Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 4 Мебельный комбинат

Я вышел на широкое крыльцо школы, вдохнул полной грудью свежий воздух. Февральский день начал сгущаться в сиреневую дымку, запах мокрого снега напомнил, что скоро весна. Нет, ещё холодно, мороз щиплет щеки, но что-то носилось в воздухе, неуловимое ощущение ожидания тепла, весело бегущих по дорогам ручейков, тающих сосулек, яростного солнца, которое золотом плавится в лужах, ярко-зелёных словно покрытых лаком листочков на деревьях.

Я провёл здесь всего две недели, а сколько невероятных событий произошло, будто система, которая забросила сюда, решила выкинуть всю рутину, скуку, оставив лишь невероятные приключения, которые редко кому выпадают, а уж в моей прошлой жизни вообще отсутствовали. Помнил скучные, похожие друг на друга дни, которые медленно и незаметно текли своей чередой. Утром — завтрак, потом занятия, уроки, проверка домашних заданий. А тут, что ни день, или ночь, то скандал с руководством, то посещение секретных распределителей, то роскошный ресторан, где подают мясо из подстреленного высшим руководством кабана. Чудеса. А что будет, когда этот пробный период, который предоставила мне эта компания «Второй шанс», закончится? Я вернусь назад в своё старое тело, и мне придётся заплатить за молодость немаленькую сумму?

За спиной послышались лёгкие шаги. В серо-голубом пальтишке с воротником из крашенного меха кролика, в вязаной голубой шапочке и черных сапожках на невысоком каблуке появилась Аня с портфелем.

— Олег Николаевич, дядя Коля нас во дворе ждёт, — сообщила она.

— Да, пойдём.

Взяла меня под руку, и мы дошли до двора, где наш шофёр очищал большой щёткой снег с капота, с лобового стекла.

— Вот, нападала, зараза, — ворчал он себе под нос.

Снег слетал большими хлопьями, обнажая остов, дизайн которого не менялся десятилетиями. «Газ-24» появился в конце 60-х и с тех пор оставался прежним. Даже в современное время его легко узнаваемый силуэт я различал среди безликих американских, корейских и китайских легковушек. И всегда эта «Волга» в советское время оставалась вожделенной мечтой крупных чиновников, выше только «Чайка», и ЗИМ. Ну или иномарка. Но наблюдая, как бережно Коля очищает лобовое стекло, подумал, что все же Людка права: надо купить тачку. Не «Волгу», конечно, она стоила тысяч семнадцать, а «Жигули», лучше, конечно, в экспортном исполнении, там и движок лучше, и собрана ручным способом и у неё ничего не отваливается. Хотя я тут же представил, что придётся покупать талоны на бензин в гораздо большем количестве, чем для мотоцикла, гоняться за запчастями. Ремонт я надеялся освоить сам. Но как круто самому гонять на машине, а не просить кого-то подбросить.

И тут я обратил внимание, что на лобовом стекле нет дворников. Удивился, почему шофёр их снял. Неужели боялся, что сопрут? Во дворе школы.

— Коля, а дворники где?

— Где-где, в гнезде, — пробурчал Коля. — Сам знаешь где, — бросил косой взгляд на Аню, которая стояла рядом, давая понять, что не хотел говорить матерное слово при девушке.

Забравшись в машину, он вытащил свёрток: металлические спицы с резинками лежали в чистой тряпочке. И Коля аккуратно прикрепил их на место.

Когда мы залезли в салон, Коля включил двигатель, чтобы прогреть, и приятное тепло волнами начало распространяться по салону. Я сбросил шапку, расстегнул полушубок, и Аня тоже сняла свою красиво вывязанную резинкой мохеровую.

— А что, воруют что ли? — все-таки поинтересовался я, вспоминая лихие 90е, когда воровство запчастей с машины стало обыденным делом. Ушлые граждане с помощью двух вантузов даже умудрялись снимать лобовое стекло.

— А то, — отозвался Коля. — Мы тут с Валерьяновичем поехали на совещание, в министерство. Представляешь⁈ — он поднял указательный палец. — Машину поставил на служебную стоянку. Директор ушёл. А я пошёл папиросы себе купить. В здании там такой киоск с шикарными папиросами с сигарным табаком продают. Вернулся. Глядь. Ни дворников. Ни колпаков. Все свистнули. Ух, как директор ругался! Вот с тех пор я от машины-то и не отхожу.

Мы выехали на улицу 9-го мая, проехали мимо моего дома, торцом выходящем на эту улицу. Эту трассу я знал хорошо, она проходила мимо совхозных полей, деревенских домов, ещё не вырубленных садов. И быстро переходила в грунтовку, по которой ехать «Волге» было бы не легко. Но Коля не стал сворачивать на Ленинградку и уверенно вёл машину по узкой извилистой заснеженной дороге. Редкие многоэтажки быстро закончились, сменились на темнеющую стену леса, сквозь которую просвечивала заснеженная пустыня, где я любил ходить на лыжах.

Странное дело, грунтовка, на которой машина постоянно подпрыгивала и качалась вдруг перешла в приличную заасфальтированную дорогу, образовался довольно плотный поток из грузовиков, сзади из кузовов торчали длинные доски с привязанными к ним красными флажками.

— На комбинат повезли, — объяснил шофёр, хотя я и сам это хорошо понимал. — И дорогу вон какую туда сделали шикарную. Новосходненское шоссе.

Конечно, я слышал о мебельной фабрике на Сходне, но всегда считал, что советская мебель — это дрова. Поэтому специально построенная дорога с капитальным покрытием, удивила меня. В голове сразу возникла мысль, что неплохо бы здесь устраивать гонки. Место пустынное, вокруг только деревенские дома, по большей части заброшенные, да совхозные поля. Поток транспорта гораздо меньше, чем на Ленинградке. Да ночью вообще, скорее всего, мёртвое затишье. Красота.

— Да, вижу, что отличное шоссе.

«Волга» стрелой пронеслась по шоссе, свернула на улицу, где по краям потянулись одноэтажные домики, не только деревянные, но и кирпичные, стали попадаться и пятиэтажные панельные коробки. И вдалеке я увидел огромный комплекс из рядов высоких длинных зданий, и гордо возвышающуюся над всем этим великолепием водонапорную башню.

Наконец, мы въехали на территорию фабрики, где за высоким бетонным забором возвышалось пятиэтажное здание.

— Заводская администрация, — сказал шофёр, подъезжая к стоянке, где уже выстроились в ряд несколько «Жигулей», «Волг», и «Раф».

— Не слабо, — не удержался я от возгласа, увидев эту громадину.

Когда вышли из машины и направились к подъезду, прошли мимо доски почёта передовиков производства, поражающей своей монументальностью. Не обычный стенд, за стеклом которого просматривались мутные фото, а массивная, отделанная искусственным мрамором стена, на основании из гранита, под плоским ребристым козырьком. Два ряда по дюжине огромных портретов — мужчин и женщин в парадных костюмах. Чем-то мне это напомнило колумбарий на кладбище. Сверху это пиршество социалистического духа венчали высеченные из камня слова: «Слава труду!».

Если театр начинается с вешалки, то фабрика или завод с проходной. И здесь, на этом комбинате, громадное здание заводской администрации сразу демонстрировало солидность, невероятную важность этого предприятия.

Коля уверенно нас довёл до центрального входа, отделанного плоскими колонами, сверху висел круглый циферблат часов.

— Ну, вот, проходите сами. Ищите этого мастера, а я в машине посижу.

Широкое фойе, слева на стене мозаика из приказов, плакатов по технике безопасности, грамоты, на стенде под стеклом свежий номер «Труда». У самого потолка длинный транспарант с обязательным лозунгом: «Решения XXV съезда КПСС в жизнь!» Справа за длинным канцелярским столом восседала полная вахтерша в синем халате. Черты лица незапоминающиеся, лишь привлекала внимание бородавка с торчащей из неё кустиком черных волос. Женщина строго взглянула на нас из-под очков в тонкой золотистой оправе.

— Куда, товарищи?

— К Петру Яковлевичу Маркелову, — ответил я. — У нас заказ.

— Ваши документы, товарищи.

Когда я выложил паспорт, вахтерша открыла толстый журнал, начала перелистывать, проводить пальцем по строчкам, шевеля губами. И наконец ткнула толстым, искривлённым пальцем в мою фамилию. Тщательно изучила мой паспорт, нашла последнюю фотографию восьмилетней давности. Подняла взгляд на меня, потом на фото. И так несколько раз. У меня начало создаваться впечатление, что мы попали на какой-то сверхсекретный завод, который выпускает как минимум ядерные боеголовки.

— У девушки нет паспорта?

— У меня ещё нет паспорта, — ответила Аня, держа меня под руку. — Я вместе с Олегом Николаевичем, — прижалась ко мне.

Вахтерша ещё раз оглядела нас с ног до головы, сняла трубку черного допотопного аппарата, который стоял рядом с журналом, покрутила диск. Когда в трубке щелкануло, захрипело, важно сказала:

— Тут к Петру Яковлевичу пришли… Олег Туманов и Анна Перфильева. — Ага. Понятно.

Она положил аккуратно трубку на рычаг и взглянула так же высокомерно, будто Апостол, охраняющий врата рая:

— Проходите, товарищи. Выйдите наружу и налево, в цех. Так найдёте мастера.

Она захлопнула свой главбух, и, откинувшись на спинку стула, скрестила пальцы на животе.

Я разочарованно покачал головой, огорчённый тем, что нас здесь даже не встретили. И на кой ляд идти в цех и кого-то искать, когда нам только нужно передать альбом с образцами декораций? Аня, испуганно прижалась ко мне, ободряюще обняв её, мы направились по коридору. Прошли насквозь, и когда вышли наружу, я смог оценить монументальность царства советской мебели во всей красе. За длинными, высотой в трёхэтажный дом, корпусами под плоскими крышами, на огромной территории располагались в несколько рядов одинаково-серые одноэтажные склады, между ними, выпуская клубы черного дыма, сновали грузовики. Одни грузчики в синих спецовках, вытаскивали из кузова доски, тащили на склад. Другие — грузили в фургоны шкафы, диваны, стулья, обвязанные серой бумагой.

В цеху оглушил мерзкий визг циркулярных пил, запах свежераспиленного дерева, промышленного клея, краски, машинного масла, металла. Это чем-то напомнило технические помещения из игры «Портал», когда андроид сбегает из тестовой зоны и перебирается в потайную производственную часть — высокие бетонные стены с широкими окнами в несколько рядов, потолок, который поддерживают колонны квадратного сечения, разделён металлическими панелями с круглыми отверстиями, снизу скользили по направляющим краны с манипуляторами, с потолка, как щупальца доисторического спрута, свисал клубок гофрированных кабелей с большими промышленными магнитами. Потолок пересекали трубы вытяжек. Теснились массивные допотопные станки на чугунных станинах, сбоку высились штабеля панелей. Все грязно-белые шершавые стены увешаны плакатами по технике безопасности, с оборванными уголками, выцветшие. Вряд ли кто-то их вообще когда-нибудь читал. Работники — мужчины в синих спецовках, женщины в синих халатах с платочками на голове,

Несколько сборщиков на вращающейся площадке собирали шкаф. Поставили рядом две стенки, сверху положили верхнюю панель, один из рабочих вложил выдвижной ящик. И вот он безликий, сделанный по ГОСТУ советский шкаф.

— Вы не подскажите, где найти Петра Яковлевича, мастера цеха? — я решил обратиться к одному из сборщиков.

Тот на миг остановился, держа в руках длинную стенку очередного шкафа, поставил на пол и махнул рукой в сторону стены:

— А вон он, у стола. В клетчатой рубашке и брезентовых брюках.

Я проследил взглядом за жестом сборщика и увидел плотного мужчину средних лет, скуластое плохо выбритое лицо, глубоко утопленные маленькие глаза. Он и его собеседник — низкорослый лысоватый мужчина в синем длинном халате о чем-то разговаривали на повышенных тонах, яростно жестикулируя.

Когда мы подошли с Аней, я услышал трёхэтажный мат, на котором изъяснялись оба и бросил взгляд на девушку, но она уже совсем пришла в себя и лишь усмехнулась, услышав нецензурную брань.

Наконец, Маркелов выяснил отношения со своим собеседником и тот, бросив на прощанье злую фразу, развернулся и ушёл.

— Чего надо? — не здороваясь, спросил мужчина.

— У нас заказ, — начал я.

— Когда выполнить?

— Самое позднее к этой пятнице.

Он пробурчал себе что-то под нос, видно выругался, но старался так, чтобы девушка не услышала.

— Вы спятили? Это же на двенадцать персон: три шкафа, два стола, журнальный столик, два дивана, шесть кресел, двенадцать стульев.

— Двенадцать стульев, — перехватил я его фразу. — Это Ильф и Петров, а у нас Брехт.

— Кто? — Маркелов скривился, обернулся к столу, вытащил из ящика большой блокнот, начал перелистывать, потом поднял на меня раздражённый взгляд: — Нет у меня никакого Брехта.

На лице Ани возникла издевательская улыбка, она прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Брехт — это автор пьесы, которую мы ставим в школе, — объяснил я спокойным тоном, чтобы мастер цеха не услышал там иронии. — К юбилею писателя. С вами договорились, что вы, как шефы нашей 10-й школы города Глушковска, сделаете декорации к спектаклю.

— Тьфу ты, — воскликнул с досадой мужчина. — Так вы не Березкин?

— Я — Туманов Олег Николаевич, классный руководитель. Мы ставим спектакль по Бертольду Брехту «Трехгрошовая опера».

— А-а-а. Да-да-да, вспомнил. Извините, что я не понял сразу. Ну, тогда вам надо не ко мне, а к Валентине. Валентина Наумовна Вишневская, завотделом готовой продукции. Сейчас я вам позову её.

Он махнул кому-то из ближайших сборщиков, худощавый курносый парень с медно-рыжими кудрями, подскочил к нам, услышав пару слов, мгновенно выскочил из цеха. А Маркелов, присев на край стола, сложил руки на груди:

— Так вы, значит, спектакль ставите. Интересно-интересно. У нас тут тоже свой театр есть. Спектакли показывают, и разные артисты приезжают, развлекают. На прошлой неделе Жванецкий приезжал. Я так хохотал, что живот заболел. Любите Жванецкого?

— Да, мне он очень нравится, — ответил я.

— Да, помнишь, на ликеро-водочном заводе? «А теперь послушаем начальника транспортного цеха», — он хохотнул. — Вот же умеет рассмешить.

— Да, умеет, — согласился я.

— А про баржу знаешь?

— Знаю. «Рассказ подрывника», — понял я и повторил текст с паузами, где должны быть матерные слова, подражая говору Жванецкого и жестикулируя: «Идёт баржа… Белая!.. Длинная, как!.. Ромашки!.. Ну просто!.. И тут подрывники суетятся… как… Заложили килограмм по пятьсот тола и тротила…его знает! Провода у них длинные… как… И тут надо было дёрнуть за!.. Ну чтоб… Бть…»

— Во-во! Артист! — Маркелов заржал так, что даже вытащил платок, промокнул уголки глаз. — Маладца, хорошо воспроизвёл. А про Петьку и Василь Иваныча знаешь какой-нибудь анекдот?

— Знаю. Ну вот такой, например, слышал? «Уехал Василь Иваныч в город, звонит Петьке, мол, как дела. Петька отвечает: да все отлично, только бобик сдох. Как сдох? Почему? Да конины обожрался. А где ж столько конины взяли? Да пожар был, на лошади воду возили, загнали, пришлось пристрелить. А пожар-то от чего был? Да, Фурманов курил, окурок бросил, вот штаб занялся. Вот ты все врёшь, Петька, Фурманов же не курит! Да как тут не закуришь, если знамя полка спёрли».

Маркелов слушал внимательно мой монолог, а под конец загоготал, закинув голову назад.

— Говоришь, знамя полка спёрли⁈ Ну маладца!

— А вы, Пётр Яковлевич, все развлекаетесь…

Рядом раздался насмешливый женский голос.

— Ох, извините, Валентина Наумовна, — Маркелов сразу перестал ржать, выпрямился, посуровел лицом. — Вот тут товарищи пришли. Им надо декорация для спектакля. Как его…

— Брехта, — подсказал я, и представился, чуть поклонившись: Олег Николаевич Туманов и Анна Перфильева.

— Да, я помню, — она улыбнулась такой царственной, но в то же время манящей, чувственной улыбкой, что меня дрожь пробрала.

А я мысленно опять выругался, наблюдая, как жадно эта дамочка разглядывает меня. Уже не первой молодости, но следит за собой. Стройная фигура, высокий бюст, из серой шерстяной ткани в ёлочку костюм, под ней шёлковая блузка — не броский, но сшитый явно из дорогой, импортной ткани у личной портнихи. Едва заметный макияж, который многие мужики воспринимают за естественную красоту, что есть чепуха. «Естественной» женщина выглядит только после бани, да и то некоторые умудряются наносить себе тату, подчёркивающую глаза и контур губ.

— Ну я пойду, Валентина Наумовна, — пробормотал Маркелов и мгновенно исчез.

И я его обнаружил уже среди сборщиков, где он что-то горячо им вещал, яростно жестикулируя.

— Так что, Олег Николаевич, вы хотели заказать? Мебельный гарнитур? Шифоньер? Или диван? —спросила Вишневская.

— Вы знаете, Валентина Наумовна, нам нужны декорации для спектакля. Но вот я посмотрел вашу продукцию. Не хочу обижать, но боюсь, ваш комбинат наш заказ не сможет выполнить.

— Почему? — она не обиделась, лишь улыбнулась ещё более обворожительно, и в то же время с иронией.

— Ну, у вас тут поточная продукция, шкафы, стулья, — не стал добавлять: «унылое советское дерьмо, которое в магазинах никто не берет». — А нам надо под старину, резные спинки у стульев, клавесин.

— Вы зря думаете, что мы не сможем. Есть у вас какие-то наброски?

Аня, поджав напряженно губы, побледнела, но передала свой альбом женщине.

— О! Как все хорошо сделано! — воскликнула Вишневская, лишь пролистнув несколько страниц. — И размеры все проставлены. Это просто замечательно. Какая у вас умная ученица. Но мы можем это сделать. Давайте я вам покажу.

Валентина, захватив с вешалки у входа короткую шубку из рыжеватого с золотистым оттенком каракуля, накинула сверху, и мы вышли из корпуса сборочного цеха. Уже стемнело и по всей территория зажглись мощные прожектора, залившие все пространство ослепительно-ярким светом. Но работа не прекращалась ни на минуту. Мы прошли мимо нескольких рядов складов, где суетились грузчики, загружая очередную порцию «советских дров». Мимо, стуча на стыках рельс, по узкоколейке проехала загруженная доверху автоматическая вагонетка. Я рассматривал всю эту суету и удивлялся: огромный комплекс, который выпускал мебель, отечественную, а люди бегали за импортной — болгарскими, югославскими, румынскими гарнитурами. Когда бывал в мебельных магазинах, обходил стороной этих советских уродцев, которые даже в рекламе выглядели уныло.

Валентина довела нас до корпуса, длинного, высотой с трёхэтажный дом, с плоской крышей, но стоящем на отшибе. На входе нас поджидал здоровенный мужик, смахивающий массивной фигурой и длинными руками на гориллу, переодетую в форму охранника. Увидев Вишневскую, он сумел растянуть губастый рот в доброжелательную ухмылку и пропустил нас, не спрашивая документы.

В этом цеху оказалось чище, светлее из-за встроенных в потолок длинных люминесцентных ламп. Дышалось свободнее и приятней, мерно гудели вентиляторы. Рядами выстроились современные станки с экранчиками, рабочие не только в белых халатах, но и в профессиональных респираторах с пластиковыми экранами, защищающих лицо. И в воздухе разливался приятный запах дорогого лака. На крутящемся стенде я обнаружил не до конца собранный корпус изящного, из резного дуба, трёхстворчатого гардероба. Рядом стоял, выкрашенный под тёмное дерево, сервант с витражными стёклами, витыми латунными ручками, диван с изогнутой в виде лиры резной спинкой, мягкие широкие кресла, обитые кожей. И несколько стульев: гнутые ножки, овальные высокие спинки, украшенных резьбой с большим количеством завитков, плавных линий, обивка, вышитая золотыми лилиями.

— Ну как, Олег Николаевич? — спросила Вишневская, проведя нежно рукой по спинке стула. — Стиль Людовика XIV.

— Короля-солнце? Классицизм и барокко, — уточнил я, и удостоился одобрительной улыбки. — Знаете, Валентина Наумовна, я никогда не видел подобной мебели в магазинах.

Хотя, я врал. Конечно, в современное время подобная мебель не была ни дефицитом, ни редкостью. Стоила она, конечно, офигенно дорого, но я, ценивший только удобство и комфорт, относился к такому вычурному дизайну абсолютно равнодушно.

— Разумеется, это же делается по личному заказу, — объяснила она, хотя я понял это сам.

Интересно, для кого конкретно делалась подобная роскошь? Для какого-то партийного номенклатурщика высокого полёта, что получил элитное жилье где-нибудь на Кутузовском проспекте, или она предназначалась для «короля Филиппа», который выполнял заказ владельца большого дома из «кузницы, житницы, здравницы» — солнечной Грузии, богатой фруктами и теми, кто их продавал.

— Я очень впечатлён красотой этой мебели. Но знаете, Валентина Наумовна, наша школа не в состоянии оплатить всю эту роскошь. Да нам и не нужен целый гарнитур. Нужны отдельные предметы мебели, и лучше всего разномастные. Стулья и все остальное по пьесе бандиты притаскивают из разных домов. Крадут. Поэтому они должны быть совершенно разными по стилю, эпохе. Может быть, у вас найдётся какой-то брак. Это ведь декорации, на них будут смотреть издалека, так что идеальных линий не нужно.

— Я понимаю, Олег Николаевич, — она нежно сжала мне предплечье, и в голосе появилась такая заботливость, что мне стало совсем неуютно. — Мы обязательно найдём для вас все, что нужно.

Она вновь взяла альбом Ани, пролистала его более внимательно, потом подняла взгляд на меня и уже серьёзно сказала:

— Думаю, к вечеру завтрашнего дня управимся. Привезём после обеда.

— Это было бы здорово.

— А вот это? Виселица настоящая? — она ткнула пальчиком с розовым лаком в картинку, где на последней странице был изображён эшафот и столб с перекрестьем со свисающей петлёй. — Из чего сделать брус? Из сосны, бука, дуба? Брус должен выдержать вес человека? — спросила она так серьёзно, что на миг я представил себя, болтающимся в петле, и мурашки пробежали по коже, ослабели ноги. — В эшафоте делать люк?

— Нет. Что вы, Валентина Наумовна! Не нужно! Главного героя в пьесе приговорят к смертной казни. Через повешенье. Но простят. Так что виселица только имитация.

— Тогда проблем никаких. Клавесин вы хотите с начинкой или только корпус?

— Только корпус. Он будет выполнять роль стола.И напольные часы тоже без всякого механизма. Школа все оплатит.

— Не стоит. Наш комбинат взял шефство над вашей школой. Мы сделаем вам все бесплатно. Тем более, что здесь действительно нет ничего сложного.