваками, глухо обронил:

— Егор не приехал ещё.

— Как это? — внутри у меня что-то сжалось от предчувствия чего-то совсем нехорошего. — Как не приехал? Он же на полчаса меня раньше выехал.

— Олег, я тебе русским языком сказал, кажется, — недовольно проворчал Хозяин. — Нет Егора. Застрял где-то. Подожди, сейчас Афанасий подсчитает твой выигрыш.

— Я выиграл? — не веря своему счастью, переспросил я.

— Олег, что ты тупишь? Давай рисуй свой маршрут на карте, бери лавэ, и уезжай домой.

Протянул сложенную карту. Я развернул, огляделся, куда бы положить, но Хозяин, заметив мои поиски, махнул рукой в сторону, где я увидел маленький раскладной столик. Расстелив там карту, я вытащил ручку и прочертил линию от парка рядом со зданием МГУ, по МКАД, грунтовке, на месте которой лет через сорок сделают улицу. За моей спиной нарисовались двое — мент, которого я видел раньше, во время светофорных гонок и ещё один мужик в шапке из пыжика и приталенном отлично сшитом пальто с воротником из густого тёмного меха с серебром. Судя по осанке, какой-то чиновник довольно высокого уровня. Вместе они внимательно изучили мой рисунок. И мужик в пыжиковой шапке пробурчал:

— Ну что, Вадим, продул ты мне. Этот парень поехал другим путём, чем ты посчитал. Оказывается, есть и другая трасса.

— Да-а-а. Не ожидал, не ожидал, — протянул с досадой полковник, и потом обратился ко мне: — А ты, откуда знал, что здесь проезд есть? Ты тут ездил раньше?

— Я вообще-то в этом городе родился и гонял тут на своём мотоцикле. Знаю, что здесь между полей есть приличная грунтовка. А потом выезд — вот здесь, — я ткнул в место на карте. — На проспект.

— Вона как, — мент почесал в задумчивости нос. — Надо иметь в виду теперь.

Они отошли в сторону, полковник вытащил портмоне и передал приятелю увесистую пачку денег.

Послышались шаги, ко мне направился Хозяин. Отдал конверт, совсем не такой пухлый, как я ожидал. По крайней мере, по сравнению с той пачкой, которую мент передал мужику в пыжиковой шапке, но я поблагодарил и сунул во внутренний карман полушубка.

— Посчитать не хочешь? — поинтересовался Артём Викторович.

— Потом посчитаю. Хочу Егора найти.

— Ищи.

— Артём Викторович, кажется, у Вадима Иннокентьевича есть маршруты проезда. Может он мне их дать?

— Ты что по всем проехаться хочешь? — Хозяин приподнял одну бровь. — Хорошо. Подожди у своего мотоцикла.

Я отошёл к своему «псу», присел на седло, раздумывая, стоит ли в финале такого тяжёлого дня кататься по городу? Но что-то не давало мне покоя. Не мог я просто развернуться к уехать к своему гаражу. Не мог.

Минуты через две я уже держал в руках несколько карт, где жирным черным фломастером были проведены линии маршрута, по которым можно добраться от парка МГУ до этой трассы. Их оказалось всего три. Хотя могло быть и больше, но я решил для начала проехать по этим трём.