Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 5 Вмешательство

— Вы так хорошо разбираетесь в методике повешенья, — сказал я. — Как будто на своём комбинате, только и делаете эшафоты и виселицы по заказу.

Вишневская улыбнулась, но как-то невесело:

— Я просто люблю читать исторические романы.

После того, как мы обсудили все детали нашего заказа, Валентина пригласила нас поужинать, и место это, куда она привела нас, больше напоминало ресторан средней руки, чем столовую. Деревянные резные столики под старину, диванчики, обшитые бордовой кожей. Ни линии раздачи, ни даже окошка, как в нашей школьной столовой для учителей. На стенах не плакаты о строительстве коммунизма, а репродукции картин, изображающих пейзажи: высокие корабельные сосны, побережье, парусники. Когда вместе с Аней мы расположились на одном из диванчиков, к нам подошла официантка в коротком темно-синем приталенном платье, кружевном переднике и закреплённой в волосах маленькой косынки. Выложила передо мной меню. И я поразился разнообразию блюд, несколько видов супов: молочный, гороховый, окрошка, томатный. Но, к сожалению, борща, я не увидел, пришлось заказать куриный бульон с клёцками. Зато обнаружился шашлык из баранины, отбивная, голубцы, омлет, грибы, фаршированные сыром. Конечно, от шашлыка я не отказался. Аня так растерялась, увидев это роскошное пиршество, что заказала лишь овощной салат и компот. Пришлось уговорить её взять голубцы и язык в сметане. На столе вместо хлеба в пластиковых корзинках, на блюдах лежали бутерброды с красной икрой, рыбой, шпротами.

Мне принесли в маленькой фарфоровой чашечке эспрессо, невероятно ароматный и терпкий. И теперь я наслаждался его вкусом, беседуя с новой знакомой.

— Но в исторических романах о Франции, — возразил я. — Насколько помню казнили или мечом, топором, или колесовали. Вешали в основном в Англии.

— Я вижу, вы тоже хорошо осведомлены о разных видах казни, — улыбнулась Вишневская.

— Ну, я тоже читал исторические романы и документальную прозу.

— А сейчас не читаете?

— Времени нет. Надо к урокам готовиться. И я не только учитель, но и классный руководитель. Вот сейчас мюзикл по «Трехгрошовой опере» ставим.

— Когда я сказала о виселице, вы даже побледнели, Олег Николаевич, вы что играете главную роль? Мэкки-ножа?

— Да, пришлось.

— Вы ещё и поёте? Вы учитель пения?

— Нет, я учитель физики и астрономии. А петь в этой «опере нищих» особенно хорошо не нужно, — объяснил я.

— Олег Николаевич очень хорошо поёт, — вмешалась Аня. — Играет на разных инструментах. И танцует. Вот.

— Аня, да ладно тебе хвалить меня, — слова девушки заставили меня смутиться, загорелись кончики ушей.

— Сколько у вас талантов. Вы просто мастер на все руки, — в голосе Валентины я почему-то услышал не восхищение, а печаль, что удивило меня. — А я совсем не понимала физику. Не любила её. Таких, как я, наверно, вы презираете?

— Нет, зачем? Если ученик не хочет учить физику, пусть не учит. Заставлять не буду. Просто постараюсь увлечь. Как и астрономией. Я астрофизик по образованию.

— Астрофизик? А что это за наука?

— Она изучает звезды, созвездия, квазары с помощью физических приборов, спектрометров, радиотелескопов. Когда я был пацаном, удалось попасть в Пулковскую обсерваторию и там я увидел небо, живое звёздное небо. И это определило мой путь.

— Квазары? А что это такое?

— Это черные дыры, которые поглотили столько материи, то бишь сожрали столько звёзд, планет, может быть, целые галактики, что объелись и начали извергать яркие джеты — лучи этой материи. Они могут простираться на сотни тысяч световых лет.

По выражению лица, я увидел, она не поняла моего объяснения:

— И что вам даёт это знание? Есть квазары или нет, как это влияет на вашу жизнь?

— Ну как сказать, Валентина Наумовна…

— Давайте просто Валентина, — она положила свою руку на мою, сжала. — Иначе я ощущаю себя такой старой…

— Хорошо, Валентина. Так вот. Может быть, человечество — единственная разумная раса во Вселенной. Для чего нас создали? Чтобы мы познали Вселенную, хотя бы часть её. Любопытство — одна из наших важных черт.

— Какой вы романтик. А мой муж такой скучный человек.

— Ну, вы наверно, его за что-то любили, если вышли замуж?

— Любила. Он казался мне таким прагматичным, реалистом. Не фантазёром, он чётко знал, чего хочет и шёл к этой цели.

— Это прекрасно.

— Ничего прекрасного, — холодно обронила она. — Я просто поняла со временем, что его цель — выделиться из всех. Он делает все только ради престижа, ради того, чтобы его заметили. Он должен иметь все самое модное, лучшее, чтобы похвастаться этим перед другими. Он решил купить не просто «Волгу», а какую-то особую, с улучшенным двигателем. Очень долго её добивался. А потом узнал, что у его приятеля есть иностранная машина. И теперь он ночами не спит, думает, как её достать.

Подумал, что сам бы не отказался от «Волги Газ-2424» с движком от «Чайки», усиленной подвеской, гидроусилителем руля. Такие действительно делали для чекистов, для слежки за иностранцами. Но достать такую машину без блата на самом высшем уровне немыслимо. Иномарка — это мечта любого советского автолюбителя. Но рассказывать об этом Валентине я не стал. Не хотел портить о себе впечатление. Она, видно, решила, что я идеал, и являются полностью противоположностью её мужу.

— А какая у вас цель? — решил перевести разговор на другую тему.

— А я… Я выращиваю цветы, розы. Хочу вывести новый сорт. Глупо, да?

— Нет, почему? Прекрасная цель. Но очень сложная. Мне нравятся живые цветы.

Этот разговор затягивал, мог продолжаться долго, но я взглянул на часы и мысленно выругался. Ребята там меня ждут, а мы прохлаждаемся в заводском ресторане для особо важных персон.

— Извините, Валентина, нам надо ехать. Благодаря за вкусный обед. Сколько с нас? — я достал портмоне, вытащил четвертак.

— Ну, что вы, Олег Николаевич, это все для гостей, — улыбнулась женщина.

Но я выложил купюру на стол, подошёл к ней. Она привстала, подала руку с длинными пальцами, на безымянном — толстый ободок обручального кольца из красного золота, и рядом совсем тонкого с блестящими камешками. Не стал пожимать, а прикоснулся губами. Когда выпрямился, увидел ею ошеломлённый и в то же время странно-огорчённый взгляд, будто она страдала из-за того, что потеряла нечто важное.

— Олег Николаевич! — она задержала меня за рукав, нервно схватив мой четвертак со стола, всунула в карман моего пиджака. — Обещайте, что покажите ваш спектакль в нашем ДК. Мы же ваши шефы, плюс наши декорации, это будет нам, как реклама. Пригласим гостей. Важных. Из горкома.

— Ну, если ваше руководство согласиться, мы обязательно покажем. Главное сейчас довести до премьеры.

Мы ушли с Аней, и долго казалось, что ощущаю между лопаток зуд от взгляда этой женщины.

Коля дрых в машине, запрокинув голову на спинку кресла, из уголка рта свисала струйка слюны, а рядом с окном на заснеженном тротуаре скопилась горка бычков от папирос, но видно из дешёвых. И в салоне стоял устойчивое, тошнотворное амбре, от которого я с непривычки закашлялся.

Когда я открыл дверь, помог Ане забраться на заднее сидение и сел рядом, наш водила проснулся, потянулся так, что хрустнули позвонки и поинтересовался:

— А? Ну как все заказали?

— Да. Обещали все сделать.

— А эта женщина, Валентина, в вас влюбилась, — с детской непосредственностью выпалила Аня.

Коля обернулся на нас, взгляд стал каким-то масленым, на лице расплылась похотливая и в то же время завистливая ухмылка.

— Аня, не говори глупостей.

— Почему глупостей? Это сразу было видно. В вас все влюбляются.

— Меня это совсем не радует.

— Почему? — протянула она. — Это же так здорово!

— Потому что я не могу всем ответить взаимностью. И не хочу, чтобы из-за меня страдали.

— А мы не страдаем! — она схватила меня за руку, прижалась. — Мы все очень счастливы.

— Коля, поехали, — продолжать этот разговор не хотелось.

Колян хмыкнул, причмокнул губами, но повернулся и повернул ключ в замке зажигания. Мотор заурчал, прошла вибрация по салону. И пару минут мы уже неслись по улице, обгоняя грузовики с прицепами, пыхтящие автобусы, пока полупустые — рабочий день ещё не закончился. Зажглись уличные фонари, подсветив призрачно-голубоватым светом заснеженную дорогу, тротуары, по которым шли мутно-чернеющие прохожие.

Выехали опять на Новосходненское шоссе, теперь выглядевшее как туннель, пробитый в скальной породе: густая лесная поросль сливалась с сине-чёрным беззвёздным небом.

Аня задремала, опустив голову, меня радовало, что она молчит, а не пытается рассказать нашему водиле, как мы ходили в секретный цех комбината и видели там элитную мебель. Или о том, как в меня влюбляются женщины.

Когда мы подъезжали к первым домам на улице 9-го мая, я предложил:

— Коля, давай ты Аню домой отвезёшь, а я сам на автобусе доберусь?

— Нет, Олег Николаевич, я хочу с вами, я вернусь в школу! — стала горячо возражать Аня.

— Да, я сейчас вернусь в школу, и всех по домам разгоню. Зачем тебе-то ехать?

— Я хочу рассказать, как мы ездили на комбинат. Ведь интересно же.

— Ты это и потом можешь рассказать.

— Я теперь вам не нужна, — она надула губки. — В спектакле не участвую. Теперь хотите избавиться от меня.

— Аня, да не избавиться. А просто, чтобы ты домой отправилась, отдохнула. Устала ведь?

— Нет! — упрямо возразила. — Поеду с вами!

— Хорошо. Только при одном условии. Ты будешь молчать обо всем, что видела на комбинате. В об этой Валентине Наумовне, столовой и цехе, где была та роскошная мебель. Согласна?

Аня сразу скуксилась, бросила на меня расстроенный взгляд, но кивнула, отвернулась к окну. Видно, я испортил её всю малину. Я не мог быть уверен, что она сдержит своё обещание. Но приказать молчать я ей не мог. Не в моих это было силах.

Я замолчал, и мы в полной тишине промчались по улице, свернули на Парковую и въехали во двор. Я помог Ане выбраться из машины, и она с удовольствием восприняла мою помощь. И отправились в школу. Шумная ватага разновозрастных учеников едва не сбила нас с ног, выбегая из дверей школы, размахивая портфелями, словно дикие звери, сломавшие клетки и вырвавшиеся на свободу.

В актовом зале шла репетиция — услышал это издалека. И не под руководством Ксении. Я узнал этот хорошо поставленный, профессиональный голос, чеканящий слова. Мужской голос.

Остановившись на пороге зала, понаблюдал за происходящим на сцене. В окружении ребят я увидел Брутцера. Он сдержанно жестикулировал, давая указания. Буря, которая поднялась в моей душе, рвалась наружу, мне захотелось вскочить на сцену, схватить режиссёра за шиворот и выкинуть вон из зала, но тут же постарался погасить своё страстное желание. Наверняка, этот мудак сказал моим питомцам, что это я предложил продолжить репетицию под руководством профессионала.

— А, Олег Николаевич вернулись! — Брутцер развернулся и широко, торжествуя победу, улыбнулся.

Я направился к сцене, запрыгнул, оказавшись рядом. Колотилось сердце, отзываясь болью в груди и висках. Стало трудно дышать, перехватило дыхание, но я старался изо всех сдержаться.

— А мы вот прошли уже все сцены, кроме ваших. Может начать теперь и с вами репетицию. Не возражаете? — он протянул мне руку, которую я без удовольствия пожал. — Вы довольно неплохо сократили текст пьесы. Ну и для некоторых зонгов не хватило фонограммы. Но Гена нам помог, наиграл на гитаре нужные мелодии.

— Я не успел всю музыку записать к зонгам, — еле сдерживая раздражение, объяснил я. — После репетиции продолжу записывать.

— А как у вас с декорациями? Заказали? — к нам подошла Ксения, сразу переключившись на меня.

— Да! Да! Так здорово все получилось! — воскликнула Аня. — Нас так хорошо встретили. Все обещали сделать!

Аня уже открыла рот, и я чувствовал, из неё рвётся желание рассказать дальше, как меня охмуряла дама из отдела готовой продукции, как мы ужинали в шикарной столовой, но увидев мой злой взгляд, она осеклась, смущённо улыбнулась.

Я прошёлся по сцене, развернувшись на каблуках, дошёл до окна, сложив руки на груди, оглядел всю компанию. Возникла та театральная пауза, которую Джулия Ламберт из романа Моэма «Театр» всегда советовала тянуть настолько долго, насколько это возможно. Но сделать это мне не удалось.

— Олег Николаевич! — подал голос Брутцер, сделал пару шагов и оказался напротив меня. — У меня есть предложение. Давайте мы сократим ещё текст пьесы. И соединим два ареста Мэкхита в один. Как вам это предложение?

Мне хотелось отказаться наотрез, наорать на режиссёра так, чтобы он обиделся и ушёл. Но я не мог этого сделать. Предложение Брутцера было очень логичным. Я и сам хотел это сделать. Только не успел.

— Да, я думаю, это верное решение, — холодно согласился я. — Эти два ареста хороши на профессиональной сцене, у нас в самодеятельности надо сделать покороче.

— Это будет острее, динамичней и трагичней, — продолжил Брутцер, ему очень хотелось, чтобы последнее слово оставалось за ним. — Давайте попробуем, — он вытащил из кармана свёрнутый трубочкой текст пьесы. — Начнём со сцены ареста Мэкхита. Вы помните, Олег Николаевич, как это происходило?

— Я помню весь текст пьесы, у меня феноменальная память. Я запоминаю любой текст с первого раза.

— Отлично. Тогда все по местам, — он хлопнул в ладоши. — Света Журавлева — Селия Пичем, полицейские — Тёма Фролов и Вова Глебов. Жанна, прошу вас к Олегу Николаевичу подойти.

Я поразился, насколько хорошо Брутцер за эти пару часов выучил, кто кого играет. И как расставить всех на сцене. Ревность зло куснула меня в сердце. Но я подчинился. Не выгонять же теперь этого урода, только, потому что он пробрался в нашу постановку тайком. Но может быть так, я смогу выяснить, ради чего он все это затеял?

Жанна подошла ко мне, нежно улыбнувшись, положила мне руки на плечи.

— Сделайте несколько движений, — дал указания Брутцер.

От его слов я весь передёрнулся, но послушно мы сделали пару шагов. И я тут же уткнулся в грудь Витьки Тихонова, игравшего роль Смита, он с хитрой улыбочкой помахал перед моим носом двумя кольцами, скреплёнными цепочкой — имитацией наручников.

«Неужели до сих пор не сделали второго выхода из этого свинарника?» — произнёс я свою реплику, вложив в эти слова всю злость к Брутцеру. И бросился бежать в сторону скамейки, за которой меня поджидала Света Журавлева в роли Селии Пичем. И остановился.

— Тут у нас будет часть стены с окном, через которое мне придётся прыгать.

— Да, я помню, Олег Николаевич! — воскликнула Аня. — Я это включила в декорации!

Я остановился около Светы и двух парней, которые стояли за её спиной, изображавших констеблей

«Добрый день, сударыня!» — произнёс я свою реплику, как можно вежливей.

Света-Селия Пичем с невероятной издёвкой в голосе ответила: «Ах, дорогой наш господин Мэкхит! Мой муж утверждает, что многие герои мировой истории спотыкались на этом пороге! Вам придётся расстаться с вашей очаровательной партнёршей. Эй, констебли, отведите-ка этого господина на его новую квартиру».

— Ну, что ж, неплохо, неплохо, — подёргав себя за подбородок, задумчиво обронил Брутцер. — Теперь надо продумать сцену в тюрьме. Какие реплики выбросить.

— Всё очень просто, — я взял с синтезатора свой экземпляр пьесы. — Выбрасываем все, что касается разговора Пичема и Брауна о демонстрации нищих. Оставляем только прощание Люси и Полли с Мэкхитом в тюрьме.

— Да-да, я понимаю. Но знаете, Олег Николаевич, о чем я ещё подумал. Может быть нам отрезать финал?

— Как это отрезать? В каком смысле? — не понял я.

— Убрать королевского вестника. И помилование Мэкхита. Всё это лишено логики, на мой взгляд. Будет лучше, если Мэкхита действительно повесят.

Меня прошиб озноб, и мурашки пробежали по спине, по икрам.

— Это как понимать?

— Мы сделаем так, — Брутцер, подперев подбородок рукой, прошёлся по сцене, остановился в центре. — Мэкхита отведут на эшафот. Потом занавес закроется. Забьют барабаны. Потом будет стук, как бы открылся люк, куда сбрасывают тело повешенного. Затем занавес откроется и Мэкхит будет лежать в гробу. К нему в чёрных платьях подойдут Люси и Полли, его вдовы, будут его притворно оплакивать. Затем они встанут, возьмутся за руки и споют весёлую песенку.

Я уставился на Брутцера с отвисшей челюстью.

— Я не собираюсь лежать в гробу! — воскликнул я. — И вообще не понимаю, зачем эти изменения?

— Потому что мы покажем, что зло должно быть наказано. Бандит получил по заслугам за все свои преступления. А чем вас не устраивает гроб? Это же просто спектакль, шоу. Или вы суеверны, как актёр? Но откуда в вас это? Вы же учитель физики! Ни в какую чертовщину верить не должны.

— Да какая разница верю я или нет! Мне это неприятно! Вот и все. И потом гроб мы не заказывали, как декорацию.

— Да, господи, сделать это плёвое дело, — махнул рукой Брутцер. — Сколотить ящик, покрасить чёрной краской. Внутрь положить какую-то ткань, плоскую подушку.

— Да не хочу я умирать! — разозлился я.

— Олег Николаевич, но вы так молоды. Куда вам умирать? Что вас так пугает?

Действительно, что? Не мог же я сказать, что внутри моего молодого тела живёт немощный старик, который страшно боится смерти. Перед мысленным взором вдруг вспыхнули картинки с фойе компании «Второй шанс», которая перенесла моё сознание сюда, капсула времени, где хранится моё старое тело.

Что-то захлестнуло шею, словно верёвочная петля виселицы начала душить, как анаконда, давить на кадык, дыхание перехватило, в глазах стало медленно темнеть, как бывает, когда перед началом спектакля гасят свет в зрительном зале. Сверкнули молниями ярко-белые вспышки, заиграли всеми цветами спектра. И последним, что я услышал, отчаянный крик Ксении: «Олег Николаевич! Что с вами⁈»