Назад в СССР: Классный руководитель, том 3

Глава 12 Пугающий финал

— Смотри, Ксения, твой поклонник пришёл.

— Какой мой поклонник? Звонарёв что ли? — фыркнула Ксения.

— Нет. Зачем? Будущий генерал милиции. Вон сидит.

В зале пока наблюдалось совсем мало публики, что меня радовало. От Сходненского мебельного комбината делегировали только мастера цеха Маркелова, хотя имя Брехта он впервые услышал только от меня. От медиков я вообще никого не увидел, подумав, что к лучшему Ольга Новикова решила не приходить — если Ксения начнет ревновать к матери, то я точно окажусь где-нибудь в солнечном Магадане. А из всей милиции явился лишь старший лейтенант Воронин, зато парень оделся в шикарный костюм: ярко-синего цвета с искрой пиджак, явно импортный галстук бело-голубого цвета, белая рубашка. Чисто выбритый, с аккуратной стрижкой, будто прямо перед приходом сюда решил зайти в парикмахерскую. Сидел на втором ряду, положив руки на спинки кресел первого ряда, наблюдая, как мы готовим сцену к спектаклю. Подскакивал на месте, оживал, когда в поле зрения попадала Ксения в своём наряде невесты — бежево-розовое платье с бахромой, на бретельках, ажурные перчатки, уложенная вокруг головы толстая коса.

Казалось, она ещё не окончательно отошла от разыгравшейся сегодня драмы, её взгляд, который она быстро бросала на меня, выражал смятение, растерянность, будто опасалась, что я в конце концов разозлюсь и выгоню её. А я ощущал себя каким-то пришибленным, в состоянии разобранного механизма, который никак не мог соединить вместе все узлы, чтобы заработать, как обычно.

— Он тебе предлагал пойти на свидание? А?

— Предлагал, — Ксения отвела взгляд, залилась краской.

— Ну и чего?

— Я сказала, что слишком рано.

— А он?

— Он сказал, что будет ждать. Потому что никогда не поздно и никогда не рано.

— Зачем же ждать, Ксения? Хороший парень. Единственная проблема… — протянул я.

Ксения вскинула на меня взгляд, будто ожидала, что я скажу: «Ты ведь в меня влюблена». Но я выдал совсем иное:

— Профессия у него опасная. Могут убить, ранить тяжело. Сама понимаешь.

Эти слова будто бы даже понравились девушке, она подошла к краю сцены и помахала рукой старлею, и он расплылся в такой счастливой улыбке, словно она уже согласилась стать его женой.

Увидел Генку, который сидел у стены со своей любимой гитарой «Фендер Стратокастер», или просто «Страт», тихонько бренчал. Я положил ладонь на струны, чтобы привлечь внимание парня и сказал:

— Ты хотел какую-то песню предложить. Ну и что это?

— А вот какую!

Генка взял со стула рядом листок бумаги, с текстом, написанным от руки, и стал терзать струны гитары в маршевом ритме и петь, но что там были за слова, я понять не смог. Закончив, взглянул на меня, но увидев недоуменный взгляд, сник.

— Это на каком языке ты пел? — спросил я. — Я ни фига не понял.

— На немецком. Мне училка дала. Сказала — песня хорошая.

— Не училка, а Инесса Артуровна. А ты чего по немецкому имеешь? По-моему, трояк. Правильно?

— Ну да. Она мне тран… как ее транскрипцию дала. Вот.

Я взял с табуретки, которую сделали для эшафота, я Генка приспособил для своих нужд, листок бумаги, и прочёл:

Венн ди Зольдатен

дурх ди Штадт марширен,

Эфнен ди Медхен

ди Фенстер унд ди Тюрен.

— Песня хорошая, Гена. И транскрипция верная. Ну ты уж, извини, только ты ни хрена по-немецки не можешь спеть ее. Сымай гитару, я сам напою.

Парень с большой неохотой снял ремень и передал мне свою драгоценность. Я повторил ритм песни, но спел куплет уже по-немецки:

Wenn die Soldaten

durch die Stadt marschieren,

Öffnen die Mädchen

die Fenster und die Türen.

— У, какая песня клёвая. Только она такая, фашистская больно, — к нам подошёл Артём, прислушиваясь к мелодии.

— Эту песню написали, когда фашистов ещё не было. Обычная народная песня Германии, — объяснил я. — Если бы ты раньше предложил, Гена, мы бы ее смогли вставить. Сейчас уже поздно. Может быть, в следующий показ вставим.

В зале я заметил незнакомую женщину, блондинку, похоже, даже натуральную, сидела она на последнем ряду, притягивая взгляд не красотой (хотя, казалась очень привлекательной), а каким-то иноземным флёром, что-то неуловимое в этих лёгких естественных, но выразительных чертах лица, высоких скулах, огромных светлых глазах, изящной линии носа. Элегантный пиджак небесно-голубого цвета, отлично облегающий её фигуру, длинные соломенного цвета волосы убраны в небольшой пучок и рассыпались по печам. Она оживилась, когда я начал петь по-немецки. Может быть, директор взял новую учительницу по немецкому? И я решил немного похулиганить, спеть песню, которая ещё не появилась на свет. Станет она популярной только через год в исполнении группы «Чингисхан».

— Да, кстати, вот ещё одна песня, тоже на немецком.

Я вышел к микрофону, заиграл в бешённом ритме мелодию песню «Moskau»

Moskau — fremd und geheimnisvoll

Türme aus rotem Gold

Kalt wie das Eis

Moskau — doch wer dich wirklich kennt

Der weiß ein Feuer brennt

In dir so heiß

— Ох, и ни фига себе! — восхищённо воскликнул Генка. — Под такую прямо так и тянет потусить. А чьё это? Никогда не слышал.

Что я могу сказать парню, что это песня появится только через год? Но черт возьми, в ней был такой шарм, задор, такой ритм, что хотелось слушать и слушать. Женщина на последнем ряду удивилась, глаза распахнулись шире, улыбнулась.

— Ну вы, я смотрю, развлекаться начали, — перед нами, как статуя осуждения безделья, возник Брутцер. — Давайте по зонгам пройдёмся быстро. Что успеем. И свет надо проверить. Олег, ну ты как-нибудь соберись. Своими этими песенками совсем ребят вывел из рабочего ритма.

Но порепетировать не удалось, к своему сильному неудовольствию я увидел, как в зал вошла мать Ксении, Ольга Новикова, одетая в брючный бархатный костюм ярко-бордового цвета, чем-то напоминающий тот, в котором Ксения хотела поехать со мной в 200-ю секцию ГУМа. Роскошные густые каштановые волосы, рассыпанные по плечам, сделали её моложе, стройная фигура, длинная открытая шея лишь с тонкой золотой цепочкой, она бы казалась одного возраста с дочерью, если бы не яркий, вечерний макияж, который подчеркнул скулы и губы, сделал очень эффектными глаза. Увидев нас, улыбнулась, помахала нам рукой.

— Ксения, твоя мама пришла, — сообщил я.

Девушка, положив ногу на ногу, сидела на одном из роскошных стульев в стиле барокко, просматривала ноты и тексты, и, не отрываясь, равнодушно обронила:

— Да, она собиралась прийти. Ещё несколько друзей по клинике придут.

Я чуть было не спросил Ксению, не возражает ли она, что я подойду к ее матери? Или тоже начнёт ревновать до безумия, но молча спрыгнул со сцены и пошёл навстречу:

— Здравствуйте, здравствуйте, Олег Николаевич, — радостно воскликнула.

Она так высоко подала мне руку, что я машинально наклонился и прикоснулся губами, ощутив этот нежный свежий аромат, чем-то напоминающий океанский бриз.

— Мне надо с вами поговорить, Олег Николаевич, — сказала она строго, снизив голос. — Пойдёмте, прогуляемся.

Мы прошли мимо блондинки в небесно-голубом костюме, которая проводила нас задумчивым взглядом. А когда оказались в коридоре, Ольга сказала:

— Я хочу извиниться за Ксению. Понимаю, как вам пришлось тяжело после такого.

— Ольга Сергеевна, это дело уже прошлое. Не бередите мою рану, — я вздохнул, пронеслась мысль в голове, если бы не запись, которую я сделал, сейчас бы я уже куковал в КПЗ.

Мы медленно прошли по коридору, мимо почти пустых раздевалок, окон, за которым просматривался тускло освещённый двор. Зашли в один из коридоров. Заметив пустой класс, она потянула меня туда.

Я не стал закрывать дверь, теперь почему-то боялся оставался наедине с женщиной, которая слишком ясно показывала свои чувства ко мне.

Ольга присела за первую парту в среднем ряду, и показала жестом, чтобы я сел за стол учителя.

— Вы так смотрите на меня, Олег Николаевич, — томно, чуть с насмешкой сказала она. — Будто боитесь. Я не кусаюсь.

Я промолчал, напряжение росло, не понимал, что она хочет от меня.

— Вчера был день военных. Я не успела приехать на концерт. Чтобы поздравить вас. Но сегодня у меня есть возможность. Так что вот, это маленький сувенир для вас. По поводу праздника.

Щёлкнув замочком сумочки в цвет костюма, висевшей на золотистой цепочке на плече, вынула маленькую изящную коробочку, передала мне. Когда я открыл, то на мгновение замер, загипнотизированный ярким блеском камешков, они переливались всеми цветами спектра.

— Вы так удивлены, Олег Николаевич? Никогда не видели запонок?

Я захлопнул коробку и положил перед ней:

— Я видел запонки, но это слишком дорогой подарок, Ольга Сергеевна.

— Для меня — нет. Надеюсь, у вас есть рубашка, чтобы носить их?

— Есть. Это белое золото?

— Нет. Сразу видно, что вы не учитель химии. Это платина, — она чуть наклонилась ко мне, поставив подбородок на руку. — Не отказывайтесь, пожалуйста. Это компенсация за безобразное поведение моей дочери, — добавила очень серьёзно. — Когда я узнала, что она сделала, мне хотелось её избить. Простите меня, я виновата, что не объяснила дочери, что так поступать нельзя. Никогда!

Когда вернулись к актовому залу, сразу пришло ощущение — что-то изменилось. Гул голосов, тихий смех. Стоило появиться на пороге, передо мной расплескалось живое море — публика заполнила зал под завязку. К Маркелову присоединилась Валентина, и видимо, ещё несколько сотрудников с комбината. Заметив меня, она широко улыбнулась, помахала мне рукой. Рядом с Ворониным уже сидел Сибирцев и двое незнакомых мне ментов, судя по строгой военной выправке. Один чуть старше Воронина, другой — седой, пожилой, с втянутыми щеками, острым скулами.

Родители учеников, учителя, старшеклассники. Для того, чтобы не пускать младшеклассников, выставили охрану в виде сторожа, смахивающего на медведя, хотя прорваться, просочиться они пытались, но он тут же их вылавливал.

Не всем хватило места на креслах, притащили из физкультурного зала скамейки, из классов — стулья, кто-то принёс табуретки. Те, кто не смог найти даже этого, просто стоял у стены.

Я прошёл по проходу, обливаясь потом, ощущая на себе взгляды десятков пар глаз, меня приветствовали, будто я — кинозвезда, шагаю по красной ковровой дорожке в здание Американской академии, чтобы получить Оскар. Это ужасно смущало настолько, что я прибавил шаг, чтобы побыстрей оказаться рядом со сценой.

На первом ряду уже сидел директор, и с ним рядом та самая эффектная блондинка. Дальше — видимо, представители ГОРОНО: сухой седой старик в костюме, чем-то напоминавший перешитый офицерский китель, и две дамы, очень похожие друг на друга, обе в мешковатых официальных пиджаках темно-бордового цвета, длинных юбках, блузках с пышным жабо, только одна жгучая брюнетка, а вторая — крашенная шатенка с рыжим оттенком хны.

Я остановился около Громова, он медленно встал, подал руку женщине, чтобы она поднялась. Представил меня:

— Олег Николаевич Туманов, художественный руководитель нашего самодеятельного театра. Учитель физики и астрономии. А это, Эльза Дилмар, наш немецкий эксперт.

— Мне очень приятно, — сказала с акцентом, протянула руку, которую я лишь пожал.

Теперь я видел, что она не так молода, в уголках глаз уже проступили морщинки, но зато я увидел их, что они цвета весеннего неба. И решил произвести впечатление, сказав по-немецки:

— Ich bin auch sehr froh. Ich verstehe die deutsche Sprache gut.

Она обрадовалась, улыбнулась, показав идеальные зубы:

— Oh, Sie sprechen sehr gut Deutsch.

— Danke schön. Sie sind sehr freundlich.

Я видел, что у директора все сильнее и сильнее возникает недоумение на лице. Он не понимал, о чем мы говорим.

— Я слышала, как вы пели, герр Туманов, — Эльза вновь перешла на русский с сильным акцентом, но морщины на лбу Громова разгладились. — У вас очень хороший голос. «Wenndie Soldaten» — это хороший выбор. Но вторую песню о Москве я никогда не слышала. Кто автор?

На миг я растерялся, отругав себя за глупость, но тут же нашёлся:

— У меня есть песенник с немецкими песнями. Я взял оттуда.

— Понятно.

Кажется, она не очень поверила, но выяснять уже времени не хватало. Я чуть поклонился, и убежал на сцену. Проверил подключение всей аппаратуры, прожекторов.

— Я уже всё проверил, — сказал Брутцер, видя мои лихорадочные усилия. — Перед смертью не надышишься. Не переживай, надо начинать.

Я выглянул сквозь щель занавеса и вновь нахлынула растерянность, ноги перестали слушаться, я вспотел, словно оказался в бане. Вытащив платок, вытер лицо. Грим мы использовать не стали, хотя Брутцер принёс несколько палеток. Но наносить театральный грим никто не умел, и я решил, что будем играть такими, как есть. Ксения сшила потрясающие костюмы, особенно выделялись те, что теперь надели Жанна и Люси. Для Селии Пичем Ксения придумала странный костюм в стиле «ревущих» 1920-х, шикарное, но старомодное платье, чтобы подчеркнуть возраст матери Полли. Для себя девушка смастерила несколько платьев, и, конечно, самое эффектное — свадебное, в котором выглядела, как королева.

— Ну что, начинаем? — тихо спросил я всю группу. — Давай, Гена, ни пуха, ни пера.

— К чёрту, к чёрту, Олег Николаевич, — ответил парень, чуть дрожащим голосом, надевая ремень «Страта».

Я предлагал заменить электрогитару обычной акустической, чтобы Гена не таскал за собой толстый провод, но он так горячо возражал, что я сдался. И теперь ждал, как удастся парню со своей суперсовременной гитарой вписаться в старомодную пьесу.

Раскрылся занавес, Генка вышел к микрофону, провёл по струнам, и громко, динамично начал извлекать один аккорд за другим, петь.

Пока он надрывался, я накинул кожаный плащ, шляпу, и медленно, спокойно, чуть сутулясь, держа руки в карманах, прошёлся вдоль рампы. Спугнув парня, начал петь сам, сумрачно и хрипло. Зал погрузился во тьму, но мы перед сценой поставили на низкие стойки пару софитов, их лучи скрестились на меня, оставив пугающие тени на стенах. Закончив петь, прошёл сквозь нашу массовку, и ребята шарахались от меня, изображая испуг, а луч света следил за мной, пока я не исчез.

Мы играли сцену за сценой, я видел, как волновались ребята, да я и сам ощущал себя смущённым, растерянным, но думал, что публика нас простит. И зал реагировал очень правильно — я слышал смех в ответ на шутки, короткие аплодисменты после сцены, которая получалась особенно хорошо. И чаще всего я слышал хлопки на сценах, где играл я и Ксении. Девушка совсем уже пришла в себя, вошла в роль, и замечательно произносила реплики. Пару раз не включилась вовремя фонограмма для песен, но Ксения сумела спеть и без сопровождения первый куплет.

Когда вместе с шефом полиции Брауном нужно было спеть «Солдатскую песню», фонограмма вырубилась совсем. Но я не растерялся, просто сел за синтезатор, утопленный в корпус органа, и сбацал мелодию. Получилось даже лучше, чем под фонограмму. По крайней мере, публика разразилась бурными аплодисментами после того, как мы закончили наш дуэт. И тогда я решил спеть на бис куплет «Когда солдаты маршируют» на немецком. И Ромка экспромтом важно, но с интонацией бравого солдата Швейка, произнёс: «Да, всё-таки эти песни поднимают моральный дух войск».

Мы не смогли придумать, как спускать сверху щиты с названиями песен, и тогда я предложил, чтобы кто-то оделся в тёмный балахон и просто проносил доску по сцене, останавливался около микрофона и уходил, меняясь с очередным вокалистом.

И вот наступил финал. Я должен был спеть грустную балладу под названием «Зов из могилы», одно название навевало мрачные пугающие мысли. В спектакле театра Сатиры Мэкхит-Миронов изображал перепуганного, жалкого человека, который страшно боится смерти, он читал монолог, трясясь от страха. Но почему-то не захотелось играть так, я решил показать, что даже перед смертью Мэкхит не теряет самообладания, не изображает жалкого труса. Поэтому эту балладу я исполнил с иронией, словно показывая, что эти слова «Я жить хочу!» я произношу не серьёзно.

Надежды нет, я вижу, я погиб,

Но где же выход? Выход должен быть.

Смешно и думать, я надёжно влип.

Кому смешно, а я желаю жить!

Пусть это глупо, но я жить хочу

Любой ценою, если что-то ценно.

Скажите, что, и я уже плачу,

Моя душа бессмертна и нетленна.

Я не уверен в этом совершенно.

Что делать, делать что?

Я жить хочу!

И вот Смит-тюремщик открыл дверь клетки, в которой я сидел в кандалах, и мы направились к выкрашенному в черный цвет эшафоту. И в зале воцарилась пугающая тишина, словно все замерли от мысли, что увидят сейчас настоящую казнь. Лучи прожекторов скрестились вначале внизу, потом медленно поднялись по столбу и остановились на качающейся петле. Я вскочил на табуретку, включилась фонограмма моей прощальной баллады. И вспомнив, что буквально совсем недавно был на волосок от тюрьмы и, возможно, смерти, и вложил все чувства в эти строки:

Простите мне бесхитростный мой нож,

Привычку залезать в чужой карман,

И куплю, и продажу, и обман, —

Простите мне, что я на вас похож!

Но вам-то жить — а мне петля досталась

По прихоти обманчивых небес,

По слабости изменчивых сердец, —

Я с ними был добрей, чем полагалось.

Прощайте, люди! Все мы будем там.

Простите мне, а я прощаю вам.

Закончив петь, я понаблюдал, как закрывается занавес, слышится звук казни: стукнула крышка люка. Ребята тут же быстро притащили ящик, обшитый черным крепом, я улёгся на матрасик и подушечку, сложив руки на груди, Когда шторы вновь раскрылись, я услышал, как по залу пробежал тихий гомон: всё-таки удалось произвести впечатление.

Подошли Люси, Полли и Дженни, присев рядом с моим гробом, стали причитать. И я чуть приоткрыл глаза, чтобы самому увидеть, насколько искренне они переживают. Жанна чуть улыбалась, Аня выглядела серьёзной, только Ксения изображала настоящее горе. И тут печальная мелодия резко оборвалась звуком танго, и я поднялся, положив руки на стенки. Вскочил. И заключив в объятья Жанну, мы сделали несколько танцевальных «па», потом я сделал круг с Аней. И, наконец, мы сплелись в объятьях с Ксенией.

И зал оживился, даже послышались короткие аплодисменты. Закончив танцевать, я в окружении целого гарема, застыл на месте, ожидая приезда королевского вестника. Раздался топот копыт. Брутцер притащил хитроумное устройство: небольшая платформа со специальными молоточками, которые били по поверхности, когда крутишь ручку и воссоздаётся настоящий галоп.

И тут девушки хором воскликнули:

— Тише! Кто скачет к нам? Королевский вестник скачет к нам!

Шум стих, к нам важно вышел Рома Мартынов. Развернув длинный свиток, раскрывшийся до земли, стал читать:

« По случаю коронации королева повелевает немедленно освободить капитана Мэкхита. Одновременно он получает звание потомственного дворянина, замок Мармарел и пожизненную ренту в десять тысяч фунтов. Присутствующим здесь новобрачным королева шлёт королевский привет и наилучшие пожелания.»

И по залу пробежал вздох облегчения, женский смех, будто бы публика реально обрадовалась спасению бандита.

И когда все актёры вышли к нам, мы спели Трехгрошовый финал.

И зал вдруг разразился такими бурными аплодисментами, что заставило присесть от неожиданности. Зрители вставали с мест, хлопали изо всех сил, кричали: «Браво!», свистели.

Когда все стало стихать, занавес закрыли, ребята бросили ко мне, начали обнимать и я с ужасом подумал, что кому-то придёт в голову качать меня. Я начал медленно пятиться к стене, пытаясь успокоить всех. Ксения бросилась ко мне на шею и поцеловала в щеку, и меня бросило в жар.

— Ну, молодцы, — на сцену к нам выбежал Брутцер, и в его глазах светилась радость, едва заметная зависть, которую он старался скрыть.

Свет в зале включили, и я увидел, как публика начала подниматься с мест, громко обмениваясь впечатлениями, выходить из зала. И я спустился вниз к нашей администрации. Эльза поднялась ко мне навстречу, протянула руки:

— Герр Туманов, вы были великолепны. Я буду рекомендовать ваш спектакль для фестиваля в Берлине.

— Не спешите, фрау Дилмар, посмотрите другие спектакли.

— Я видела почти всё, герр Туманов. Поверьте, это не комплимент, знаю, что говорю. Такое впечатление никто не производил. Мне все понравилось: костюмы, декорации, аккомпанемент. И финал замечательный. В нашей стране многие театры ставят эту пьесу, но придумать такой финал — это действительно потрясающе.

Хотелось верить, что говорит она искренне, но я понимал: всё это могло быть лишь жестом вежливости.

И вдруг громкий, резкий вопль разорвал благостную атмосферу зала:

— Я убью тебя, мерзавец!

По проходу бежал молодой человек в водолазке и джинсах, с ножом в руках. Всё выглядело так театрально, что, замерев, я лишь провожал его взглядом. Но когда парень оказался рядом, я увидел его перекошенное злобой багровое лицо, белые от бешенства глаза, и осознал, что это реальность. Он кинулся к нам, и я отпихнул Эльзу в сторону, и бросился навстречу отморозку:

— Это ты ее убил! — заорал он, замахнувшись ножом. — Ты мне ответишь за это!

Замах со свистом, но я быстро уклонился. Кинулся в ноги парню и сбросил его на пол. Он свалился навзничь, но ножа из рук не выпустил. Я набросился сверху, стараясь прижать его руку со смертельным лезвием, но у меня не хватало уже сил бороться с молодым, здоровым бугаем.