Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 19 Соперники

Воображение уже рисовало пленительные картины, как мы с Мариной уединимся и займёмся, наконец, любовью, как Глафира Петровна произнесла тоном, не терпящим возражений:

— Олег, надо сходить в церковь. Приехали вы с Борисом поздно, на службу опоздали, но все равно нужно пойти. Да, Мариночка?

— Конечно, Глафира Петровна, я сейчас только платок возьму.

Возражать я не решился, пришлось вновь одеться и выйти наружу, ожидая женщин. Борис остался в избе, вытащив магнитофон, поставил кассету, и первой песней шла Venus группы Shocking Blue, которую все тогда звали «Шизгара», хотя на самом деле это была искажённая строчка She’s got it. В Союзе вообще с иностранными языками было хреново, а для меня, человека, который реально знал английский, выглядело смешно.

После жарко натопленной избы, я ощутил, как мороз прохватывает насквозь, забирается внутрь, пробирает до костей. Блеклый февральский день скупо делился светом, под которым сугробы, заснеженные крыши изб казались серыми. Такими же, как небо, словно сплошной белёсый купол. И это напомнило сон про «железный купол» над страной, умирающее солнце, которое даёт мало света. Что это было? Предупреждение о грядущей катастрофе? Или просто фантазия усталого мозга?

Тут я вспомнил про крестик, который мне подарила Глафира, и бросило в жар. Машинально я сунул руку в карман брюк и о! чудо обнаружил цепочку, тут же надел на шею. И вовремя.

Первой вышла Марина, закутанная в огромную серую пуховую шаль, скрывающую её почти полностью, до самых ног. Подошла ко мне, обняла, прижавшись холодной щекой к моей.

— Что ты такой хмурый? Не нравится, что мы в храм идём?

— Да нет, малыш, просто замёрз. Морозец не слабый.

— Я тебя согрею, — она обвила меня за талию, и потискала, как ребёнка.

Но между нами словно проскочила искра и я действительно ощутил, как охватывает жаром желания, которое с трудом сдерживал.

Глафира вышла в таком же сером пуховом платке, как и Марина, только меньше. Видно, цветастый павлодарский платок, который я ей подарил, для церкви не подходил.

— Пойдёмте с Богом! — сказала она, сильнее закутавшись в шаль.

Меся снежную кашу, направились к белеющей в конце улице церкви, златые купола которой также потускнели из-за серого дня. Один из автобусов, «Икарус», выкрашенный в блестящий темно-красный цвет сверху и белый внизу, по-прежнему стоял около церкви, а рядом стояла толпа иностранцев и слушала девушку-гида в длинном сером пальто с воротником из чернобурки. Иностранцы, видно, тоже не ожидали такого трескучего мороза, переминались с ноги на ногу, тёрли себя за плечи, прыгали, но никто из вежливости не пытался прервать девушку-экскурсовода, которая заливалась соловьём, не обращая внимания на мороз. Я не увидел ни одного пацана, который бы шнырял между иностранцами, ни одного серьёзного фарцовщика, и когда подошёл ближе, понял, что это американцы, которые вообще были равнодушны к фарце.

Около церкви снег был полностью убран, и скользкий тротуар посыпан мелкой каменной крошкой: постарались для иностранцев. Поднявшись по ступенькам, я толкнул тяжёлую деревянную дверь, и мы прошли внутрь, где сразу волной накатил запах горящего воска, лака, красок старинных икон, дерева.

— Олежек, а ты носишь крестик, что я тебе подарила? — спросила Глафира.

— Конечно-конечно, — я распахнул полушубок и вытащил крестик на цепочке, который только что обнаружил в кармане брюк и надел. — Всё время ношу.

— Ну и молодец. Бог тебя храни. Не хочешь для кого-нибудь заказать молебен?

Я мучительно пытался вспомнить, что это такое, но тут понял, что это те бумажки, которые лежали на деревянном столике. Обычные тетрадные листочки в линеечку. Я подошёл ближе, и скосив глаза, подсмотрел, будто двоечник на контрольной, который пытается списать у отличника, как немолодая женщина в сером пальто с потрёпанным, поеденным молью воротником из кролика, заполняет листочек. И я сделал также. В списке имён «за здравие» написал Егора, хотя прекрасно понимал, что всё зависит от врачей. Марина тоже взяла листочек, но написала несколько имён «за упокой».

Вместе с Глафирой Марина купила несколько свечей, отошла к иконам, и мне пришлось сделать точно также, но я бродил между мрачных ликов святых, даже не зная, куда поставить свечи, и стесняясь спросить.

Девушка, как всегда, подошла к иконе Божьей матери, зажгла самую большую свечку, и сложив руки в молитвенном жесте, начала что-то шептать, и креститься. Она делала это с такой истовой силой, такой верой, что нахлынула острая жалость, кольнула боль в сердце. И в то же время перед глазами вспыхнула картина нашей первой встречи, когда Марина так же стояла перед этой иконой, но в пушистой белой шали, и я любовался ее изящным профилем, изумительным совершенством.

Когда вернулись в дом Глафиры, она решила угостить нас обедом. Картошечка не покупная, а выращенная на огороде и хранившиеся в песке, в подвале. Пахла она потрясающая, а к ней вкуснейшая тушёнка, которую привёз Борис. Душистый чай в фарфоровом чайнике, украшенном росписью под Гжель. Плюс солёные огурчики, мочёные помидорчики. Блюдо с шпротами, которые одуряюще пахли и прямо звали положить их в рот, чтобы насладиться вкусом. Перед Мариной Глафира выставила чашку с чем-то ещё, я не стал спрашивать, что это, понимая, что знахарка что-то даёт девушке отдельно. Поможет ли это Марине или нет, я не знал, но хотелось верить, что всё это не напрасно.

— Ну как? — спросила Глафира. — Нравится?

— Вкуснятина, — пробормотал Борис с набитым ртом. — Вы, Глафира Петровна, кудесница, из простой еды деликатесы делаете.

— Ну, кушайте на здоровье, — улыбнулась женщина, хотя я заметил, что в глазах у неё печаль.

Вкусную еду омрачала лишь музыка — хозяйка поставила на радиолу пластинку Анны Герман, и хотя остальные ее песни, кроме «Пока цветут сады» трагичным содержанием не отличались, и даже звучали порой задорно, как «А он мне нравится», все равно я не мог отделаться от мыслей о печальной судьбе самой певицы, которая после автокатастрофы едва ходила. И умерла, даже не дожив до пятидесяти.

Для щенка Глафира приготовила большую миску гречневой каши с кусочками мяса, и малыш урчал от удовольствия. Хотя я бы предпочёл кормить собаку специальной едой, но совершенно не мог припомнить, продавали такую в зоомагазинах в Союзе или нет? Впрочем, может быть, и к лучшему, что собачка будет получать натуральную еду, которую она с таким удовольствием уминала. Но я пытался вспомнить, что вообще для животных делали в Союзе и понял, что ничего. Никаких зоомагазинов, где продавали бы ошейники, миски, домики, матрасики, лекарства. Ничего. Всем этим занимались умельцы, продавая на птичьем рынке. Это вызвало во мне поначалу панику, но я вспомнил, что наша семья тоже держала собак, как-то мы выходили из положения?

После обеда, я предложил Марине прогуляться, и она, естественно, согласилась. И уже в сенях, я сжал ее в объятьях, и она впилась в мой рот, но потом быстро выскользнула, выбежала во двор. И когда я появился на крыльце, мне в лицо полетел снежок, хотя я рефлекторно успел отклониться и он угодил прямо в угол двери, расплывшись в белую кляксу.

— Ах ты так, значит! — крикнул я весело.

И слепленный мною белый шарик достиг девушки гораздо точнее, попав в руку. Она показала мне язык и побежала к калитке, так возмущённо скрипнула, когда Марина распахнула ее. Я быстро догнал девушку, схватил в охапку, мы повалились в сугроб, и я, оказавшись сверху, сам ответил её на поцелуй в сенях. Оторвавшись, полюбовался на ее румянец, блестевшие, как чистой воды бриллианты глаза, распухшие губы, потерявшие чёткий контур и ставшие лишь манящей целью для меня.

Когда мы встали, отряхивая себя, я спросил:

— Ну что, пойдём в кино?

Она взглянула на меня с лукавой улыбкой:

— Ты приехал сюда для того, чтобы в кино со мной пойти? Или за чем-то другим? Пойдём, нас Степан ждёт.

Она схватила меня за руку и потянула вниз по улице, к дому, чья крыша гордо возвышалась над всеми избами.

Когда подошли к «крепостной стене» — забору дома деда Степана, Марина, нажала тихонько кнопку звонка, тут же раздался заливистый лай волкодавов. И через пару минут, сам хозяин оказался на крыльце, цыкнул на своих лохматых охранников и, широко улыбнувшись в бороду, пригласил внутрь.

Марина быстро и уверенно взбежала по лестнице, стуча каблучками. А я задержался около хозяина.

— Сколько берёшь за постой? — поинтересовался, пожав ему руку. — Стольник как обычно?

— Да ладно тебе из меня барыгу делать, — проворчал мужик, — Шутковал я тогда. Червонец беру.

Это меня устроило, и я устремился наверх, надеясь, что на чердаке, где Степан и обустроил уютное гнёздышко, нам с Мариной будет хорошо.

На самый верх вела деревянная лестница, которая заканчивалась изящными перилами с резными балясинами. Из прямоугольного окошка тусклый свет очерчивал контуры скошенных под острым углом стен, которые словно распирали деревянные балки, на темно-красном коврике с геометрическим орнаментом — большая кровать с двумя пухлыми подушками, заботливо укрытая пледом, на тумбочке —допотопная лампа под бежевым абажуром, на стенах несколько акварельных рисунков, на столике — вазочки с сухоцветами. Здесь было тепло, приятно пахло старым деревом.

Марина уже сбросила шубку, она валялась на полу, и я поднял её и аккуратно повесил на вешалку, торчащую из стены. Туда же повесил свой полушубок. Девушка, упав на спину, лежала, раскинув руки на кровати. Я навис над ней, вглядываясь в её лицо. Наклонившись, провёл губами по шее. Она вздрогнула и отстранила меня.

— Нравится тебе здесь?

— Я уже был здесь. Степан показывал это место.

— Интересно зачем? — чуть ревниво спросила она.

— Я сюда, в это село, пришёл на лыжах, маршрут осваивал для лыжной прогулки моих ребят из девятого «Б». Степан похвастался, что у него есть место, где можно будет отдохнуть, как в гостинице. А потом показал это гнёздышко. Без всякой задней мысли. Поверь.

Естественно, я не стал рассказывать, что по дороге пришлось сражаться за свою жизнь с двумя бандюками, которые потом по своей же вине утопли в реке.

— Ну всё! Хватит болтать.

Она вскочила, схватила за руку, подтянула к себе, прильнула. Мы начали лихорадочно раздеваться. Я вдыхал запах ее тела, естественный, природный, он возбуждал сильнее, чем искусственный аромат её духов. Я зарывался носом в ее волосы, и меня охватывало безумное возбуждение дикого зверя, потерявшего человеческий разум, так что я хотел только одного — обладать этим трепещущим от моих грубых ласк телом.

Когда все закончилось и я расслабленно откинулся на подушку, Марина нависла надо мной сверху, провела пальчиком по моей небритой физиономии, по шее, груди. Легла ко мне на грудь и прошептала:

— Ты был потрясающим.

Эта фраза заставила меня вздрогнуть и напомнить мой кошмар, который закончился появлением Игоря. Но я постарался выбросить из головы ужас моего ночного сна, погладил девушку по спине, прижал, и бодро предложил:

— Повторим?

Она чуть приподнялся на руках, взглянула на меня с обожанием, но ответила:

— Нет. Давай лучше сходим куда-нибудь. Ты же хотел в кино? Пойдём, прогуляемся.

Хотелось сказать, что вместо того, чтобы тащиться сейчас по сугробам в Дом культуры, я бы придавил бы полчасика, а потом повторил бы удовольствие, пусть не в таком расширенном варианте. Но собрав оставшиеся силы, я присел на кровати, начал одеваться. Может быть, действительно стоит сделать перерыв, накопить желание, чтобы оно вновь забурлило в крови?

Я натянул брюки, рубашку, застёгивая пуговицы, подошёл к окну, откуда открывался вид на ряды двухскатных крыш, укрытых пухлыми белыми шапками, и гордо возвышающийся над всем этим белокаменный храм с золотыми куполами и высокой колокольней. А за ним ширь полей, спящих под снегом. Что-то в этом было ностальгическое — тоска по ушедшей деревенской России, простому крестьянскому быту. Почему у меня, сугубо городского человека, в душе оставалась эта любовь, рождавшая эти стихи:

Поле, русское поле,

Пусть я давно

Человек городской,

Запах полыни,

Вешние ливни,

Вдруг обожгут меня

Прежней тоской.

— О чем ты думаешь, мой дорогой? — Марина обняла меня сзади, положила голову на плечо.

Я взял ее руку, прижал к своим губам. Что-то ещё колыхнулось в душе, вспомнился рассказ Бунина «Солнечный удар» о встрече двух незнакомых людей, между ними внезапно вспыхивает страсть, которая длится всего одну ночь. Нет, не хочу одной ночи. Хочу, чтобы их было много-много, чтобы мы наслаждались друг другом.

— Марина, мне придётся раз в месяц к тебе приезжать?

Я развернулся к ней, взглянув пристально в её глаза.

— Почему? Ты можешь хоть каждый день приезжать. Что мешает?

Она отошла от меня, тоже начала одеваться, но я чувствовал в ее словах фальшь.

— Мешает? Я же понимаю, что сейчас то время, когда у тебя самый большой шанс забеременеть. Разве нет?

Она остановилась, лицо сразу приобрело задумчивое, даже озабоченное выражение.

— Да. Не буду скрывать. Глафира сказала, что будет лучше, если мы с тобой будем этим заниматься только в эти дни. Она понимает в этом. Но я согласна нарушать эти правила. Я понимаю, что тебе надо чаще. Но ты ведь женат?

— Марина, мы с женой уже давно живём отдельно. Как соседи в коммуналке. Не разводимся лишь потому, что придётся квартиру делить, а она мне досталась от родителей. Терять не хочу. Разменять сможем лишь на комнаты в коммуналке.

— Сложно у тебя как. Живёшь с женщиной, которую не любишь.

— Марина, ты ведь тоже жила с мужем, которого не любила. Который тебя унижал, устраивал скандалы. Прости, я тогда, в ресторане в Архангельском подслушал один такой разговор, твой и Игоря.

Одна мысль не давала покоя, если Марина все-таки забеременеет, то нуждаться во мне перестанет. Оборвёт все отношения. Именно об этом орал тогда этот мудак, её муж. Но, возможно, в этом как раз он был прав.

Но она будто услышала мои мысли. Подошла ближе и взглянув в глаза, сказала:

— Олег, я тебя люблю. И не думай, что ты мне нужен только для этого. Я просто нашла в тебе то, что так долго искала.

Мог я поверить в эти слова? Насколько Марина говорит искренне, женщины так легко могут притворяться.

— Ну, что пошли?

Но тут странный звук привлёк моё внимание, он нарастал, густел, разрывая тишину села и, наконец, я понял, что это милицейская сирена.

— Марина, оставайся здесь, я сейчас посмотрю, что там такое?

— А что случилось? — она не поняла моей тревоги.

— Зачем-то сюда милиция приехала, я пойду проверю. Не выходи отсюда. Хорошо?

Она расстегнула шубку, присела в кресло, кусая губы и бросая на меня быстрые взгляды.

Я быстро сбежал по лестнице вниз, выскочил на улицу и увидел, как по центральной улице катится черная «Чайка», а за ней милицейская «Волга» с вращающейся мигалкой и воплями сирены. Бросился к дому Глафиры и оказался прав. Обе машины остановились, открылась дверь «Чайки» и оттуда показался знакомый силуэт высокого худого мужчины, с пустым рукавом пальто. К нему чуть качаясь, подкатил другой, высокий парень в шубе, без шапки, в котором я узнал Игоря. Все-таки выследили, мерзавцы! Чуть поодаль я заметил ментов в серых шинелях, подпоясанных портупеями, и в шапках-ушанках с гербом Союза.

Уже начало темнеть, перебираясь в тени чернеющих заборов, плохо освещённых уличными фонарями, добрался до дома Глафиры, чтобы услышать уже начавшийся диалог.

Хозяйка дома стояла, выпрямившись на крыльце, закутанная в серую шаль.

— Глафира Петровна, — услышал я знакомый голос участкового. — У вас же живёт какая-то девушка. Мы хотим увидеть её.

— Арестуйте всю эту банду! — орал Игорь, явно уже сильно поддатый. — И этого негодяя Туманова найдите! Обыщите всё здесь! Этот мерзавец где-то прячет Марину тут!

— Игорь, — послышался тихий голос Мельникова-старшего. — Мы не можем ничего обыскивать. У нас нет для этого основания.

— Как нет основания, Илья Петрович! — продолжал надрываться Игорь. — Этот гадёныш похитил мою жену! Его надо арестовать и посадить в тюрьму! Вы же можете сейчас подписать ордер на его арест. Илья Петрович! Тут же все ясно.

— Игорь, успокойся. Мы хотим всё выяснить, — тихо, но очень внятно сказал прокурор, в голосе явно слышалась сильная досада, что пришлось участвовать в этом спектакле. — Глафира Петровна! К вам приезжал Туманов?

— Да, приезжал, — спокойно ответила Глафира, скрестив руки на груди. — Я — женщина одинокая, он мне по хозяйству помогает. Почему вы спрашиваете?

— Потому что Туманов — сволочь последняя! — Игорь заскочил на двор, но тут же убрался, когда услышал, как, гремя цепью, вскочил и грозно зарычал дворовый пёс Глафиры.

Женщина ничего не ответила. И мне надоело слышать вопли Игоря, так что я прокрался на задний двор, перемахнул там через забор, набрав охапку дров из сарая, спокойно обогнул угол дома и вышел на свет.

— Вот он! Вот он подонок! — радостно заорал Игорь.

Я сбросил поленья около крыльца и спокойно поинтересовался:

— Глафира Петровна, что тут происходит?

— Ничего, Олежек, я тут сама разберусь. Неси дрова в избу. Спасибо тебе.

— Олег! — тихо позвал Илья Петрович. — Вы знаете, где Марина?

Я обернулся и спокойно ответил:

— Знаю. Она в безопасности. А что?

— Она пропала, ее уже неделю нет дома. Мы волнуемся. Скажите, где она.

— Я здесь, дядя!

Я увидел около забора стройный силуэт в серебристой шубке, и шапочке. Все-таки она не выдержала и пришла.

— Ты! — Игорь подскочил к ней, схватил грубо за руку. — Что ты тут делаешь?

— Я тут в гостях у Глафиры Петровны! — она вырвала руку. — Она лечит мою болезнь! И ты знаешь, какую. Глафира Петровна — лучшая травница в округе!

— Ага! А Туманов выступает быком-осеменителем? — Игорь гнусно хохотнул. — Хочешь, чтобы он тебя обрюхатил⁈

Марина вдруг резким движением стащила перчатку и звонко влепила мужу пощёчину. Потом развернулась, и вся ее фигура выражала возмущение, прошла по улице, остановилась около дяди.

— Марина, — прокурор остановил ее, мягко взяв за рукав. — Почему ты нам ничего не сказала, мы же беспокоились.

— Илья Петрович, я оставила Игорю записку.

Прошла мимо, по двору, взбежала на крыльцо и исчезла в сенях.

И тут Игорь вдруг ринулся во двор, не обращая внимания на заливистый лай дворового пса.

— Я тебе убью, подонок! — схватил меня за грудки, что затрещали пуговицы, обдавая амбре перегара.

Я лишь брезгливо оторвал его руки от себя и чуть оттолкнул, но парень не удержался, поскользнулся и упал на задницу. Но тут же вскочил, бросился на меня, заорав:

— Я тебя в тюрьму посажу, гадёныш! Там из тебя петуха сделают. Будешь знать, как трахать чужих жён!

Вместо «трахать» он, конечно, употребил совсем другое, матерное слово. Это заставило меня на миг потерять самообладание, я развернулся и нанёс удар в челюсть, чётко и точно. Игорь отлетел в сторону, упав в сугроб. Перевернулся, встав на четвереньки, попытался встать, но ноги скользили, и он опять растянулся. Мне пришлось подойти, схватить его за шиворот, как щенка, упавшего в лужу, и поставить на ноги.

— Слушай, Марина — взрослый человек, сама выбирает, что ей делать. Понял?

— Не достанется тебе Марина! Все равно тебя упеку в тюрягу, попомни моё слово, — прошипел он прямо мне в лицо, обдавая винными парами, что пришлось даже отвернуться и задержать дыхание. — А там ты о бабах забудешь!

Потом развернулся и пошёл, чуть прихрамывая, по дорожке.

— Глафира Петровна, — проговорил Илья Петрович. — Извините, за это вторжение. Мы все выяснили. Всего хорошего.

Женщина лишь кивнула, и ушла в дом, чуть хлопнув дверью.

А я проводил взглядом всю процессию: милиционеров, прокурора, который вернулся к своей «Чайке», Игоря, который на ходу верещал что-то, пару раз поскользнулся, растянувшись в снегу. Встав на четвереньки, качаясь из стороны в сторону, пытался встать. Но из-за этого сильно отстал, так что в конце концов ему пришлось бежать. Прокурорская «Чайка» уже уехала, так что парень успел лишь к милицейской «Волге», менты ждали его. Когда он нырнул на заднее сиденье, она тут же снялась с места и укатила в сторону Ленинградки.