Непредумышленное

Бывало так, что на улице воздух студнем,

как если содержат при строгом сухом режиме.

солнце жаром дрожит на лицах, и эти люди

вдруг становятся до безрассудства тебе чужими.

как они могут играть во взрослых и жить, меняя

лица, как хирургические перчатки?

прекрасно зная, что погода им изменяет,

а в вагонах метро под сидениями взрывчатка.

ты не с ними, тебе в другую земную лигу

создающих миры прямо в домашнем кресле;

наверное, ты бы мог напечатать книгу:

как сохраниться в изменчивом мире, если

время само с собой замутило салки.

не уследить, кто водит, кто убегает.

свежей рыбой пахнет дыхание у русалки,

кот ученый не помнит сказок и рифм не знает.

у тебя никогда не было комплексов или фобий,

ты ломал соломинки сам, не дожидаясь слома,

доедал по крупицам истины истин,

чтобы по-настоящему жить. С лихвой добавлял гудрона

в свою же медовую бочку так много ложек,

что уже, как слепой котенок, прозрел настолько,

что совсем не видишь света в глазах прохожих,

а если и видишь что-то, то видишь только

аватарки в режиме офф-лайна, пустые бруты,

поставленные на автоматическую прокачку,

горы грязной, пустой и хрупкой на вид посуды,

старый ценник которой уже очень давно не значит

реальную стоимость выпавшего звена,

покинутой комнаты с запертой в ней собакой,

вечно голодной, одинокой и воющей

на отсутствие поводов радоваться и плакать.

слишком далек от мира небесный терем,

у Высших порядок, да только в плохом фен-шуе

мысли, потому и обратный сигнал потерян.

и слышатся мертвых шепот в их белом шуме,

и кровь их по цвету — ржавчина сердолика,

ты кричишь на небо, туда, где просвет белее,

но Высшие поголовно вне зоны крика.

Высшим не до того, они все болеют

тысячелетним и беспощадным гриппом,

от которого сами еще не изобрели вакцины.

в их летнем дыхании жар и снова раскаты хрипа…

взгляд цепляется все больше за темно-синий.

мечтаешь выкрасить душу в ночной индиго,

и проповеди читать большим перелетным птицам.

задаешь вопросы уже не людям, а только книгам,

раскрывая их произвольно, с любой страницы.

и в подобные дни ощущаешь в себе такую

одуряющую свободу, широкую, словно море,

черепная коробка похожа на мастерскую,

где на выживание сердце с рассудком спорит.

в такие дни ты чувствуешь душу полной,

если не высшей силой, то собственной доброй волей,

морем, в котором ветер-мистраль подгоняет волны,

рукописью из диезов или бемолей.

и так просто сродниться с теми, совсем другими,

у которых собака в доме пустом и сама — хозяин,

стать джокером в нелепом актерском гриме

со зрячими, всевидящими глазами.

и так тягостно знать, что каждый исход плачевен.

потому ловишь смыслы в химерах ночного бреда,

а в мыслях что ни слог, то один Пелевин.

и в наушниках — Калугинское «NIGREDO».