Непреодолимая тьма

Глава 28

Джейс

Ее ярость могла бы обеспечить энергией целый город на месяц. Всю дорогу до ее квартиры, я чувствовал, как она вибрирует в воздухе, словно тепловые волны. Хотя я правда не понимаю, из-за чего она так разозлилась. Лайонел — придурок. Он сам напросился.

Следуя за ней в квартиру, я закрываю и запираю за нами дверь. Я жду, что Кайла сердито протопает в свою спальню. Но вместо этого ее шаги замирают в гостиной. На полпути между моей спальней и ее.

Я глубоко вздыхаю, а затем поворачиваюсь к ней лицом. Начинается.

— Утром ты позвонишь моему отцу и скажешь, что увольняешься, — заявляет она.

Усмехаясь, я отхожу от двери и направляюсь к ней.

— Нет.

От моего высокомерного тона в ее глазах, словно молния, вспыхивает ярость. Я сокращаю расстояние между нами и изучаю ее. Она в ярости. Ее злость настолько сильна, что я почти ожидаю увидеть огонь, вспыхивающий в ее рыжих волосах.

Сведя брови в неподдельном замешательстве, я спрашиваю:

— В чем твоя проблема?

— В тебе! — Она в ярости вскидывает руки, когда я останавливаюсь перед ней. — Проблема в тебе. Сначала твои братья-психи похитили меня и держали в подвале в наручниках.

— Похоже, ты не возражала против наручников во второй половине той ночи.

Ее глаза вспыхивают, но она не клюет на приманку. Вместо этого она тычет пальцем мне в грудь.

— А потом ты притащил меня на ту свадьбу, где я чуть не устроила массовую перестрелку.

— В чем тут моя вина? Это ты спровоцировала потасовку.

— Ты мог бы предупредить меня, что вы все будете вооружены.

— В той церкви было полно наемных убийц. Ты всерьез думала, что мы не будем вооружены?

Из ее горла вырывается рычание, и она толкает меня в грудь.

— А теперь ты опозорил меня перед всем университетом!

— Я опозорил тебя? Лайонел...

— Лайонел — мой друг. И ты не имеешь права так обращаться с моими друзьями.

Обхватив рукой ее запястье, я не даю ей снова толкнуть меня, и пристально смотрю ей в глаза.

— Лайонел — пиявка.

— Он...

— Он с тобой не потому, что хочет быть твоим другом. Он с тобой потому, что ему что-то от тебя нужно.

Она отшатывается, как будто я дал ей пощечину. И я тут же жалею о сказанных словах. Хотя я знаю, что это правда. В Лайонеле Хендерсоне нет искренности. Он волочится за Кайлой только потому, что ему что-то от нее нужно. И я почти уверен, что ему нужна финансовая стабильность, которую он надеется получить через выгодный брак.

— Ты ничего не знаешь обо мне, — огрызается она и отдергивает руку. — Или о нем. Или о других моих друзьях.

Чувство вины скручивает меня изнутри, потому что я вдруг понимаю, что это тема ей неприятна. Выражение моего лица смягчается, и я поднимаю руки, сдаваясь.

— Послушай, я не говорю, что ты не нравишься людям такой, какая ты есть, — объясняю я. — Я просто хочу сказать, что Лайонел — эгоистичный засранец, который не заслуживает того, чтобы быть твоим другом.

Холодная ярость горит в ее глазах, когда она насмешливо оглядывает меня с головы до ног.

— В отличие от тебя?

Эти слова ранили меня сильнее, чем хотелось бы признать. Ведь я искренне считал, что мы в некотором роде стали друзьями. Но я стараюсь сохранить безразличное выражение лица и просто смотрю на нее в ответ.

— Я просто делаю свою работу, — сухо отвечаю я.

— Нет, не делаешь! — Она снова разводит руками. — Ты несносный и трудный...

— В отличие от тебя? — Бросаю я ей в лицо.

— Ты разрушаешь мою жизнь! — Ее грудь вздымается от ярости, когда она смотрит на меня. — Я не виновата, что ты — неудачник в своей семье, которому досталась роль няньки, пока все твои братья заняты крутыми делами наемного убийцы. Я не виновата, что ты не соответствуешь уровню остальных членов семьи. Так что прекрати пытаться разрушить и мою жизнь тоже.

Ее слова подобны удару ножом в живот.

Около минуты я просто стою и смотрю на нее, пока внутри меня что-то рушится.

Она отшатывается назад, словно осознавая, что только что сказала.

Но мне все равно.

Я просто разворачиваюсь и иду в свою спальню.

— Джейс, — говорит Кайла у меня за спиной напряженным голосом. — Подожди. Я не...

Дверь издает тихий стук, когда я полностью закрываю ее за собой.

Стоя там, по другую сторону двери, в одиночестве, я позволяю маске безразличия соскользнуть с моего лица. Запустив пальцы в волосы, я запрокидываю голову и делаю неровные вдохи.

Блять. Такое чувство, что у меня сдавило грудь.

Я делаю еще один глубокий вдох и подхожу к ящикам у кровати. Рывком открываю один из них и достаю бутылку виски, которую храню там. Я не чувствовал необходимости заглушать свои мысли с тех пор, как начал работать телохранителем, и я знаю, что не должен пить, когда технически все еще нахожусь на службе, но ее слова просто… попали слишком точно в цель.

Опустившись на пол, я сажусь, прислонившись спиной к краю кровати, и пью прямо из бутылки, глядя в окно. Фиолетовые и красные полосы заходящего солнца отражаются в окнах здания напротив, а снаружи эхом разносятся гудки машин.

Я делаю очередной глоток.

Илай, Кейден и Рико всегда с легкостью справлялись со всем, поэтому я рос с чувством, что мне нужно что-то доказывать. Что мне нужно доказывать, что я так же хорош, как они. Это проклятие быть самым младшим в семье.

Но дело не только в этом.

Все они совершенно не против продолжить наследие семьи Хантер и семьи Морелли, будто другие варианты даже не рассматриваются. И из-за этого я чувствую, что со мной что-то не так. Иначе почему я один злюсь из-за отсутствия выбора в этом вопросе?

Кайла сказала, что я — неудачник в семье. Что я не соответствую остальным.

Боль пронзает мою грудь.

Потому что она, возможно, права.

Я так сильно сжимаю рубашку прямо над сердцем, что у меня болят суставы.

Черт, а что, если она права?

Я всегда боялся, что мои братья решат, что я не соответствую им, если когда-нибудь узнают мои истинные чувства по поводу того, что меня насильно заставили пойти по этому пути. А теперь они все знают. Неужели они видят меня таким?

Поднося бутылку к губам, я снова делаю большой глоток. Виски обжигает, но ощущение проходит слишком быстро. И алкоголь все еще не помог мне заглушить боль в груди.

Однажды Кайла назвала меня гусем. Сказала, что с меня все сходит как с гуся вода. Большинство людей думают то же самое, когда знакомятся со мной. И по большей части они правы. У меня самомнение размером с Северную Америку и чрезмерная уверенность в себе. Однако есть вещи, в которых я крайне неуверен. И это одна из них.

Я откидываю голову назад и глубоко вздыхаю.

Сидя на полу, я смотрю в никуда и снова подношу бутылку к губам, пытаясь справиться с удушающими эмоциями в груди.

Раздается тихий стук в дверь.

Я моргаю, осознавая, что в комнате стало темно. Должно быть, солнце село. Лишь желтый свет уличных фонарей проникает сквозь окна и освещает часть стен. Я смотрю на бутылку в своей руке и замечаю, что она почти наполовину пуста.

Раздается еще один стук.

Я игнорирую его.

— Джейс, — говорит Кайла с другой стороны двери, ее голос звучит мягче, чем когда-либо.

Это вызывает еще один приступ боли в моей груди.

— Джейс, — повторяет она. — Пожалуйста.

Я делаю еще глоток.

— Пожалуйста, можно мне войти? — Спрашивает она.

Оставаясь на полу, я ничего не говорю.

Дверь все равно открыта. Оттуда доносится запах еды. Но мне сейчас не до этого, поэтому я продолжаю смотреть в окно.

По полу раздаются мягкие шаги.

Затем рядом со мной появляется Кайла. Я чувствую, что она смотрит на меня, но не решаюсь повернуться к ней. Из ее груди вырывается тихий и очень жалобный вздох.

Она садится рядом со мной. Прислонившись спиной к краю кровати, она вытягивает ноги на полу. Она так близко, что ее бедро почти касается моего.

— Мне очень жаль, — тихо говорит она.

А потом она протягивает мне что-то. Оторвав взгляд от окна, я смотрю на предмет, который она протягивает мне обеими руками. Это миска. Одна из ее обычных кухонных мисок. Наполненная чем-то… смутно съедобным на вид.

Я перевожу взгляд на ее лицо.

Мое сердце сжимается.

Она выглядит искренне огорченной. И немного несчастной.

— Что это? — Спрашиваю я, кивая на миску, которую она все еще протягивает мне.

— Еда.

— Ты не умеешь готовить.

Она морщится.

— Я знаю. Но ты любишь поесть. И я хотела… ну, я хотела извиниться. И сделать что-то… ну, дать тебе что-то... что тебе понравится.

От того, как она колеблется, у меня немного теплеет на сердце. Раньше я никогда не видел ее такой. Никогда не видел ее такой… уязвимой. И тот факт, что она показывает мне эту сторону себя с целью извиниться передо мной, является неоспоримым доказательством того, что она действительно говорит искренне.

Поставив бутылку виски на пол рядом с собой, я протягиваю руку и беру миску из ее все еще протянутых рук. В еду воткнута вилка. Это похоже на пасту. Вот только длинная лапша разломана на мелкие кусочки. Что является абсолютным кощунством.

Накалывая несколько кусочков на вилку, я подношу их ко рту и ем.

Я чуть не давлюсь. Кашляя, я заставляю себя проглотить кусочек. Она что, высыпала в кастрюлю целую банку соли?

Рядом со мной Кайла корчит гримасу и немного ерзает на полу.

Не сводя с нее взгляда, я выпиваю еще немного виски, чтобы перебить привкус соли, и только потом говорю:

— Это ужасно.

На ее лице появляется извиняющееся выражение.

— Серьезно. — Я приподнимаю бровь, глядя на нее. — Ты пытаешься извиниться или отравить меня?

В ее глазах вспыхивает тревога, и она открывает рот, чтобы, несомненно, еще раз извиниться и заверить меня, что не пытается меня отравить.

Затем она замечает улыбку на моих губах.

И из ее горла вырывается смешок. С улыбкой на губах она легонько толкает меня в плечо, а затем снова поворачивается к окну. Ее нога придвигается чуть ближе к моей.

— Я говорила искренне, — говорит она, вглядываясь в темную ночь за окном. — Мне правда жаль.

Я ставлю миску с переваренной и пересоленной пастой на пол.

— Я не это имела в виду, — продолжает она. — Я просто сорвалась. Я выросла с ощущением, что на меня всегда возлагают столько надежд, поэтому я воспользовалась этим и понадеялась, что это заденет тебя так же сильно, как задело бы меня. Но на самом деле я не это имела в виду.

Несколько секунд она теребит подол своей рубашки.

— На самом деле, — продолжает она, а затем, наконец, переводит взгляд на меня. — Это не вся причина. Я сказала все это также потому, что завидовала.

Мои брови в замешательстве приподнимаются.

— Чему?

— Я завидовала тому, что у тебя есть. — Она глубоко вздыхает и проводит пальцами по волосам. — Тогда, в доме твоего брата, когда мы все были в гостиной, я была зла из-за похищения. Но еще я злилась из-за зависти. Я видела, как сильно они тебя любят, как сильно вы все любите друг друга, и я просто... тоже хочу такую семью.

— Разве у тебя нет...

— В любом случае, — перебивает она, отводя взгляд и прочищая горло, давая понять, что не хочет говорить об этом. — Вот почему я тебе все высказала в гостиной. Я была зла, расстроена и сгорала от зависти. И мне очень жаль.

Я не свожу взгляда с ее лица, пока она наконец не поворачивается, чтобы снова посмотреть на меня.

— Извинения приняты.

На ее прекрасном лице отражается облегчение.

Но я продолжаю:

— Если ты скажешь мне, что я такого сделал, что заставило тебя так сильно меня ненавидеть.

Она морщится. Подтянув ноги, она упирается локтями в колени и снова проводит руками по волосам. Затем опять поднимает голову и смотрит на меня. На ее лице появляется нечто среднее между гримасой и улыбкой.

— Я не ненавижу тебя, — говорит она. — На самом деле ты мне нравишься. Именно это и заставляет меня ненавидеть тебя.

Удивленный смешок вырывается из моего горла, и я хмуро смотрю на нее.

— Что это значит?

— Это значит, что ты мне нравишься как человек, но я все равно не хочу, чтобы ты был здесь.

— Ауч.

Она смеется, и в этом смехе есть что-то одновременно веселое и грустное. Еще раз вздохнув, она качает головой и опускает ноги обратно на пол.

— Просто… Мне не нужен телохранитель. Я хочу свободы.

Неприятные эмоции подкатывают к горлу, потому что я понимаю, прекрасно понимаю, о чем она говорит.

Но она, должно быть, неправильно истолковала выражение моего лица, потому что объясняет еще раз.

— Так что я ненавижу не тебя. А саму ситуацию. — Отчаяние наполняет ее прекрасные голубые глаза, когда она смотрит на меня. — Ты хоть представляешь, каково это — жить без права выбрать свою судьбу?

Мое сердце сжимается от боли, а горло перехватывает.

Черт, я никогда не думал об этом в таком ключе. Я даже не представлял, каково ей приходится. У нее практически нет личного пространства. За ней постоянно следят, проверяют, что она делает, с кем общается. Должно быть, это ее душит.

Быть ее телохранителем — мой билет к свободе. Но тем самым я лишаю ее свободы. По сути, я обмениваю ее свободу на свою.

Чувство вины пронзает меня насквозь.

— Да, — отвечаю я, и это слово звучит немного более натянуто, чем мне хотелось бы. — Да.

Но я все равно не могу уволиться. Мне нужно продержаться до конца семестра, чтобы у меня появилась возможность выбрать свое будущее. И даже если я уволюсь, мистер Эшфорд просто наймет кого-то другого, так что в жизни Кайлы все равно ничего не изменится.

Так что об уходе не может быть и речи. Но я могу кое-что сделать.

— Прости, — говорю я.

Она удивленно моргает.

— За что?

— За то, что был придурком. За то, что намеренно держался ближе, чем следовало, чтобы обеспечить твою безопасность. Я профессионал в своем деле. Мне не нужно стоять у тебя над душой, чтобы защитить. — Я толкаю ее ногу своей и слегка улыбаюсь. — Послушай, я не могу уволиться. Твой отец просто наймет кого-нибудь другого. Но я обещаю, что с этого момента буду давать тебе больше свободы.

Ее глаза сияют, как сверкающие звезды.

Это зрелище настолько прекрасно, что у меня чуть не замирает сердце.

— Правда? — говорит она с надеждой и в то же время с некоторой опаской. Как будто боится, что я возьму свои слова обратно.

Я киваю.

— Правда.

Ее улыбка сияет, как луна.

Озорная улыбка появляется на моих губах, когда я поднимаю палец вверх и добавляю:

— Если...

Она кивает, готовая согласиться с любым моим требованием.

— Что угодно.

— Если ты пообещаешь, что больше никогда не будешь так ломать макароны. — С блеском в глазах я качаю головой. — Это абсолютное кощунство.

Она смеется. Искренним, неподдельным смехом, который разносится по воздуху, как серебряные колокольчики.

И от его звука у меня замирает сердце.