Несносный характер

ГЛАВА XXII

Инка с отвращением бросила платье в угол. Ей казалось, что оно пахнет дустом и всем тем устойчивым, тяжелым, чем насыщен воздух камеры предварительного заключения. Раздевшись, она ступила босыми ногами в большой эмалированный таз и, черпая из ведра кружкой, начала лить на себя горячую воду.

Бабка сидела возле кухонного стола и сокрушенно покачивала головой:

— Ох и костлявая ж ты стала, чисто кляча заморенная! Ай вас там не кормили?.. Теперь как же? Будешь работать иль вовсе уволят?

— Если не посадят…

— Ай посадить грозятся?!

— Запросто…

— Так уж и запросто! Руки коротки… Коли что — живи и без денег, не обеднею.

— Спасибо. В долгу не останусь…

Инка торопилась. Ей многое предстояло сделать. В первую очередь — к Леночке, к доче милой. Потом в контору магазина. И — к Алексею, к Алеше! Может быть, ему уже сообщили, что она на свободе. А какая свобода? С крючком…

Мимо окон кто-то прошел. Всполошившаяся бабка заторопилась в сенцы:

— А мы и не заперлись! Накинься чем ни то!..

Инка шагнула из таза и, взяв мохнатое полотенце, прошла в горницу. Обтиралась перед старинным, в пятнах трюмо и напрягала слух: кто там? Не милиционер ли опять? А может, Алеша?.. И видела себя в зеркале. Действительно, одни мослы остались! Да глаза. Синие, холодные, как тень на снегу. Точно такие были у Николая, когда она приехала в город, тогда, в марте… А сердце, сердце! Неужели из милиции пришли?! Почему никто не входит? Ненормальной можно стать!..

И услышала топоток детских ножек.

— Мама! Мамочка!..

Метнулась навстречу, подхватила свою дочу, прижала к себе. Леночка обвила ее шею и целовала, целовала, повторяя одно и то же:

— Мама, мамочка… Миленькая мамочка… Я не отдам тебя, мамочка… Ты самая хорошая, и ты не воровка, мамуленька миленькая… Я никому-никому не отдам тебя… Он про тебя обманывал, мамочка. Он хотел увезти меня, он сказал, ты воровка и тебя в тюрьму посадят…

— Я не оставлю тебя, доча, не оставлю, успокойся… Мы всегда-всегда будем вместе…

Инка подняла глаза и увидела на пороге горницы Григория. Лицо мужа выражало самые разнородные чувства: смятение, досаду, восхищение… Рядом были его жена и дочь, а он не мог сделать ни шагу. Наверное, его плохо держали ноги, он прислонился к дверному крашеному косяку. Из-за его плеча выглядывала сгорающая от любопытства бабка.

— Выйди! — резко сказала Инка. — А то растаешь…

Григорий послушно повернулся и вышел во двор.

Инка кое-как уговорила Леночку сойти с маминых ручек. Набросила на себя ситцевый халат и быстро вытерла полы в задней комнате. Понесла выплескивать воду из таза. Леночка не отставала, держась за ее халат и семеня рядом полными ножками.

— Может, подвинешься?..

Сидевший на пороге сенцев Григорий поспешно отодвинулся, пропуская их во двор. Где-то за домом Инка выплеснула, поставила таз к стенке и, сняв с плеча влажное полотенце, бросила его на бельевую веревку, натянутую между двумя молодыми кленами.

— Значит, за старое?

— Я ж не думал, что тебя отпустят… На работе сказали… Что ж, в чужие руки ребенка, по-твоему?

Инка опять прошла мимо него, держа Лену за ручку. Минут через пять она появилась уже в том, еще девичьем, из черного бархата платье с открытым воротом. На улице было жарко, и Григория удивило, что Инка надела именно это платье. Но тут же вспомнилось: насчет одежды у жены всегда было негусто, мать всегда поднимала бучу, если Инка покупала что-нибудь для себя. Только что он намеревался снова просить ее вернуться домой, но вспомнил вот это и понял: говорить о возвращении нет смысла… А ее, выходит, выпустили? Выходит, она не виновата? Или глазки следователю построила? Она ведь все может!..

Скрипнула высокая, в полтора человеческих роста калитка из прозеленевшего теса, отвела свою короткую тень к стене.

— Иннушка!

— Алеша…

Она застыла, сжав руку дочки, а он почти бежал к ним. Григорий узнал его. Высокий, белокурый — это он тогда подал с теплохода руку Инке. Он шел с ней по глухим улицам, обнимал и целовал. Он и сейчас поцеловал ее в губы и пристально, долго глядел в глаза. Только потом, кажется, увидел Леночку, присел на корточки: «А ты уж совсем большая, Ленуша!»

В это мгновение он встретился взглядом с Григорием. Поднялся, с черно-бурачного от гнева лица Григория перевел вопросительный взгляд на Инку.

— Познакомьтесь, это мой бывший муж…

— Алексей…

Но протянутая Алексеем рука повисла в воздухе. Григорий, кажется, и не заметил ее. Он по-прежнему сидел на порожке и снизу вверх смотрел на растерянного Алексея. И если б он видел сейчас со стороны свое лицо, то не нашел бы на нем ни губ, ни носа. Это была белая маска, на которой боль и ненависть стерли и омертвили черты.

— Н-ну… я бывший… А ты кем будешь?

— Я? Вам, должно быть, известно уже…

— А ей? — Григорий кивнул на Леночку, испуганно прижавшуюся к Инке.

В открытом окне горницы, за геранью и столетником маячило лицо бабки. Алексей догадался, что она с великим нетерпением ждала скандала. Это же подумала и Инка. Она подняла Леночку на руки и встала между мужчинами:

— Хватит вам людей смешить!

Григорий не слышал ее. Он раз за разом тянул папиросу, жадно глотал дым:

— Небось, жена и детки есть? Есть, да?.. Детки папку выглядывают, а мамка носки папкины постирывает, супчик разогревает… Угадал? А папка вокруг чужих мам крылом чертит… — Григорий поднялся и поверх Инки уставился на Алексея, не говорил, а будто откусывал слова: — Вешать таких надо… Стрелять на высоком яру!

— Мамочка!

— Ну-ну, доча… Идемте со двора. Я и не думала, Кудрявцев, что ты так ужасно ревновать можешь. Я думала, ты только из подворотни…

Вчетвером вышли за калитку.

От августовского послеобеденного зноя деревья стояли над высыхающими арыками квелые, неподвижные, кое-где листва на них тронулась желтизной. На нижних ветках тополя сидела разомлевшая молчаливая стайка воробьев. Они распустили крылышки и учащенно дышали полуоткрытыми клювами.

То ли воздух звенел от зноя, то ли у Инки в голове звенело. Будет ли у нее когда-нибудь спокойная человеческая жизнь? А что такое — спокойная, человеческая? Жарко — опусти крылышки, как вон те воробьи, морозно — ищи гнездышко потеплее… Так? Алексей однажды сказал: «Человек должен быть как туго натянутая тетива. Только тугая тетива способна послать стрелу к цели. Слабая — мертва…» Порой он выражался несколько высокопарно.

На углу Инка остановилась и, пересадив Леночку на другую руку, насмешливо посмотрела на спутников:

— Ну, что? В ресторан? Или рукава будете засучивать?

— Пожалуй, ты оставь нас, Иннушка. У нас мужской разговор будет. Да и Леночка… не следует ей… Верно, Григорий?

Григорий, разминая папиросу, отвернулся. Не находил нужным отвечать.

— Да, мы уйдем с дочей…

Инка остановила на Алексее долгий, многое, очень многое говорящий взгляд. Она хотела, чтобы Алексей понял ее. Но понял не только он: у Григория под смуглыми, обшелушившимися скулами выдавились желваки, а в потемневших глазах застыла дремучая безысходная тоска, как у обреченного животного.

— Мы пошли, — сказала Инка и не трогалась с места.

Мужчины молчали. Если б мог кто-нибудь заглянуть в их души!

— Ну, мы пошли, — опять сказала Инка. — В контору пойдем… Вы здесь без глупостей…

На этот раз она действительно пошла, медленно и нерешительно.

По-разному провожали ее глазами мужчины, но одинаково думали о ее последних словах: «В контору пойдем…» Они сказаны лишь для одного.

Алексей мельком взглянул на Григория: зубы стиснуты, а лицо красное, словно Григорий только что вымучил себя тупой бритвой. Прислонился к дереву и перевел глаза на удаляющуюся Инку.

Инка дошла до конца квартала и свернула за угол. Она так ни разу и не оглянулась. Ее давно не было на углу, а в глазах Алексея она все еще шла с Леночкой, как запечатленная на пленке…

Он не сразу понял, что Григорий обращается к нему. А тот протягивал пачку папирос:

— Закуривай, пижон, полегчает!

— Спасибо, спасибо! — автоматически поблагодарил Алексей, неумело прикуривая от папиросы Григория. Затянулся и раскашлялся. — Крепкие!

— Не по ноздре? — Григорий помолчал. — Вижу, любишь ты ее… А только не отдам я тебе Инку, пижон. Хватка у меня крестьянская. Говорят, кулацкая хватка… Пускай говорят, но из моих рук не вырвешь. Это я, ишак, поначалу сопли распустил… Лучше, пижон, не становись поперек. Она мне законная жена, и у нас с ней девчонка общая. Понял, пижон?!.

У Алексея от курева кружилась голова, но Григория он видел и слышал отлично. И удивлялся его спокойствию, его жесткой рассудительности.

— Я решил начисто перебазироваться в город. С родителями полный конфликт получился… Ничего, перемиримся! На то они, пижон, и родители. А у нас тоже девчонка, дочка общая, понимать это надо…

Алексей бросил недокуренную папиросу — во рту было сухо и горько, будто сухой полыни пожевал. А Григорий тянул и тянул свою папиросу, с такой яростью тянул, что искры сыпались. Глаза в одну узкую линию смеживались, немигающе смотрели в пространство перед собой, в котором недавно была Инка. И Алексей подумал о том, что Григорий так и не понял, не узнал характера своей бывшей жены.