Несносный характер

ГЛАВА VIII

Николай опустился на подставленный бабкой стул и, положив кепку на колено, огляделся.

Горница была маленькая, но опрятная, убранная со свойственной уральским казачкам тщательностью, точно напоказ. Крохотные оконца, заставленные горшками со столетником и геранью, едва-едва пропускали редкие желтые ручейки солнца. Падая с подоконников, ручейки лужицами разливались по белым покоробленным временем половицам, пятнали нижние листья мясистых фикусов. Пахло сушеной мятой и сдобой. Подвернув широкие рукава кофты, бабка месила тесто на куличи — пасха приходилась нынче на третье мая.

Николай еще раз обвел взглядом Инкино жилье — оно ему понравилось: все здесь было давнее, обжитое, напоминало детство, бабушку, которая к пасхальным дням вот так же месила сдобное тесто, а потом пекла облитые сахаром куличи.

— Инка скоро придет?

Бабка подняла бровь на старые ходики:

— Должна бы уж!.. Чайку налить?

Он мотнул головой: не хочу.

— С чем пожаловал к сестре-то? — У бабки щеки собрались в гармошку, глазки махонькие, цепкие. — Чай, на Первомай пригласить вознамерился? После Первомая приходи куличи есть. Всей семьей приходите, я много испеку… А сестра твоя с норовом, будто в меня удалась, истинный бог! Некоторый раз придет такая ласковая да желанная, а некоторый раз — чисто ее дурная муха ужалила. Весна, что ли, на нее влиятельность оказывает? Ты пригласи ее, пригласи на какую ни то гулянку, пускай отпустит вожжи, побрыкается пускай…

Бабка, видно, любила поговорить. Казалось, слова сыпались у нее из широких, необъятных рукавов старомодной кофты.

Николай томился.

— Значит, на работе у нее все в норме?

— Знамо дело! — Подсевая муки, она зашлепала ладонями по ситу. — У нее директор — чудо просто! За ним она, как за каменной стеной.

Это замечание насторожило Николая: «Неужели?..» Он переложил кепку с колена на колено.

— Молодой? Директор, говорю, молодой, видно, энергичный?

— Шиш! Баба, и вовсе не молодая. Вот какая проворная баба, просто чудо.

Николай с облегчением выдохнул и пощупал карман пиджака. Там лежало письмо от Григория… О чем он пишет? Мария хотела вскрыть, но Николай не разрешил. На конверте же ясно написано: лично Кудрявцевой Инне… «Кудрявцевой» подчеркнуто двумя жирными линиями. Нарочно, похоже, подчеркнул, дескать, помни, что ты, хотя и уехала, а все равно не чья-нибудь, а Кудрявцева, его, Григория, законная жена… Почему они разошлись? Почему Инка уехала? Григорий, бывая раньше в городе, никогда не жаловался на нее. «С такой сам черт не уживется…» — объясняла Мария в тот раз. А теперь имя Инки вообще не упоминалось в доме Николая, так поставила Мария. А он, Николай, смирился, махнул рукой. Наверное, правильно Инка сказала: «Тряпка ты, братушка, об тебя только ноги вытирать…» Сызна, что ли, поколотить Марию? Может, изменится… Двое детей, семья…

— Принесла она мне вечор дрожжец московских — чудо как хороши. На глазах тесто поднимают… В общем, доложу я тебе, сокол, сестрица твоя на всякого купца-молодца потрафить сможет, коли пожелает.

— Вот именно, если пожелает, — с удовлетворением согласился Николай: бабка понимала Инку так же, как и он.

За окнами мелькнула тень, погасив на секунду солнечные теплые ручейки в горнице. Вошла Инка. Николаю обрадовалась, но сдержалась, не выдала своей радости. Они научились прятать собственные чувства от любопытствующих глаз с тех пор, как в маленькой квартирке Николая поселилась Мария.

Инка поздравила его с наступающим праздником и, теряясь в догадках — почему здесь брат? — прошла к трюмо поправить волосы.

Николай молча протянул ей письмо.

— Что? Что это?

Она взяла его с видом человека, который во всем начинает подозревать тайный подвох. Прочитала обратный адрес один раз, другой, недоверчиво прощупала взглядом почтовую печать. Скомкала конверт.

— Зачем ты принес?

Николай рассердился: опять не угодил! Объяснил, что письмо ей адресовано, что иначе не мог поступить и что от подобных писем, насколько он знает, никто не умирал. Инка натянуто улыбнулась — слишком длинным было у брата объяснение, — разорвала конверт. Да, конечно, ничего хорошего она не ожидала от этого письма!

В таком духе было все письмо. В конце Григорий писал, что на алименты она может не рассчитывать, с колхозников они удерживаются в конце года, деньгами и натурой, а к тому времени он отсудит дочь. Так и не иначе!

Николай с тревогой наблюдал за Инкой. Она стояла у окна, и луч солнца, прорвавшись сквозь зелень, падал на ее неподвижное лицо. Оно было бледным, но словно бы изнутри отсвечивало теплой прозрачной розоватостью, как дорогой китайский фарфор. «Значит, грозишь? Леночку собираешься отсудить? Рука свекровушки водила твоим пером, муженек! Ну-ну посмотрим, что у вас выйдет…» Вслух негромко повторила:

— Посмотрим!

— Что ты сказала, Инна?

— Говорю, весь он здесь.

Она отошла от окна, и розоватость тонкого фарфора потухла на ее лице.

— Что он пишет?

— А, не стоит… Пойдем на улицу, у меня что-то голова сегодня… болит…

Бабка еще раз наказала Николаю, чтобы приходил на куличи, и они вышли. На улице было солнечно, тепло. Влажный ветер сразу же растрепал Инкины неповязанные короткие волосы.

— Хозяйка у тебя, кажется, ничего…

— Лучше Марии.

Николай понял, что о приглашении к себе на праздник нечего и заговаривать. Он покопался в часовом карманчике брюк, вытащил много раз сложенную десятирублевую ассигнацию.

— Возьми. На праздник. Не густо ведь живешь.

Инка посмотрела на деньги, на Николая, покачала головой:

— Не надо, Коля. У тебя тоже семья, дети. Не надо, братишка.

Они остановились напротив гостиницы. Николай неловко обнял Инку, ткнулся губами в ее холодную щеку и заторопился к автобусной остановке. Пожалуй, он рад был, что расстался с сестрой. Как-то получалось, что Инке приходилось трудно, а он ничем не мог помочь ей. Уж как он выкраивал эту десятку, а Инка от нее отказалась, словно раз и навсегда решила освободиться от материальной зависимости. Впрочем, не сам ли он и виноват в этом?! Ведь к нему она пришла тогда, в марте, к нему, а как они ее встретили?..

Николай сел в автобусе возле окна. Инка стояла на том же месте. Заметив, что он смотрит на нее, она улыбнулась и подняла руку с косынкой. И Николай горделиво оглянулся на пассажиров, словно хотел сказать: «Видите вот ту красивую девушку? Это моя сестра!»

А Инка проводила взглядом автобус и снова почувствовала себя одинокой и чужой в этом городе. Не ей махали алые флаги на домах, не ее звали лозунги и плакаты… Она здесь — чужая. И, как всякому приезжему, самой близкой ей почему-то показалась гостиница. Может быть, потому, что она приютила Инку в трудный час? Вон из того окна на четвертом этаже Инка смотрела тогда на этот город и твердила себе, что он чужой ей, чужой…

За два месяца город не стал ближе, роднее. Слишком не так все складывалось, слишком наоборот получалось… Вот и праздник у нее испорчен. После смены вызвала ее Белла Ивановна и сказала, что она, Инна Кудрявцева, как старший продавец несет полную ответственность за срыв апрельского плана. Инка ответила, что на кильке да на леденцах плана не вывезти, что для этого нужно что-то и другое, водка, например, а ей за последнюю десятидневку ни одного ящика водки не завезли. Белла Ивановна возмутилась: как так не завезли, почему не завезли? Инка объяснила, как и почему. Лишь о предложении экспедитора умолчала.

Белла Ивановна долго смотрела на Инку черными опечаленными глазами.

— Я обожаю твою принципиальность, товарищ Кудрявцева, — заговорила она наконец, — но зачем тебе было на этого проклятого экспедитора шуметь? Зачем он тебе сдался, Кудрявцева? А теперь двадцать третий плана не выполнит, теперь двадцать третий в трубу… Позор перед международным праздником трудящихся…

У Беллы Ивановны даже слезы выступили. Инка согласилась с тем, что допустила оплошность, что сразу же не сказала о скандальном экспедиторе ей, Белле Ивановне. А сама подумала: «Надо было принять ящики и тут же позвонить в органы…» Но сейчас же вспомнила, что экспедитор лишь посмеялся над ее угрозой. Тогда что делать? Помогать мошенникам?..

Над головой свернулся и сочно хлопнул на ветру флаг.

Переходя улицу, Инка ощутила на себе чей-то пристальный долгий взгляд. Она осмотрелась — никто не обращал на нее внимания, одни торопились с работы, другие с кошелками и сумками бежали в магазины или на рынок. Обычная предпраздничная суета. И неожиданно увидела: у открытого окна первого этажа гостиницы стоял Алексей в белой с расстегнутым воротом рубашке. Вероятно, он уже давно наблюдал за ней. Вероятно, видел, как Николай чмокнул ее в щеку, как она махала ему косынкой. То-то теперь голову ломает, думает всякое!

Инка отвернулась и быстро пошла дальше.

Странно, почему он в гостинице? К товарищу зашел? У нее в магазине ни разу не был после того… И не больно нужен! Наверное, все они, как дешевые леденцы — сладкие, липнут, а цена — копейка.

Сзади коснулись ее локтя.

— Здравствуйте, Инна!

Она вздрогнула и от неожиданности и от знакомого, очень знакомого голоса. Алексей!

— С праздником вас, Инна!

— Христос воскрес, — ответила она. — У вас все? Может, похристосуемся?

— Нельзя же вечно злиться на старших! Хотя бы ради Первомая… Мне всегда приятно видеть вас…

— К сожалению, вы не спрашиваете, приятна ли мне ваша навязчивость. Вас интересует, кто со мной был сейчас? Вы мне сцену ревности устроите?

Улыбка сошла с лица Алексея.

— Кто-то из нас весьма дурно воспитан, — сказал он сдержанно, повернулся и пошел к гостинице.

Инка не двигалась с места. «Оглянись! Ну, оглянись, Алексей! Оглянись же, и я попрошу прощения… Злая, злая, ну, почему я такая злая?!.» Алексей не оглянулся. Налетевший ветер растрепал его светлые волосы, Алексей пригладил их ладонью и рывком открыл тяжелую дверь гостиницы. Дверь развела и сомкнула деревянные челюсти — будто проглотила.

«Все! — подумала Инка. — Больше я его не увижу. Он нездешний… — Было грустно и досадно: оттого, что он ушел, даже не оглянувшись, оттого, что у нее такой характер. Пыталась оправдать себя: — Раз он нездешний, то и хорошо… Он ищет приключений с незамужней дамочкой!..»

От этих оправданий легче не становилось. Влекло ее к этому парню, который, как утверждала Белла Ивановна, «никакой не парень, а просто изменщик своей жене…»

Солнце горело над самыми крышами. Устало за день греть землю. Обочины тротуаров парили. Кое-где прокалывались зеленые иглы трав. Хлопали флаги, с неистовым треском проносились мопеды и мотоциклы.

На центральном проспекте Инка, сама не зная для чего, зашла в книжный магазин. Давно она не бывала в нем, со школьных лет. В отделе художественной литературы теснилась молчаливая очередь юнцов и пенсионеров. По привычке, выработанной горожанками, Инка сначала заняла очередь, а потом уж спросила, за чем стоят.

— «Секретные миссии», — значительно, шепотом ответили ей.

Только когда продавщица выписала чек. Инка ахнула: два рубля и две копейки! Впору отказаться. И рассердилась: «Что я хуже других, что ли?!»

Взяла книгу, выбралась из очереди. Выпустила листы из-под большого пальца: иллюстраций не было.

— Новинка?

Инка подняла голову. Зуева-Сперантова, наклонив голову, заглядывала на заглавие. Крашеные губы сморщила язвительной улыбкой:

— Что ж, и шпионская литература обогащает интеллект. Поздравляю! Это намного лучше пещерных танцев…

Актриса говорила громко, как на сцене, наверное, хотела обратить на себя внимание: ее ведь многие в городе знали. Инна, сама по натуре резкая, нетерпимая к другим, все же не ожидала такой бестактности со стороны Зуевой-Сперантовой. И не осталась в долгу:

— Говорят, лучше с умным потерять, чем с глупым найти!

Демонстративно поклонившись, оставила актрису в магазине. На улице она шла медленно и напряженно, считая, что позади себя вот-вот услышит торопливый стук актрисиных туфель. Ох, и отчитала бы ее Инка! Пусть с глазу на глаз говорит Альбина что угодно, но что это за манера напоказ хамить?! Да и чем ей так не угодила Инка, что та язвит каждый раз? Не на ту напала, милая!

Не выдержав, она оглянулась: никто не преследовал ее. Инка немного успокоилась. Свернула в сквер, села на скамейку. В сквере хозяйничали ребята из соседней школы: сгребалась прошлогодняя листва, мелись и посыпались песком дорожки аллей, подбеливались стволы кленов…

Книга была о шпионаже разведок разных стран. Инка полистала ее и закрыла: зачем ей эта книга?! Вспомнилось: ярко, с выдумкой, зазывно оформлены оконные витрины книжного магазина — не пройдешь мимо. Внутри — тоже: «Любите книгу — источник знаний», «Книга — ваш верный спутник и друг», «Книга — лучший подарок»… Не каждая книга, нет, не каждая!..

«Подарю-ка я эту штуковину Клавке, — решила Инка. — К празднику. Ей, наверное, никто не дарил книг. Да еще дефицитных. Пойду к ней».

По тротуару впереди Инки шел парень. «Алексей!» — заволновалась она, но тут же усомнилась: у Алексея не такая вялая, ленивая походка. Он или не он? Можно бы догнать и заглянуть в лицо. Шла в нескольких шагах сзади и смотрела в оконные витрины, чтобы, как в зеркале, увидеть профиль парня. Нет, не он. У этого нос прямой и тонкие губы, а тот курносый, с широкими губами.

«Чем он сейчас занимается? Скажет, вот на дуру нарвался!.. Хоть бы увидеть, хоть бы извиниться»… — Инка вздохнула: почему о нем думается?

У Клавы тоже была очередь: накануне праздников люд запасался и съестным и спиртным. С Клавой невозможно было даже двумя словами перекинуться. До закрытия магазина оставалось полчаса, и Инка прошла в подсобное помещение, чтобы подождать ее там. Клава забежала на секунду, в глазах тревога: «Что-нибудь случилось? Нет? Я так напугалась…» И — снова к прилавку.

Наконец она закрыла дверь на крючок и облегченно опустилась рядом с Инкой на ящик из-под конфет.

— Устаю — ужас просто. Все время на ногах, на ногах. Да успевай поворачивайся, а то еще и жалобную книгу затребуют в довес… Володя мои все время говорит: уходи из продавцов, уходи, пока трудовая книжка не запачкана…

— А я тебе вот не книжку, а целую книжищу. К празднику.

— Ой, зачем же?! — обрадовалась и разрумянилась Клава. Быстро полистала книгу и порывисто чмокнула Инку, оставив на щеке губную помаду: — Спасибо, Инк! Володя ужасно любит такие романы. Идем к нам, я познакомлю тебя с Володей. Володя у меня замечательный. Только Володя боится, что я простофиля и допущу растрату.

Инка немного с завистью, немного со снисхождением улыбалась, глядя на Клаву: у нее везде — Володя, один Володя. Клава вдруг спохватилась, полезла в сумку.

— Чуть не забыла! Приходила Белла. Нам с тобой пригласительные билеты в театр принесла. На торжественное… Концерт, говорит, чудо какой будет! Уж как я вас ненавижу, говорит, как ненавижу за срыв плана, но я же вас, говорит, и люблю, как детей родных, а разве мое сердце может родных детей обидеть… А сама курит, а сама курит да переживает!..

Клаве быть бы актрисой. Она так здорово подражала интонации Беллы Ивановны, так похоже передавала ее жесты и манеру курить, что Инка расхохоталась. Повертела в руках пригласительный билет и протянула Клаве:

— Идите с Володей на пару.

— И не выдумывай! Билет тебе, а не Володе. Володя на Октябрьскую ходил, а я дома сидела, а теперь он с детишками посидит. А к празднику, — продолжала тараторить Клава, — я надумала… Ты знаешь мою зеленую шляпку? Я к ней — алую ленту и красное пушистое перышко. А у старой зеленой кофты вырежу по лифу полосы и вошью красные клинья крепдешина, таким же отделаю манжеты рукавов… Белые туфли, думаю, не нарушат гармонии, а? Вот сумочки нет с красным. Ну да я что-нибудь придумаю…

— Фантазерка ты, Клавка!

— Верно! Я вот еще когда девушкой была, то размечтаюсь, размечтаюсь. Мол, выйду замуж, купим мы с мужем маленький домик, и я его весь-весь разукрашу, весь он у меня будет чистенький да веселый, как картинка. А Володя привел меня в коммунальный, с удобствами…

«Честное слово, Клава — самый счастливый человек, — подумала Инка. — Интересно, дядя Егор и к ней подсыпался?»

— Клава… скажи, только откровенно, экспедитор к тебе подсыпался, предлагал что-нибудь?

Глаза у Клавы округлились, кругло темнел открытый в испуге рот. Она со страхом качнула головой:

— Н-нет, Инк… А тебе… предлагал? Старый женихало. Уж пятьдесят, а все не женится… Мне-то нет, я бы Володе, Володя ему… — И уже через минуту, успокоившись, посочувствовала: — Горько тебе будет, Инк. Незамужнюю каждый обидит…

— Как сказать! — жестко прекратила Инка разговор на эту тему. Она не стала уточнять, что ей предлагал экспедитор, так как поняла: с Клавой он не свяжется, у Клавы не тот характер — все расскажет Володе, все станет известно Белле Ивановне. Клава из тех, кто не умеет хранить своих тайн.

— А почему бы тебе, Клава, над нашими витринами да полками не пофантазировать? Чтоб они аппетитненько, вкусненько выглядели. Я вот была в книжном — завидно просто…

Клава прошлась перед прилавком и витринами со стороны покупателей, наморщила вздернутый носик:

— Кому это надо? Белле? У Беллы товаровед по оформлению витрин есть. Дома я — хозяйка, я для себя, и нет надо мной Беллы и товароведа, а Володе все мое нравится. Товаровед деньги за оформление получает, ну и пускай старается, расшибается…

— Деньги… Кругом деньги…

Клава заметила, что напарница ее поскучнела, у нее даже голос стал вроде другим. Она со свойственной непосредственностью начала оправдываться:

— На это ж время нужно, а откуда оно у меня?! Володя и так с детишками день и ночь… — Видя, что Инка молчит и странно, остановившимися глазами смотрит в окно, за которым отцвела заря и в которое уж несколько раз заглядывал сторож, Клава предложила: — Ну, хорошо, хорошо, ты не сердись, давай что-нибудь придумывать! Непонятная ты какая-то. До праздника успеем и товары по-новому разложить, и витрины интересно оформить. Я тебе точно говорю, не усмехайся!..

Инка и не думала усмехаться. Она перевела на раскрасневшуюся Клаву глаза, но, кажется, не видела ее.

— Не обязательно же ради денег жить, Клава. Не все люди негодяи. Это нам только кажется, что кругом сплошные негодяи. И кажется тогда, когда нас больно обидят. Надо людям больше добра делать. Человек на добро отзывчив, Клава…

— Так я ж согласна с тобой! — с воодушевлением воскликнула Клава и потащила стремянку в дальний конец магазина, чтобы там добраться до верхних полок. — Я ж согласна! Мы для людей и украсим наш филиал. Не для Беллы, не для товароведа, а для покупателей.

В магазине они пробыли дотемна — зажгли свет и не впускали недоумевающего сторожа. Прикидывали, что где лучше выложить, выставить, какими этикетками и надписями украсить. Подписи сочиняла Инка. Набрасывала их на оберточной бумаге — завтра добудут ватмана и красок… «Шоколад и цветы — лучший подарок девушке». «Не забудьте купить вашему малышу новые конфеты «Белочка» и «Мишка». «Бутылка шампанского украсит ваш праздничный стол», «Никотин — яд, но муж поблагодарит вас за коробку «Казбека». Клава, охая и ахая, боялась наделать ошибок в надписях, а Инка успокаивала: «По сочинениям я всегда четверки получала. Сочинять я, Клава, умею. Без ошибок!..»

Кончилась их самодеятельность только тогда, когда за освещенной оконной витриной появился муж Клавы с двумя малышами на руках. Клава жалобно шмыгнула носом: «Бедненький, он ведь измучился!» — и побежала открывать дверь.