Несносный характер

ГЛАВА XIV

Теплоход взял их на борт уже в десятом часу вечера, когда возвращался из последнего рейса.

Они остались на нижней палубе и прошли на нос, где было больше ветра и брызг. Взявшись за руки, молчали. Мимо проплывали тихие, покойные огни бакенов. Желтыми одуванчиками покачивались на лоснящихся волнах первые звезды. А за дальним плесом город, словно на праздничной елке, зажег расточительные гирлянды огней.

Алексея и Инку не влекло к этим огням. Ощущение у обоих было такое, будто их против воли везли на чужой праздник. А огни все ближе, ближе… Уже виднелись очертания домов, заводских труб, уже капитан отдал команду «малый вперед» и «приготовить швартовы…»

Выбирали улицы тихие, окольные. Почти не разговаривали. Часто останавливались, и Алексей целовал ее, целовал в губы, щеки, глаза… Губы болели и, наверное, припухли от этих его ненасытных поцелуев. Инка переводила дыхание, отталкивала:

— Измучил ты меня! — И тихо смеялась. — Неужели все это… серьезно? Алеша… ведь я… нет, не скажу… Ты не верь мне, я такая пустомеля…

Он поднял ее на руки, прижал к себе, пряча лицо в, ее волосах, пахнущих речной водой.

— Вот так бы всю жизнь…

Почувствовал, как при этих словах ослабла Инкина рука, обнимавшая его шею. С горьковатой усмешкой Инка сказала, что один вот так же обещал пронести ее через всю жизнь, да только от этого обещания она стала ни вдова, ни мужняя жена… После такого замечания неуместным было бы уверять ее в вечной любви и верности. Да она и не поверила бы: слишком они мало знали друг друга, чтобы давать обещания на года, слишком, видно, многие обманывали Инку. А может быть, она сама достаточно многих обманывала, чтобы подозревать подобное и в других?

Алексей опустил Инку, взял за руки повыше локтей, притянул к себе и долго-долго смотрел в черные от темноты глаза. Что он хотел в них увидеть? Что хотел сказать им? Может, права она, Инка? Может, и он — только на словах? А нет, так что ж мешает — всю жизнь-то? Да и тот ли ты, кто помог бы ей дотянуться до ее высокой звезды, до мечты большой? Она ведь уйдет, убежит из твоей секции с кухней и ванной, ежели ты не тем окажешься… Одной любви твоей ма-а-ло, чтобы удержать Инку, чтобы привязать навечно к себе. Да, возможно, все это у них и не любовь, а так, от золотого песка, от речки с солнцем, от этого вот колобродного, колдовского вечера. Как выпущенные из-под пальца листы календаря, промелькнут дни, месяцы, и с последним листком будет оторвана память об Инке? А ну, полистай свой календарь в обратную сторону, Алексей-Алеша! Было ли у тебя прежде такое? Было? Врешь, не было! Больно ты ученым был, больно ты занятым был, чтобы обращать пристальное внимание на девчонок… А тут — весна, много свободного времени, речной плес, белый теплоход и… синие-синие глаза, такие синие, что на весеннем небе они и затерялись бы. Долго ли они, глаза эти, будут только на него смотреть, только ему светить?

И умный ты, Алексей, и изобретатель, и почти кандидат наук, а дурак все-таки, ничего не смыслишь в таких вопросах!

— Ты какой-то… удивительный, Алеша, — сказала она, думая о чем-то другом. — Удивительный. В жизни много удивительного, только я еще не умею разбираться… Была красивая клеенка, пахла краской и клеем, застилала свадебный стол. А потом обшили ею дверь… Я и сама не знаю, для чего говорю это. Наверное, потому, что в жизни все как-то удивительно складывается… Вот и с тобой. Как будто давным-давно знаю тебя, а вдруг пригляжусь — потемки, не вижу, что у тебя там, в душе. И оттого страшно становится, боюсь обжечься. Я уж и так вся обожженная, до самой себя дотронуться больно. А уж когда чужие грубые руки — то и вовсе…

Нет, Инке, наверное, не двадцать три года, ей вдвое больше. Непонятная, разная! То вроде бы ребенок, по воде бегает, брызгается, в камешки играет, а то вот как сейчас, как тогда, на берегу, — век, ею прожитый, длинный-предлинным кажется. И потому Алексей терялся, в тупик становился. А ведь и умный и начитанный… Стало быть, не единственно Инкина красота зацепила за сердце, а и другое, вот это, когда Инка вдруг из девчушки старше тебя, Алексей, почитай вдвое оказывается. Так или не так? Кто его знает, наверное, так! Видишь, какая история получилась в командировке служебной! Весна ли, судьба ли приворотила, а только без Инки уже и жизнь, мнится, не жизнь.

И еще крепче прижимал к себе Инку Алексей, еще больнее целовал ее пухловатые, как у негритянки, губы.

Остановились возле ее домика. Света в окнах не было, наверное, бабка легла спать. Алексей заглянул в Инкины глаза.

— До завтра, значит?

— Нет — Она положила руки на его плечи, пальцы сплелись на затылке. — Нет. Придешь через неделю. Молчи! Молчи, Алексей… Если я, ну, не смогу без тебя, то… будем встречаться Я проверю себя. Пойми, Алеша, я не хочу больше этих случайных…

— Но ведь — целую неделю! С ума можно сойти…

Она прижала ладонь к его губам, странно как-то засмеялась:

— Ни один еще не сошел… Проверим, проверим себя!.. Боюсь, что у меня настоящее. — Поднялась на цыпочках, чмокнула в уголок губ. — До свидания, Алеша!..

Ушла.

Зажгла в комнате свет и села к столу, подперев горячую щеку рукой. Проснувшаяся на своей царской постели бабка видела через открытую дверь Инкин склоненный профиль. Инка о чем-то думала, наверное, о хорошем, потому что тихо и светло улыбалась.

— Что-то припозднилась ты ноне, девонька.

Инка непонимающе подняла голову, все еще продолжая улыбаться своим теплым неулетным грезам.

— Вы не спите, бабушка?

— Только ты ушла утром-то, а на порог — мужчина. Моложавый из себя, пригожий да вежливый… Полюбопытствовал об тебе. Я сказала. А потом спросила, кто, мол, вы будете? Я, сказывает, законный супруг Инны Александровны…

Захваченная своими думами, Инка все еще не могла переключить внимание на слова бабки. И вдруг она вскочила:

— Супруг, говорите? Что ему нужно?

— Если, сказывает, не помиримся, то заберу дочку. Не позволю, слышь, портить ребенка…

— Портить ребенка?

Инка повторила эту фразу вполголоса, точно бы для себя одной. И поняла всю чудовищность задуманного Григорием. Хотела спросить, когда же он еще придет, но в это время в окно тихо и неуверенно постучали. С машинальной поспешностью она приподняла шторку.

За стеклом в неестественной улыбке кривилось лицо Григория. Инка отшатнулась, выронив край шторки. Какое-то мгновение стояла, прижавшись плечом к беленой стенке, потом опять отодвинула шторку.

— Чего тебе?!

Григорий все так же улыбался, криво, одной стороной, и манил пальцем: выйди, мол!

— Кто там? — нетерпеливо ворохнулась бабка.

— Супруг… законный…

Инка никак не могла найти шерстяную кофточку, хотя она висела перед глазами, на спинке стула.

— Так пускай входит, чего же!.. Беседуйте тут, чай, не помешаю.

Ей, конечно, очень хотелось послушать, как будет проистекать разговор между оскорбленным супругом и его неверной женой. Но Инка увидела наконец кофту, накинула ее на плечи и вышла во двор. После яркого света не сразу разглядела Григория. Голос его зазвучал над самым ухом:

— Ну, здравствуй, подруга жизни! Что ж молчишь?

— Пойдем на улицу, в горнице окна открыты…

Она сама удивилась спокойствию, с каким произнесла эти слова. И от этого почувствовала себя увереннее, теперь скособоченное недоброй ухмылкой лицо Григория не вызывало того первого расслабляющего страха, который она испытала, увидев мужа в окно. В конце концов, она ждала его приезда, в конце концов, она знала, что этой встречи и этого разговора не миновать.

— С чем пожаловал? — Инка остановилась на углу улиц, под желтым чахоточным светом одинокого фонаря. От этого света лицо Григория было серым и отталкивающим, как у утопленника. «У меня, наверное, тоже такое», — подумала она. — С чем пожаловал, спрашиваю?

— Ох и шлюха же ты, ух и шлюха! — Улыбка кривила рот Григория, похоже, помимо его желания. — Четыре года грел такую у…

— Обхохотаться можно, он — грел! — Инка спрятала руки под мышками, прислонилась к столбу. — Ты за тем и ехал, чтобы сказать, кто я? Помнится, после свадебной ночи ты обещал всю жизнь на руках носить. А ведь до свадьбы тебе тоже… что я всякая…

Григорий смешался. Да, было такое, попробовал бы тогда кто-нибудь плохое сказать о его Инке! Но то было давно и не о прошлом речь сейчас. Сейчас речь о сегодняшнем, больном, кровоточащем. Он видел, как они прыгали на палубу отходящего теплохода, как она на мгновение приникла к груди того, белокурого. Он целый день не уходил с пристани, искурил четыре пачки папирос. Он дождался их и, прячась за углами и в темных подворотнях, шел за ними до самого дома. Он все видел, он почти все слышал!..

Инка глубоко засунула руки под мышки, зябко прижала подбородок к груди.

— Ну, и что ты видел? Что слышал? Только то, что сам потерял? Я думала, ты за это время стал лучше, чем был. Из-за углов, из подворотен… — Она брезгливо передернула плечами, у открытой шеи рукой сжала ворот кофты. — Будь я мужчиной, будь я мужем любимого человека, да я бы…

— Что ты?

— Я бы и его и ее прикончила! — Инка провела языком по шершавым сухим губам. — Если я полюблю… — Она споткнулась на слове: разве не полюбила уже? — Я за любимого и в огонь, и в воду, горло тому, кто поперек… А ты! Поджал хвост и… Кошмар! Из подворотни!

— Мне нужно было убедиться. — Непослушными пальцами Григорий никак не мог выловить в пачке папиросу. Потом так же долго чиркал спичкой по коробку — не тем концом. Когда зажег и начал прикуривать, то лимонный огонек дрожал, как бабочка на ветру. — Теперь я удостоверился… Завтра пойду в суд. Ленку я у тебя отсужу, подруга жизни. Девочку — в круглосуточный, а сама — с кобелями? Отсужу! Свободно даже.

— Пожалуйста. В подпаски к свекрови определишь?.. Сколько свиней держите? Три? Четыре?

Если бы Инка кричала, скандалила, грозилась, Григорию было бы легче. Он сунул папиросу в рот обратным концом, обжег губы, вполголоса выматерился, словно произнес обычные слова присказки, словно подсолнечную шелуху привычно выплюнул.

— Не волнуйся, порядочным человеком выращу…

— Таким, как сам? В начальниках ходишь или… по-прежнему?

Для Григория это было самое жестокое напоминание. По его омертвевшему лицу Инка догадалась, что он все помнил, по дням и часам перебрал. Год назад Кудрявцевы подвалили двух огромных кабанов, сдали мясо и сало в соседнее сельпо, а через два дня представители кооперации устроили грандиозный скандал: вареная свинина отвратно пахла рыбой. Следствие установило: ветфельдшер Григорий Кудрявцев собственным свиньям скармливал рыбий жир, закупаемый колхозом для нужд животноводства. Был товарищеский суд. Григория сняли с работы. И вот теперь — рядовой скотник. В голове среднее специальное образование, в кармане диплом с отличием и — скотник…

Ничего больнее Инка не могла придумать. Григорий жадно затягивался, глуша, притупляя разбереженную боль. Под желтыми скулами вспухали желваки.

— Я знал, что нужен тебе, пока в чести да при должности…

— Ошибаешься! Не в чести ты у меня с той минуточки, как переступила порог твоих родителей. Все думала: вот изменится, вот ума наберется… А ты: «Живем один раз!» Шалишь, голубок, Ленку я тебе не отдам! У Ленки от вас только фамилия останется. И то до замужества.

— Суд рассудит! — Григорий смял выкуренную пачку, бросил в арык.

— Конечно, рассудит! Он разберется, кто из нас праведнее живет…

Григорий вскинул голову, словно ждал удара. Да, да, он правильно понял ее, Инка ни перед чем не остановится, она всю изнанку родительского дома вывернет, она докажет суду. Ведь это же — Инка!.. «Без Леночки не возвращайся!» Хорошо вам, папаша с мамашей, говорить такое, а вот как — не возвращайся? Это же ваша сношенька — Инка! Которую ненавидели вы и которую ненавидел и любил он.

Григорий поискал по карманам — папирос больше не было. Без них он, казалось, терял и злую уверенность, и несворотное упрямство. Будь Инка посговорчивее, помягче, он упал бы сейчас на колени и сказал: «Вернись, Иннушка, ради Леночки прости все и вернись… Я же люблю тебя, я как дурной стал… Во сне каждую ночь вижу. Матушка замечает: «Ты чего это плачешь во сне?..»

Но Инка стояла у столба прежняя — холодная и далекая, как вон та луна. Упади он перед ней на колени — расхохочется злым лешачьим смехом…

— Вот и повидались, Инна…

— Да, повидались. И наговорились…

— Может, вернешься?

— И ты будешь с этой самой… жить?

— Да ведь у других… и похуже случается, да живут. Ленка же у нас.

Стоял он перед Инкой жалкий, расслабленный, дышал часто и коротко, словно страдал одышкой. Мысленно Инка поставила рядом с ним Алексея: «Неужели и тот мог бы вот так и пакостить, и унижаться? Нет, другой он, другой. А может быть… кто их знает! Кажется, с радостью шла за Григория, да боком радость вышла…»

— И не стыдно тебе перед бабой, перед шлюхой, как ты назвал, унижаться? Услышала б тебя твоя маманя!..

Расстались, не попрощавшись. Уже от ворот Инка оглянулась: понурый, жалкий Григорий так и стоял в зыбком неверном свете фонаря и все шарил, похлопывал по карманам, забыв, что папиросы у него давно кончились.