Несносный характер

ГЛАВА II

Эдик неслышно ходил по мягкому большому ковру. Длинные тонкие ноги почти не гнулись в коленках, он переставлял их, как циркуль. Кулаки были глубоко засунуты в карманы узких брюк. Эдик шагал взад-вперед и жестко чеканил слова:

— Дядя Егор горит. Это факт. Нет сбыта. Люди измельчали, как килька. Трудно найти настоящего человека. Ты приведи Инку. Обязательно! Она подойдет. Место обеспечим ей…

— На скамье подсудимых?

Эдик круто остановился перед Игорем, сидевшим в старом кресле. Поборол вспыхнувшее раздражение, снова стал ходить. Сказал вполголоса:

— На скамью подсудимых садятся только слюнтяи. И дураки.

Из-за плеча глянул на Игоря. Тот не ответил. Он напоминал заморенную ночную птицу на восходе солнца. Сквозь толстые стекла очков смотрел на Эдика так, словно дремал с открытыми глазами. Не верилось, что он хорошо слышал и осмысливал слова приятеля. Эдик усмехнулся:

— Ты о маме думаешь? Или об Инке?

— Об обеих.

Игорь с трудом перекинул ногу на ногу. Он действительно думал о них. Ночью у матери был сердечный приступ, и пришлось вызывать скорую помощь. Всю ночь просидел возле ее кровати. С наступлением мартовской неустойчивой погоды у матери учащались приступы… Днем несколько раз звонил домой, справлялся, как она себя чувствует. Спешил к ней и после работы. Кажется, состояние ее улучшилось, по крайней мере, она его успокоила: пока был на работе, матушка даже ужин сготовила. Накормила и, кротко улыбаясь, сказала: «Иди, иди гуляй, сынок, нечего тебе со старухой киснуть… Я уж вовсе здорова…»

Эдик знал о его, как он говорил, «телячьей» привязанности к матери и поэтому с такой неприкрытой иронией спросил, о ней ли Игорь думает. Да, о ней! И пускай не кощунствует долговязый дылда! Игорь не столь богат на родственников, как Эдик, у которого и мать есть, и отец, и дядя-профессор, и… Много у Эдика близкой и дальней родни, а у Игоря — только мать, и больше никого в целом свете… Да еще была Инка, которая вдруг разворошила, разбередила старое, будто к незажившей ране неосторожно прикоснулась.

Игорь снова и снова ругал себя за то, что проговорился о случайной встрече с Инкой.

Брел он по центральному проспекту к Эдику и машинально остановил взгляд на молоденькой женщине, выходившей из кафе национальных блюд. В руке у нее был чемодан, рядом семенила девчушка-кроха… «Неужели Инка?!» — у Игоря от внезапного волнения руки в перчатках вспотели. Он быстро снял и снова надел свои тяжелые большие очки. Это была Инка. Только у нее такой поворот головы: чуточку снизу и вбок, с быстрым, исподлобья, взглядом. Так она взглядывала, если была чем-то раздосадована… Почему она в городе, с чемоданом, с ребенком? Игорю будто бес-искуситель шепнул на ухо: лови удачу за обмякшие крылья, ушла от мужа твоя зазнобушка! Отчего-то именно так подумалось, словно он неустанно ждал того дня, когда Инка оставит своего рассудительного сержанта. Игорю всегда казалось, что с ней мог бы ужиться только он, Игорь. В ее руках он был бы пластилином, из которого она лепила бы мужа по собственному желанию и разумению. И это было бы замечательно, тогда он не связался бы с проклятым «полиглотом» Эдиком, который, точно циркулем, все еще мерил комнату длинными негнущимися ногами.

Игорь догнал Инку, поздоровался — и услышал, что фальшивит, срывается у него голос… Она же как будто и не удивилась, сдержанно ответила «здравствуй» и нагнулась, чтобы поправить у дочки пуховую шапку. Понял: сколько не виделись, а как была чужая, так и осталась чужой. Вероятно, никогда она не принимала Игоря всерьез, хотя он и те годы имел самые серьезные намерения. Когда узнал, что выходит Инка замуж, то был близок к самоубийству. Сентиментально, смешно, но факт! Будь у него посильнее характер — наверняка покончил бы с собой. Бесхарактерность, слабоволие и тут подставили ему ногу. И так — всю жизнь…

А Эдик все ходил и ходил по мягкому ковру, и тень от его фигуры то ложилась на оклеенные зелеными обоями стены и картины в золоченом багете, то темной дорожкой ускользала в приоткрытую дверь смежной комнаты — «апартаменты предков».

Когда Эдик оказывался под трехрожковой люстрой, тень пряталась под его домашние туфли, а сквозь жидкие волосы видна была черная родинка на темени. Эдик продолжал строить планы, что-то говорил о туристической поездке за границу, о дяде Егоре, о своей матери, которая обязательно устроит Инку на работу…

Игорь следил за его тенью, но не следил за речью. Продолжал думать об Инке. Узнав, что остановиться беглянке не у кого, предложил поехать к нему: «Секция, две комнаты. Отец умер. Мамаша глуховата, хорошее, знаешь, качество для свекровки…»

Инка поежилась: всегда он неудачно острил при ней.

— К тебе я не поеду, нет…

Наверное, у нее было очень мало денег или не было совсем — она отказывалась и от гостиницы. Он-таки устроил ее в лучшем номере, сказав, что стоит это сущие пустяки. Сам заплатил за несколько суток вперед, с ужасом прикидывая, что если Эдик или дядя Егор не одолжат ему хотя бы небольшой суммы, то завтра не на что будет купить матери лекарства… Следя за тенью Эдика, Игорь приходил к выводу, что у Эдика лучше не спрашивать денег. Иначе поневоле придется согласиться с ним насчет Инки. Зацепился он за нее, как штаны за гвоздь: приведи да приведи! Хотя, конечно же, для дела Инка — сущий клад. Эдик прав. Но подставить ее под удар?..

Видимо, Эдика все-таки озарило, что Игорь внимает его словам, как глухонемой — молитве. Он резко остановился — как раз под люстрой.

— Ты меня слышишь? Понимаешь?!

Под его длинными редкими волосами очень заметной стала родинка на темени, Эдик вспылил, и она налилась, увеличилась. А глаз почти не видно стало, они утонули в тени от выпуклых надбровных дуг. Игорь боялся приятеля, когда тот вдруг вспыхивал, тогда от него можно было ожидать чего угодно. Сегодня, измученный бессонной ночью, он смотрел на Эдика равнодушно, словно наблюдал за незнакомым человеком на экране телевизора. Мысль механически сравнивала: внешностью Эдик совершенно не походил на свою мать — чистую брюнетку, а вот характером — да.

Час назад, когда Игорь пришел сюда, Эдик был совершенно иным: хохотал, сыпал анекдотами. «Лектор читает лекцию: «Есть ли жизнь на Марсе?» Вопрос из зала: «А когда будет на земле жизнь?» Но рассказал ему об Инке — молниеносно переменился. И теперь вот строил планы, наседая на измученного полусонного Игоря.

— Инку я не хочу впутывать, Эдуард, — хрипло, с кашлем сказал Игорь. — Достаточно, что сам впутался…

Эдик пропустил его слова мимо ушей, опять стал ходить, то наступая на свою узкую тень, то уходя от нее. И голос его то приближался, то удалялся. Но Игорь отлично слышал и отлично понимал ход мыслей Эдика.

— Поможешь ей деньгами. Дядя Егор ссудит. И подарочек к восьмому марта…

В коридоре особняка заходили-застонали половицы, крепко хлопнула дверь в прихожей, загремел веселый сильный голос:

— А кто у нас дома? А кому я должна сказать «вечер добрый»?

Шумно раздевалась, шла в комнаты хозяйка дома, мать Эдика Белла Ивановна, большая, грузная, с черными огромными глазами. Следом за ней в комнаты входил запах свежести, ядреного вечернего морозца. Она с радостью приветствовала парней, словно не виделась с ними вечность. Тут же, одним дыханием, доложила, что день был черт-те какой суматошный, отчетный, что февральский план ее магазином «успешно перевыполнен», что на март заданьице подвалили «по блату» — чуть ли не в полтора раза выше февральского, сама, видимо, забывая, что в истекшем месяце было только двадцать восемь дней… Потом будто спохватилась:

— Сынок, как у тебя в институте дела? Надеюсь, ты ничем не огорчишь свою старую мамочку? — Села во второе кресло, напротив Игоря, закурила сигарету, ткнула горящую спичку в пепельницу, которую поставила на широкое колено, обтянутое бордовым шерстяным платьем. — А как твоя мама, Игорь? Привет, привет ей передай, милый! Нельзя хандрить в наше доброе славное время, нельзя! Ох, завидую я вам, милые юноши, я просто не знаю, как выразить вам свою великолепную зависть. Учитесь, работаете, ездите по заграницам, все вам непостижимо открыто и доступно…

Она выдохнула большое облако дыма, помахала рукой перед лицом. Хотелось Игорю сказать ей: «Если б вы знали, Белла Ивановна, что для нас открыто! Дверь тюремной камеры перед нами открыта. Зовет, кличет…» Но, наверное, и под пыткой Игорь не сказал бы этого вслух. Сам не понимая почему, но Эдика и, особенно, дяди Егора он боялся больше тюрьмы. Какой-то это был животный, необъяснимый страх.

Докурив, Белла Ивановна пошла на кухню. Казалось, она была создана для того, чтобы везде и всегда производить шум. На кухне сейчас же хлопнула дверца холодильника, зазвенела посуда в буфете. Белла Ивановна ходила, что-то жевала, отхлебывала из стакана и говорила, говорила, хотя в зале никто толком не слышал и не слушал…

Эдик открыл форточку — он не переносил табачного дыма. Игорь поднялся, сказав, что ему еще надо зайти в аптеку за лекарствами. Эдик тоже стал одеваться, вызвавшись проводить приятеля. Белла Ивановна не задерживала ребят, очевидно, она и в одиночестве не умела скучать. Только заметила, вспомнив о муже:

— Долго наш папа не приезжает… Боюсь, задержит его эта ужасная распутица…

Если б отец был дома, то Эдик наверняка не пошел бы провожать Игоря — у него болела голова. При отце он был бы свободен от докучливого внимания матери. Сейчас он надеялся возвратиться к тому времени, когда мать уснет. Если не уснет, то обязательно попросит прочесть ей что-либо на английском. Белла Ивановна ни слова не понимала по-английски, но, лежа в постели, с наслаждением, казалось, вслушивалась, как ее сын, чуточку в нос, произносит незнакомые картавые звуки. Эдик предполагал, что ее не английская речь услаждала, а сама мысль, что вот он, ее сын, сын рядовой горожанки, свободно владеет чужеземным языком. Зная, что Эдик понемногу занимается и французским, просила иногда и французские книжки читать, но тут у него пока неважно получалось, не навострился… Вроде бы набегается мать за день по филиалам своего магазина, по торговым базам, нанервничается, нашумится, должна бы моментально уснуть, а она — нет, слушает чтение, изводит его, Эдика, и час и два! А он не мог отказать ей в этой блажи, потому что был воспитанным сыном. И поэтому лучше найти уважительную причину, чтобы на время уйти из дому…

Уже от порога, подталкиваемый торопящимся Эдиком, Игорь спросил:

— Белла Ивановна, у вас в аптекоуправлении есть знакомые?

Она появилась в дверях кухни с куском хлеба, намазанным маслом, — в одной руке и стаканом чаю — в другой. Прожевала, кивнула:

— Найдутся! А что, Игорек?

— Дефицитное сердечное лекарство… Нитропентон. Таблетки…

— Погоди, запишу… Ни-тро-пен-тон… Ты уже можешь не беспокоиться, я поищу этот дефицитный нитропентон…

Парни вышли на улицу. Эдик подал руку:

— Надеюсь, дорогу сам знаешь? Будь здоров. Я тут… забегу в одно место… Инку когда приведешь?..

— Как-нибудь приведу… А может быть, не приведу…

— Не шали, Игорь. Это противопоказано для твоего сердца. Цель оправдывает средства…

Они расстались.

Уличные фонари слабо освещали улицу, и редкие прохожие словно бы вплывали в круг света. Под их ногами сочно хрустел молодой, только что выпавший снег. Игорь зашел в дежурную аптеку, рассовал по карманам полученные пузырьки и пакетики, снова побрел домой, косолапя больше обычного. Его угнетала болезнь матери, угнетала затянувшаяся нечистая связь с Эдиком, угнетала предстоящая встреча с Инкой. Если бы эта встреча была на прежних, дружеских правах, без заднего умысла, подсказанного Эдиком!..

Стоит человеку только раз покачнуться, не устоять, а потом его любые ветры будут гнуть и качать, потом уж трудно найти равновесие. Бухгалтер бакалейторга Игорь Силаев один раз не устоял: подписал фальшивый наряд на винно-водочные изделия. Уговорили: все будет шито-крыто, комар носа не подточит. Обещали устроить поездку матери в хороший санаторий. Знали его наибольшую слабость — постоянное беспокойство о матери. Знали, что Игорь страшно боялся потерять ее вслед за отцом. И кощунственно сыграли на его чувстве к ней. Но слово сдержали: помогли добыть путевку в Кисловодск, дали денег не то в долг, не то — без отдачи, уклончиво ухмыльнулись: свои люди — сочтемся! После курорта мать мало жаловалась на боли в сердце, на одышку, вчерашний приступ — первый после поездки в Кисловодск. Врачи говорят, надо бы несколько лет подряд поездить… Надо. Конечно, надо! Будут и путевки, будут и деньги, но надо и другое — скреплять своей подписью и печатью бакалейторга липовые документы. На совести и без того уже дюжина таких бумажек. А теперь вот… Требуют Инку, человека, которого любил со школьной скамьи. И заставят, еще как заставят привести ее к ним, устроят на работу и опутают, оплетут, пальчиком не успеет шевельнуть. Умеют! Опытные!

Жениться на Инке? Но тогда нужно вообще все кончать, напропалую кончать с Эдиком и дядей Егором. А как? Не выпустят они его целым, крепко за жабры взяли…

Что, если правда жениться на Инке? Если б у нее не было ребенка… Впрочем, не это главное. Главное — согласится ли она стать женой Игоря Силаева? Уж она-то не хуже кого другого знает его неприспособленность и трусоватость, не раз и не два говорила еще в девушках, что возле такого мямли-очкарика она бы с тоски удавилась.

Как всякий слабохарактерный человек, Игорь не видел выхода из создавшегося положения. Еще до приезда Инки он очень часто размышлял над тем, как вырваться из лап Эдика и дяди Егора, но всегда приходил к выводу: ему не уйти от них. В случае чего, сами выплывут, а его утопят. Приходя к такому заключению, он начинал и своих бедах винить всех и вся. Это облегчало душу, даже вызывало жалость и сострадание к самому себе. После этого приходило успокоение на несколько дней.

Бредя сегодня домой, к больной матери, Игорь в конце концов тоже уперся в спасительное решение: виноваты другие, а не он, с негодяями его нужда свела! Не пощадил даже памяти отца. Если б отец чаще думал о сыне, о матери, то более здраво относился бы к своему здоровью, берег бы его… Если бы он не умер от инфаркта, то Игорь учился бы в институте и мать не была бы на его иждивении… Если бы она не сдала столь сильно после смерти отца, то не пришлось бы знаться с Эдиком и дядей Егором…

Снова вспомнился отец: как бы он поступил на его месте? Отец всегда, всю жизнь был поглощен работой. Иногда казалось, что он забывал о семье, о том, что надо сорочку сменить, за столом бывал рассеян и горчицей намазывал печенье, а в чай вместо сахара клал соль. Он постоянно жил заводом, планом, графиком… Как бы он поступил сейчас? Он никак не поступил бы, потому что он просто-напросто не впутывался бы в подобные махинации, а Эдика поволок за шиворот куда следует… Видимо, в нем, Игоре, ничего от отца не было. Мягкость, слабохарактерность — это от матери.

Но как быть с Эдиком, как быть с Инкой?

Уже у самого дома Игорь вдруг повеселел. Он скажет Эдику, что женится на Инке, а жену он не намерен под суд подводить. В случае чего, мол, на кого оставить больную мать, жену, дочку?

А если Инка не согласится выходить за него? Это без своего-то угла, без работы, с девчонкой на шее?! Ох, Инка, Инка! Сам бог не решится предсказать, как она поведет себя в таком деликатном разговоре…