Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 14 Последний урок

От подслушанного разговора голова разболелась ещё сильнее, будто для того, чтобы сильнее помучить меня, надели на неё раскалённый обруч. Я с ужасом представлял, что придётся проводить ещё два урока. Лучше бы Ольга Новикова подарила мне не запонки, а лекарство из 4-го управления от головной боли.

И тут я вспомнил, что у нас есть медсестра. И отправился на четвёртый этаж. С трудом поднимаясь по ступеням, каждый шаг давался с огромным трудом, в висках словно стучали молотки, и время от времени голову протыкала раскалённая спица, вызывая ослепительно-яркие вспышки в глазах. Интересно, какие лекарства, кроме аспирина, использовали против головной боли в Союзе? Но кроме цитрамона ничего на ум не приходило. Когда подходил к белой двери, услышал детский голос, который жалобно канючил. Я постучал в дверь, и когда женский голос воскликнул: «Входите, входите!» толкнул дверь. За столом сидела моложавая полноватая женщина в белом халате и шапочке, с круглым добродушным лицом, немного оплывшим, из-под линз очков в круглой тонкой золотистой оправа мягкий взгляд светлых глаз. Аккуратное каре темно-рыжих волос. Перед ней на стуле ёрзал пацан в школьном пиджачке с пуговицей, висящей на честном слове и сбившемся набок мятом красном галстуке, и беспрерывно ныл:

— Ну Марья Тимофеевна, ну отпустите меня домой, у меня живот болит. Ну отпустите.

— Не отпущу, Воробьёв, ничего у тебя не болит. Придумываешь. Представляете, Олег Николаевич, как контрольная, так у этого парня начинает болеть живот.

— Марья Тимофеевна, а вы ему клизму поставьте, — предложил я, подмигнув медсестре. — Сразу все пройдёт.

— Правильно! — обрадовалась она. — Ну-ка, Воробьёв, снимай штаны, сейчас тебя будем лечить.

— Нет-нет, Марья Тимофеевна, — испугался малец. — У меня уже все прошло. Честно-честно.

— Ну, тогда иди. Иди на урок.

Парень вскочил и как ошпаренный кинулся к двери. Убежал. А я присел на стул перед женщиной, бездумно рассматривая обстановку — кроме стола с наваленными на нем папками, где лежал ручной тонометр, у стены — металлический шкаф, выкрашенный белой краской, за стеклянными дверцами виднелись папки, коробки, флакончики.

— Что случилось, Олег Николаевич? У вас тоже живот болит? — спросила с улыбкой.

— Нет, голова. Раскалывается. Вот пришёл узнать, нет ли у вас свободной гильотины.

Она усмехнулась, прекрасно понимая мой чёрный юмор.

— Гильотину не завезли, увы. Дефицит. А что плохо спали?

— Ужасно. Всю ночь кошмары снились. Не выспался.

— Аспирин могу вам предложить.

— Нет, аспирин меня не берет.

— Ну тогда, рюмочку коньячка, контрастный душ и в постель, выспаться.

— Марья Тимофеевна, если бы всё так было просто, — я вздохнул, объяснять, что я вообще не пью алкоголь не стал. — Мне ещё два урока провести надо.

Она задумалась. Потом встала из-за стола, отставив со скрипом стул, подошла к небольшому открытому сейфу с торчащим в дверце ключом. Вытащила оттуда бутылочку из тёмно-зелёного стекла, за которым просматривались белые таблетки, и поставила передо мной.

— Вот, американское лекарство.

Я взял в руки флакончик, прочитал название на этикетке: «Extra Strength Excedrin». Внизу мелким шрифтом стоял номер патента и название фирмы-производителя: Bristol-Myers. Состав самый обычный: парацетамол, аспирин, кофеин.

— Из 4-го управления? — поинтересовался я.

Она кивнула, поставила передо мной стакан, налила из графина воды:

— Выпейте. И посидите здесь. Или лучше на кушеточке полежите.

Она встала и открыла дверь сбоку, включила там свет. Я проглотил таблетку, запил водой и прошёл в комнату. В небольшом квадратном помещении стояла пара кушеток с тонкими матрасами и подушками без наволочек. Но чистую наволочку я нашёл в тумбочке. Улёгся на кушетку и прикрыл глаза. Как у человека умственного труда, у меня часто болела голова, иногда настолько сильно, что и таблетки плохо помогали. Поэтому я придумал способ облегчить себе участь — слушал лиричные баллады Синатры. Но здесь, в этом мире, у меня не было ни смартфона, ни планшета, ни кассетника под рукой. Поэтому я лишь мысленно стал проигрывать эти мелодии:

Sleep warm , sleep tight ,

When you turn off the light,

Sleep warm, sleep well, my love.

https://vk.com/audio-2001084001_60084001

И задремал, и лишь глухой, доносящийся откуда-то из далека, звонок, разбудил меня. Я присел на кушетку, и понял, что не только прошла голова, но чувствую я себя свежим, бодрым и способным на любые подвиги.

Когда вышел обратно в кабинет, медсестра что-то писала за столом. Подняла на меня взгляд:

— Ну как, Олег Николаевич?

— Прекрасно. Все прошло, и я счастлив вновь вернуться к жизни. Вы меня спасли. Сколько с меня?

— Ну что вы, Олег Николаевич, — запротестовала она, но по взгляду понял, что оплаты она ждёт.

— Червонца хватит? — я вытащил из портмоне светло-оранжевую бумажку и выложил перед ней.

— Даже много, — но купюра мгновенно перекочевала в карман её халата. — Заходите, всегда рады.

Я решил вернуться к учительской, забрать классный журнал 9 «Б», но лучше бы я этого не делал. За дверью громко звучал хорошо поставленный баритон Лапшина, нашего учителя пения, как болтали — бывшего солиста Большого театра, которого выгнали оттуда за какие-то тёмные делишки:

— Да ужасно они пели, Аглая Борисовна. Ужасно. В ноты не попадали. А игра на синтезаторе Туманова ну это совсем ни в какие ворота. Его бы тапёром в красный уголок ЖК Мухосранска не взяли.

— Да-да-да, Модест Петрович, я это и хотела услышать. Но вы у нас специалист высокого уровня. Вам можно верить.

— Но вы забываете, коллеги, — послышался мягкий, интеллигентный голос Владлена. — Как хлопали зрители. Им очень понравилось. И сколько было народа…

— Владлен! — зло перебила его Аглая Борисовна. — Мы знаем, что вы дружите с Тумановым. Пытаетесь защитить. Но мы же говорим по существу!

— По существу, немецкий эксперт сказала, что спектакль будет показан на фестивале в Берлине, — возразил Владлен. — В рамках месячника, посвящённого юбилею Брехта.

В учительской на миг воцарилась мёртвая тишина. Я услышал только, как кто-то охнул. И когда открыл дверь, постарался придать выражению своего лица нейтральность, будто и не слышал ничего. Обвёл взглядом присутствующих, и просто подошёл к деревянной подставке и вытащил журнал.

— Олег Николаевич, мы можем вас поздравить, — проговорила Аглая Борисовна голосом, источающим такой елей и мёд, что меня едва не стошнило. — Вы поедете с вашим классом в ГДР?

— Возможно, Аглая Борисовна. А что?

— Да нет, ничего, — она постаралась выдавить из себя улыбку, и, чуть заикаясь, добавила: — М-мы ж-желаем вам успеха.

— Спасибо.

Я вышел из учительской быстрым шагом, и захотелось так хлопнуть дверью, чтобы с потолка обвалился кусок штукатурки и прибил и Астахову, учительницу литературы, и учителя пения, Лапшина. Могут же люди одной фразой испортить настроение!

Но когда я почти бегом, перескакивая через пару ступенек, добрался до третьего этажа, и шагнул в коридор, услышал, как кто-то скомандовал: «Он идёт! Приготовьтесь!», опасливо замедлил шаг, ожидая, что кто-нибудь бросится на меня с ножом, пистолетом, удавкой.

Осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, я толкнул дверь, прошёл в класс, машинально взглянув на косяк, не стоит ли там ведро с водой или краской. И чуть расслабившись, прошёл к своему столу.

Ребята вскочили с мест и начали скандировать: «Олег Николаевич Туманов — лучший учитель в мире! Олег Николаевич — классный!»

Меня бросило в жар от смущения, и я лишь чуть слышно запротестовал:

— Не кричите так, а то школа сбежится. Спасибо, ребята. Хотя это ведь не моя заслуга. Ваша. Вы столько сделали, столько сил вложили. Рад, что люди это оценили.

Положив портфель на стол, вытащил учебники, блокнот с планом урока. Но вести его так, как обычно, не смог. За неделю отошёл от учебного процесса, и в голове туманились мысли о нашем успехе. Мой синдром ребёнка, которого редко хвалили и чаще всего ругали, вылез и на этот раз, когда воспринимаешь только негатив, одобрение считаешь проявлением или вежливости, или жалости.

— Олег Николаевич! — потянул руку Бессонов. — А правда мы поедем в Берлин?

— Не знаю, Гена, это все только на рассмотрении. Сильно на это не рассчитывайте. Но спектакль будем показывать. И бросать репетиции не стоит. Расскажите-ка лучше, как вы подтянули те предметы, которые пропустили. По физике у вас как?

— Все нормально, Олег Николаевич, — своим чуть хрипловатым гортанным голоском вступила Ксения, от чего у меня спазмом свело нёбо. — Мы все сами изучили.

— И на чем остановились?

— На плазме, — подал голос Аркаша Горбунов, который так отлично сыграл Джонатана Пичема.

— Отлично, и кто мне о ней расскажет? Аркаша сможешь?

— Без проблем.

Он спокойно с достоинством поднялся из-за парты, вышел к доске. Начал объяснять:

«При огромной температуре или сильном электрическом поле атомы газа теряют свои электроны. Получается „суп“ из свободных отрицательных электронов и положительно заряженных ионов, то есть атомов, лишившихся электронов. Этот „суп“ заряженных частиц и называется плазмой. Он проводит электрический ток и активно взаимодействует с магнитными полями».

— Хорошо. Продолжай. Какие свойства плазмы мы знаем?

— Мы знаем два свойства плазмы. Она может светиться и управляться магнитом.

— Правильно. И где мы можем её найти?

— Да везде. Солнце, звезды, большая часть космоса — плазма. Молния, верхняя часть атмосферы Земли…

— Молодец. Садись.

Я вывел в дневнике Аркадия пятёрку с плюсом, просмотрел остальные оценки. Кажется, парень и по другим предметам успевал. Только по литературе торчали злобные трояки с минусами от Аглаи Борисовны.

— Аркаша, а чего ты так по литературе отстаёшь? Вроде парень начитанный, а не можешь выучить для Аглаи Борисовны какой-нибудь стишок? Порадовать?

— А мы не стишки проходим, — мрачно потупившись, пробубнил Горбунов,. — Мы Толстого проходим.

— «Войну и мир» что ли? Да, тяжёлый случай, — я усмехнулся.

Вспомнил, с каким трудом осилил все эти три толстых тома, напичканные тяжеловесными, заковыристыми фразами, с многочисленными причастными и деепричастными оборотами, перегруженными знаками препинания, особенно раздражал французский, которого я не знал совсем.

— Ага. Аглая замучила этими образами. Болконский, что думал Наполеон, что думал Безухов. Дуб там то опал, то расцвёл.

— Сходите фильм посмотрите Бондарчука. Наверняка, он ещё где-то в кино идёт. Конечно, там сильно сюжет сокращён. Но хотя бы увидите, как Наташа Ростова танцует на балу со Штирлицем.

— С кем танцует? — переспросил Аркадий. — А! — он расплылся в широкой улыбке, обнажив сломанный клык. — С Тихоновым?

— Ну да. Это ляпы из школьных сочинений. Вячеслав Тихонов сыграл Андрея Болконского до того, как показали сериал «Семнадцать мгновений весны», но Штирлиц так приклеился к нему, что актёра с трудом воспринимали в другом образе.

— А мне Тихонов в «Доживём до понедельника» нравится. А как Штирлиц — нет, — задумчиво, даже как-то мечтательно, произнесла Аня Перфильева.

— Хороший фильм. Сложный.

Только и сказал я, хотя в голове промелькнула мысль, что судьба учителя из этого фильма чем-то схожа с моей: конфликты с учителями из-за излишней прямолинейности, принципиальности Мельникова в исполнении Тихонова мешает ему жить, до такой степени, что он даже решает уйти из школы. Но в отличие от него я хочу бороться со всем этим.

— А мне Тихонов в этом фильм вас, Олег Николаевич, напоминает. Вам не кажется, что есть сходство? — чуть смущаясь, продолжила Аня.

— Аня, провокационный вопрос. И не для нашего урока, — быстро сказал я. — Давайте вернёмся к теме урока. Аркаша нам замечательно рассказал о плазме. Я немного добавлю к его словам. Плазма — четвёртое состояние вещества. И самое перспективное. Потому что именно плазма используется в процессе термоядерного синтеза.

Это была одна из моих любимых тем, помимо квазаров. И я не удержался и рассказал ребятам о современных исследованиях, как термоядерный синтез происходит в недрах звёзд, когда невероятное давление и температура в сотни миллионов градусов Цельсия заставляет изотопы водорода дейтерия и трития сливаться и превращаться в гелий, выделяя гигантское количество энергии, которая и позволяет звёздам так ярко светиться. В результате искусственного термоядерного синтеза возникает плотная плазма, которую нужно чем-то удержать. Для этого используются магнитные ловушки, токамак или стелларатор. Если бы человечество смогло создать двигатель, работающий на термоядерном синтезе, то на звездолёте с таким двигателем люди смогли бы достичь хотя бы ближайших звёзд. Увидеть их воочию.

Я размечтался, следуя своим фантазиям, хотя понимал, что вряд ли смогу увлечь ребят этим рассказом. Звезды, звездолёты, магнитные ловушки, зачем об этом думать? Хотя несколько пар глаз все-таки смотрели на меня с интересом. И для меня этого было достаточно. Увлечь хотя быть одного, двух, трёх. Пусть остальные останутся на своём уровне, но зато хоть у кого-то возникнет желание пойти дальше обыденных тем из учебника.

— Вопросы есть? — закончив рассказ, обвёл взглядом класс.

— Олег Николаевич! — потянул руку Костя Жданов. — А бывает пятое состояние вещества?

— Официально нет. Но можно таким состоянием назвать тёмную материю. Это такой вид вещества, который обладает лишь одним свойством — гравитационным воздействием. Она удерживает вместе звезды галактик, не давая им разлететься из-за центробежной силы. Её называют «тёмной», не потому что через неё ничего не видно, наоборот, она совершенно прозрачная. Но тёмная она, потому что мы сами тёмные в этом вопросе. Почти ничего не знаем.

Резкая трель звонка прервала мой рассказ и в голове пронеслась досадная мысль, что вместо урока физики я вновь перепрыгнул на свою любимую астрономию. Но сейчас уже нет надо мной злобной власти Ратмиры Витольдовны. Она не будет больше кричать, что астрономия — бесполезный предмет и зря им забивают головы ученикам. Я стал ощущать себя свободнее, раскрепощённей. Но в то же время это напомнило о том, что Витольдовны больше нет, и в этом есть и моя вина.

После звонка ребята окружили меня, наперебой начали делиться впечатлениями о спектакле, как восхищались родные, соседи, которые попали на наше шоу. Этот галдёж стал раздражать меня. И я уже хотел резко оборвать его, как Генка перекрыл всех своим вопросом:

— Олег Николаевич, а как насчёт журнала?

В голосе звучала такая досада, что я поморщился. Действительно, совсем забросил этот проект. А ведь обещал ребятам.

— Да, Генка, я что-то отстранился от этого. Но картинки на плёнку я успел переснять. Вот, ношу все время твои журналы, — я вытащил их из портфеля увесистую пачку, завёрнутую в газету. — Держи, проверь, всё я вернул? Хочу типографию найти, чтобы напечатать наш журнал.

— Типографию? — воскликнула Аня, глаза вспыхнули таким интересом, что я пожалел, что ляпнул об этом. — А вы в нашу местную обращались? У меня там дядя работает наборщиком.

Ожгла мысль о том, что Пахан, главарь бандюков города поставил мне условие — ограбить директора типографии Тетерина. Вылетело из головы. Стало неуютно, противно, и в первую очередь, из-за собственной трусости.

— Аня, ты подала отличную мысль. Обязательно обращусь в нашу типографию. Макет только доделаю. Надо фотографии напечатать.

— А мы уже и второй номер сделали, — с гордостью объявил Генка.

— Молодцы.

Генка вытащил из портфеля свёрток и выложил передо мной на столе. Я развернул, вновь поразившись красивой обложке.

— Аня, твой брат рисовал? — поинтересовался я, ткнув пальцем в изображение странного существа на чужой планете в стиле ужасов Лавкрафта.

Она кивнула, улыбнулась с гордостью. Мол, смотрите, как мой брательник крут. Полистал журнал, статьи, мода, и в конце рассказ. Начал читать и поразился. Регина описала полёт по Вселенной именно на таком звездолёте, о котором я говорил на уроке. Когда поднял глаза, увидел, как девушка, вся красная, смотрит на меня, чуть приоткрыв рот, теребя край фартука, ожидая моего вердикта.

— Ну как, Олег Николаевич? — срывающимся голосом спросила.

— Прекрасно, Регина, просто замечательно. Пиши дальше. Может быть, попробуешь отправить в редакцию какого-нибудь журнала официального? Ты хорошо пишешь.

— Я отправляла. Но никто не заинтересовался, — она слабо улыбнулась.

— Ладно, посмотрим.

Помнил, как вначале моей карьеры в универе, я тоже рассылал свои статьи, и они или возвращались с вердиктом: «не формат», или в ответ я слышал лишь молчание.

— Все, ребята, — я аккуратно положил макет номера в портфель. — Мне нужно на следующий урок.

Нахмурились, огорчились, хотели поговорить о чем-то ещё, но до начала урока оставалось совсем мало времени. А ждал меня 10 «А». Тот самый класс, из-за контрольной в котором обострился наш конфликт с Витольдовной.

Идти туда совсем не хотелось. Тут, в тёплой, дружеской атмосфере я чувствовал себя так уютно, так расслабленно, не ожидая подвоха или нападок. Но, увы, сам выбрал себе Голгофу — восемь уроков подряд. Вот теперь за это надо расплачиваться.

Распрощавшись со всеми, я направился на третий этаж, где ждал меня последний урок. Хотя, нет нельзя говорить «последний», опасно, но говорить «крайний» мне не нравилось.

Когда вошёл в класс, первым делом увидел лицо Тимофеева, который нагло изучал меня, словно я насекомое. А на первом ряду хмуро уставившись в парту носом, сидел Юрка Зимин.

Я положил портфель на свой стол. Спросил, что проходили на предыдущем уроке. И тут увидел на столе большое блюдо с чем-то невероятно вкусно пахнущим, аккуратно прикрытым ажурной тканевой салфеткой. Под ней оказались румяные пухлые пирожки.

— Это что? — поинтересовался я, оглядывая класс, хотя ответ прекрасно знал.

Увидел Синицыну, которая смущённо покраснела и отвела глаза.

— Синицына, пятёрку хочешь получить в году?

Только сейчас понял, насколько у меня подвело живот от голода. С этими уроками, борьбой с головной болью, совсем забыл про обед. И я не удержался, схватив один из пирожков, впился зубами. На миг представив, что вот ворвётся Витольдовна, начнёт орать, что я прямо на уроке лакомлюсь пирожками.

Но не ворвётся она. Больше никогда. Но что-то сжалось внутри, как будто завуч была мне матерью, строгой, но родней, которую я потерял.

— Ну, Варя, порадовала ты меня. Спасибо большое. Ну так что, вернёмся к физике? Юра, что проходили на прошлом уроке?

Зимин перевёл на меня тяжёлый взгляд и пробурчал:

— Следствие теории относительности Эйнштейна. Связь между массой и энергией.

— Хорошо. Напиши, пожалуйста, на доске формулу связи массы с энергией при скоростях значительно ниже скорости света.

Парень нехотя вылез из-за парты, доплёлся до доски, но формулу начертил довольно скоро и аккуратно. Я подошёл к нему и вполголоса спросил:

— Юра, а ты что такой хмурый? Плохо чувствуешь себя?

— Нет. Все нормально, Олег Николаевич.

— Но я же вижу, что ненормально. Объясни.

Зимин бросил быстрый взгляд в класс, и я понял, что целью был Колька Тимофеев, который развалился за партой, словно барин в своём именье.

— Грустно немного, что не поеду на Олимпиаду, — тихо обронил он.

— И почему ты думаешь, что не поедешь? — спросил я, не сводя взгляда с парня.

— Завуч меня вычеркнула.

— Юра, завуч, Ратмира Витольдовна, вчера умерла. И теперь завучем назначен я. И я вписал твоё имя обратно и отправил список в ГОРОНО. Я буду отстаивать тебя, чего бы мне это не стоило. Ты понял?

Парень выпрямился, глаза расширились, стали как блюдца, открылся рот.

— Это п-правда?

— Да, это правда. Вот тебе учебник, пособие для поступающих в вузы. Тут задачки. Порешай на досуге, подготовься хорошо. Я на тебя надеюсь. Если что-то будет непонятно, обращайся ко мне в любое время. В любое время дня и ночи.

Я вернулся к столу, демонстративно распахнул портфель и вытащил книжку с серо-зелёной картонной обложкой. Написал в блокноте номер, оторвав, всунул между страниц и передал Юрке.

— Коля, ты тоже можешь порешать задачи, которые я даю Зимину. Будет полезно. Будете сражаться за честь нашей школы вместе.

Тимофеев ничего не ответил, прикрыл глаза, и только челюсти подвигались, как будто он точил зубы.

Грохот разбитого стекла. Я резко обернулся, заметив в окне огромную дыру, от которой расходились изломанные лучи трещин. И тут меня пробил озноб, подкосились ноги так, что едва не сел на пол. Эта штука, что влетела сюда, была вовсе не камнем. Около стены, в осколках, лежала граната без чеки. Настоящая или муляж я понять не мог. Но если это реальная, то жить мне осталось всего пара секунд.