Несносный характер

ГЛАВА V

В это апрельское утро ничто не предвещало неприятностей.

Инка встала пораньше, помогла бабке вытопить печь, принесла из колонки воды. Когда она уже оделась, чтобы идти на работу, хозяйка, шевеля густыми седыми бровями, напомнила:

— Не забыла, милая? Ноне срок кончился, а я за месяц вперед беру…

Инка покраснела, будто ее в чем-то нехорошем уличили. В сумочке оставалось три рубля, а до аванса еще целых десять дней…

— Хорошо, хорошо, бабушка! — торопливо сказала она, не попадая пуговицами в петли пальто. — Завтра я с вами расплачусь, вы уж извините…

Осторожно прикрывая за собой дверь, подумала: «Надо поискать другую квартиру, подешевле…»

Магазин находился на другой окраине города. Можно было сесть на автобус и доехать, но Инка, глянув на часы, решила пройтись пешком.

Воздух на улице был чистый и родниково-свежий. Пахло оттаявшей землей, набухающими почками тополей и кленов. В арыке булькала и картавила вешняя вода. С Урала доносилось глухое потрескивание. «Наверное, скоро ледоход начнется. Вечером обязательно схожу посмотреть… А восход — красивый!» Сверху тинькали, посвистывали птицы, медленно опускалось перышко, похожее на крохотную ладью. Инка подняла голову: на ветках клена весело порхали и перекликались синицы. Они были серые, грязные. Видно, в зимнюю стужу прятались по печным трубам или в теплых кучах шлака. Еще день-два, и веселые птички покинут город, откочуют в парки и леса, вылиняют и снова станут яркими, как переводные картинки…

Настроение у Инки поднялось.

Незаметно дошла до своего района. Вот и четырехэтажный, выкрашенный охрой дом, под ним — ее «гастрономчик», филиал двадцать третьего магазина, лучшего в торге…

Рядом была проходная завода, эвакуированного во время войны с Украины, а вправо от его территории высились новые дома рабочего поселка. Место было бойкое, людное, и магазин Инки никогда не пустовал.

Через неделю многие хозяйки уже были с Инкой на короткой ноге, охотно делились с ней новостями, шепотком, по-свойски узнавали, когда подвезут тот или иной редкий товар. Более наблюдательные из них замечали, что молодые мужчины и парни чаще стали заходить сюда за папиросами и спичками. А она — строгая: ни-ни!..

Часто навещала свой филиал и Белла Ивановна. Войдя незаметно, она минуты две-три наблюдала за работой Инки, а потом громко, с располагающей фамильярностью обращалась к покупателям:

— Как, товарищи, не обижает нас наша новенькая?

Беллу Ивановну здесь тоже хорошо знали. Покупатели оборачивались на ее звучный, слегка гортанный голос, весело здоровались и наперебой старались засвидетельствовать свое уважение к новой продавщице — чтобы и Инка слышала. Белла Ивановна ласково поводила на зарумянившуюся Инку черными блестящими глазами и уходила — большая и величественная.

Так было несколько раз. На очередном собрании коллектива Белла Ивановна заговорила об Инке, заговорила горячо, со свойственным ей темпераментом:

— Вы только посмотрите, как она обслуживает клиентов, нет, вы непременно посмотрите! Это же… артистка, маг, чародейка, я… я просто даже не нахожу достойных выражений! Если Кудрявцева и скажет «нет», то сейчас же Кудрявцева добавит: «Но у нас есть вот это, я вам порекомендую то-то…» Или посоветует зайти через день-другой. Именно таким должен быть работник прилавка — вежливым, отзывчивым, с глубоко развитым чувством ответственности перед народом. Таких мы всегда будем поддерживать и поощрять…

За Беллой Ивановной знали страсть к преувеличениям, но знали и то, что директор никогда зря не похвалит. После собрания Инку поздравляли, ей даже завидовали: «Ты в сорочке родилась, Кудрявцева!» А на следующий день Инка еще раз удостоверилась, что Белла Ивановна не бросает слова на ветер: при ее бурном вмешательстве Ленка была устроена в круглосуточный детский сад.

В тот же день в магазин заглянул Игорь Силаев, суховато сказал: «Поздравляю. Рад за тебя». И ушел, поправляя на переносице очки. Это было его первое после размолвки посещение. На его поздравление она ответила еще суше, чем он, но все-таки была польщена: значит, хотя и дуется, а за ее делами следит…

Верно говорится, мир не без добрых людей! А Григорий кривил губы: «Попробуй, попробуй!..» Больше месяца прошло — ни одной строчки от него. Впрочем, чему удивляться?!

— Инночка, взвесь мне полкило хлопкового…

— Мне, доченька, селедочку заверни и пачку мыла…

— Как ваше здоровье, тетя Паша? Вчера вы неважно выглядели.

— Спасибо, Иннушка, растерла поясницу — полегчало, вот как полегчало…

Быстро продвигалась очередь. Настроение у Инки было хорошее. Лицо зарумянилось под малиновым шерстяным беретом. Мелькали ее проворные руки, шуршали оберточной бумагой, постукивали лотком и гирьками весов. Стремительно сновал за прилавком белый наутюженный халат.

У Инки было хорошее настроение. Она радовалась наплыву покупателей, солнцу за огромными зеркальными окнами, голубому весеннему небу. Сейчас в нем жаворонки-птички поют-распевают…

— Мне… — Широкоплечий красивый парень морщил смуглую кожу лба. — Мне… триста граммов краковской колбасы, пожалуйста, и… И еще сто пятьдесят граммов сливочного масла…

Стукнули гири. Качнулись чашки весов. На прилавок возле парня легли два свертка. Пряча улыбку, Инка выжидающе посмотрела на покупателя: «Ох и мямля ты, приятель!»

— Папирос? Спичек? Вчера отличные конфеты поступили — «Белочка»…

— Н-ну, пожалуйста, «Белочки», граммов триста…

Его манера говорить со спотычкой, упорное нежелание встречаться взглядом с Инкой настроили ее против него. «До чего скучный тип!» — досадливо подумала она, подавая ему кулек с конфетами. Он поблагодарил кивком и с равнодушным видом отошел к витрине, стал что-то разглядывать в ней. Но как только от прилавка к двери направились две очередных покупательницы, парень остановил их:

— Извиняюсь, товарищи, однако я попрошу вас… Мы заново взвесим ваши покупки…

Тетки опешили: как так, кто ты такой?! Спокойно и вежливо парень объяснил, что такой же, как и они, покупатель, но категорически настаивает выполнить его просьбу. В магазине стало тихо-тихо. Назревал неожиданным скандальчик. Парень не предъявлял документа, но все безоговорочно решили: он — из торговой инспекции.

— Товарищ ищет жуликов… Что же вы стоите, гражданки, подходите, перевесим заново…

Инка говорила негромко, уверенно, однако лицо ее было белым, а зубы непроизвольно прикусывали подкрашенную губу и от этого становились розоватыми. Взглянув на нее, одна из теток махнула рукой — а ну вас! — и громыхнула дверью. У другой парень забрал свертки и начал поочередно класть на весы. Покупатели вплотную придвинулись к прилавку, сдерживая дыхание, следили за качающейся на шкале стрелкой.

Стрелка остановилась и, словно перст судьи, указала: недовес пятнадцать граммов. Еще одна покупка — и снова недовес… Парень положил конфеты, потом колбасу, потом — масло… Показания неумолимой черной стрелки записывал на клочке оберточной бумаги.

— Теперь подсчитайте, на какую сумму вы обманули только двух покупателей.

— Считайте, если вам нужно…

У Инки шли круги в глазах, ей казалось, она вот-вот упадет в обморок. Она плохо слышала шепот сердобольных хозяек, советовавших извиниться перед ревизором, попросить прощения, дескать, молодая, неопытная.

А парень сам пощелкал на счетах и сказал, что недовес обошелся в тридцать одну копейку, в частности, у тетки — в двадцать копеек.

— Два рубля старыми деньгами, мамаша!

Если бы он не подчеркнул это «два рубля старыми», женщина, пожалуй, и не подписала бы акта: подумаешь, копейки! Но два рубля!..

Когда она вывела свою фамилию и, ни на кого не глядя, вышла из магазина, парень попросил, чтобы еще кто-нибудь расписался в качестве свидетеля. И иронически усмехнулся: один по одному покупатели потекли к двери. У всех нашлись вдруг неотложные дела. По его усмешке, по искоркам в глазах можно было понять, о чем он думал: «Почему же вы не хотите уличать недобросовестного человека?.. Вот так вы проходите мимо безобразий, так стараетесь ускользнуть, когда милиционер просит вас засвидетельствовать проступки хулигана или бандита… Моя хата с краю!»

— Вы, разумеется, тоже не подпишите? — убежденно сказал он, поглядев на Инку, безучастно повернувшуюся к окну, за которым сияла голубая весна.

— Почему же! — Инка точно пробудилась. — Давайте подпишу… Здесь?

Крепко сжав карандаш, так что побелели суставы пальцев, расписалась. Затем сунула руки под мышки, словно согревая их, нервно прошлась за прилавком. А когда он спрятал акт, она взяла с полки рубль и кинула:

— Возьмите… за труды…

Парень то ли недоуменно, то ли сожалеюще пожал плечами и вышел. Через окно Инка видела, как он быстро и широко шагал к автобусной остановке, прижимая к себе свертки. В торгинспекцию направился? Полетит теперь Инкина жизнь вверх тормашками! Как же это могло случиться? Как? Она взвешивала совершенно точно… Весы подвели? Торопилась и не заметила малый, такой ничтожный недовес? Ведь никогда не собиралась богатеть на чужом… Как же такое вышло? Ничего и никак теперь не докажешь, что она, Инна Кудрявцева, не обманывала: недовес занесен в акт, акт подписан ею… Зачем она поторопилась подписать?! Нужно было еще и еще раз перевесить все — что-то здесь не так, но могла она ошибиться, не могла!

В промежутках, когда не было покупателей, Инка выверяла весы: при свободных чашах бесстрастная стрелка останавливалась на нуле. Ложилась стограммовая гирька — и черная стрелка склонялась точно к цифре «100». В чем дело? И почему она такая невезучая, такая несчастная?! Неужели в жизни ее ни одного светлого дня не будет?!. И как это трудно удерживать слезы, когда хочется криком кричать… А надо быть ровной, корректной, даже улыбаться всем этим людям, от которых только и слышишь: дайте, подайте, взвесьте, заверните, а почему нет, а почему не такое!..

Сменщица Клава придет сегодня в пять вечера, вместо двух часов дня, как обычно. На медицинской проверке… Если б она знала, какой мучительной, каторжной отбываловкой был для Инки остаток дня! Покупатели, не слышавшие о неприятной истории, замечали, что их продавщица чем-то угнетена, обслуживает бесстрастно, словно бы никого не видя. Они старались не заговаривать с ней, тихо брали покупки и уходили. Ведь у каждого человека бывают минуты, когда его лучше всего не трогать, не лезть в душу с непрошеными утешениями.

Но, вероятно, не угадала этих минут и этого состояния Инки сухощавая женщина лет сорока, с прямыми жесткими волосами, щеткой выбивавшимися из-под круглой велюровой шляпки. Покупок она не делала, но брюзгливо подмечала то одно, то другое: не так витрина оформлена, не расфасован заранее сыпучий товар, нет пергаментной бумаги для завертывания сливочного масла…

Инка кусала губы, чтобы не сорваться, не наговорить дерзостей.

— Вы можете сообщить об этом директору магазина…

Сказала Инка очень сдержанно, но глаза ее выдали все, что она думала о придирчивом посетительнице. И это взвинтило женщину:

— Вы почему грубите мне?! Нет, вы почему грубите?!

— Я не грубила вам…

— Нет, вы мне грубили! Дайте жалобную книгу!

— Гражданка, продавец действительно не грубила вам, — вмешался курносый белокурый парень, подавая мелочь на папиросы.

— А вас, гражданин, не спрашивают! Подайте мне книгу жалоб и предложении.

Инка сняла с гвоздя книгу и пошла к самому концу прилавка, где была откидывающаяся крышка для прохода. Руки ее вздрагивали, а на лице застыла неестественная улыбка.

— Идите сюда, пожалуйста, здесь вам удобнее будет писать…

Женщина прошла, склонилась над книгой. Инка тоже склонилась и громко сказала:

— Вот здесь, пожалуйста! — А шепотом, почти не разжимая губ, выдавила: — Ох и стерва ты, милая бабонька!..

Та ошарашенно вскинулась и на какую-то минуту лишилась языка.

— Вы… вы хамка!.. Вы… я вас под суд!..

Инка с неподдельным возмущением оглянулась на покупателей:

— Товарищи, за что же она меня?! Что с вами, гражданка? Вы здоровы ли?

— Слушайте, уважаемая, — снова, теперь уже рассерженно, вступился за Инку белокурый молодой человек, — что вы привязались к продавщице?

— Она меня оскорбила!

— Не выдумывайте, уважаемая! Не с той ноги утром встали…

— Не хотите писать? — Инка демонстративно повесила книгу жалоб на место. — Зря только время у людей отнимаете.

Женщина посеменила к двери. На щеках ее выступали то белые, то красные пятна. «Как огни светофора», — подумала Инка.

— Я вам этого не оставлю! Я — к директору!..

— Хоть к господу богу! — благодушно напутствовала ее беременная молодайка. — Вот люди пошли…

И в магазине еще долго не унимался разговор о том, какие пошли нынче люди. И все сочувствовали Инке, которой попало ни за что, ни про что.

Но Инка, продолжая взвешивать и подавать, не слышала этих разговоров и вздохов. С минуты на минуту она ждала или погромного визита Беллы Ивановны или ее вызова. Чувствовала, как во всем теле поднимается жар, как разрастается, невыносимой становится боль в висках и затылке. Горячая кровь с гулом била в уши: «Все! Все! Все!» Ей отдадут трудовую книжку и отпустят на все четыре стороны. А с той записью, которую сделает в книжке инспектор по кадрам, можно разве лишь с уральского яра… Глупости! У нее дочь, у нее — Ленка. За Ленку в детсад надо пятнадцать рублей платить. Да пятнадцать за квартиру… А зарплата — шестьдесят рублей. Если план выполнишь… «Таких мы всегда будем поддерживать и поощрять…» А таких, Белла Ивановна, как вот сейчас?.. Правильно, оскорбила. Но та ведь сама хороша!.. Но никогда не обвешивала, тут — ошибка… Этот парень! Эта женщина! Одно к одному.

Пришла сердитая, кем-то «подогретая» Клава. Сбросила пальто и, подбородком прижав концы платка, начала натягивать халат.

— Заходила в контору. Белла икру мечет. Я б ее портрет вместо таблички на ворота: «Осторожно, во дворе злая…» Никто не знает, в чем дело… Завтра перед работой зайди к ней, велела. — Клава поворошила в картонной коробке деньги. — Инкассатор не приезжал? Хорошая выручка?

Инка не отвечала. Клава подняла на нее взгляд и испугалась:

— Что?! Обсчитали? Товар не довезли? Что случилось?!

У Инки подрагивали губы.

— Ничего, для тебя ничего не случилось…