Несносный характер

ГЛАВА IV

С четвертого этажа гостиницы виден почти весь город… Слева, в древних куренях, маячит золочеными маковками Старый собор. Там есть домик казачки Устиньи Кузнецовой — жены Емельяна Пугачева… Впереди, вдоль широкой Театральной, качаются на ветру деревья, их оттаявшие ветви стали гибкими. По правой стороне Театральной домов совсем, кажется, нет: скверик с бюстом комиссару Фурманову, драмтеатр, Ленинский сквер… Сколько свиданий назначалось в глухих аллейках этих скверов! Там впервые Инка познакомилась и с Игорем…

С крыши соседнего магазина льется вода. Ударяясь о тротуар, она разлетается осколками стекла. Так вот и ее, Инкино, счастье разлетелось по миру, не успев родиться. Красивая. Каждый день новые поклонники… И ничего не осталось… А в этом ведь магазине она, Инка, работала до замужества. Заходила вчера — никого не узнала, все новенькие. И ее никто…

Город над Уралом. Хорошо знаком он Инке…

После демобилизации из армии брат не вернулся в колхоз, в то время туда мало кто возвращался. Устроился слесарем на заводе, перевез к себе десятилетнюю Инку. Инка первый раз попала в город. Шла рядом с Николаем, пялилась на большие дома и все удивлялась: как много здесь людей! Вот бы всех в колхоз, думала она, сразу перестал бы председатель дядя Петя ругаться и жаловаться на нехватку доярок и трактористов…

Давно это было. Другая теперь жизнь в колхозе. Другой стала и она, Инка. А город все тот же, старый и неприветливый. А может быть, это ем только казалось так?

Три дня прошло после той вечеринки… Игорь ни разу не зашел. Даже не позвонил. Что ж, значит, заимел человек самолюбие. И она сроду бы не зашла… Был Николай, нашел-таки… Звал. Возможно, и возвратилась бы, да проговорился Николай: отколотил он Марию после ухода Инки. Впервые в жизни тронул… Хороша была бы после этого жизнь с невесткой!..

Сегодня удалось найти угол у одинокой старухи. «Водку пьешь? — у хозяйки сверлящие, запрятанные в морщины век глазки. — Женихов водишь? У меня насчет этого… Лучше сразу заворачивай оглобли… Сейчас ухожу в церковь. Завтра кочуй. Понравишься — пропишу, не понравишься — не прогневайся!..»

Пятнадцать рублей взяла вперед — месячная плата. Через неделю им с Ленкой не на что будет даже хлеба купить. Григорий ничего не дал: «Попробуй, попробуй самостоятельно! Вернешься, в ногах будешь ползать!..» Без прописки нигде не хотят и говорить о приеме на работу… Распахнуть окно и… Чтобы в один миг все и навсегда решить… Какая глупость!..

Ленка… Леночка… Доча копошится в уголке с куклами, что-то лепечет свое… Спросила утром: «Соскучилась, доча, о папе?» Насупилась, помолчала сосредоточенно: «Он мне не папа. И даже не отец!..»

У подъезда гостиницы остановилась «Волга» с шашечками на дверцах. Выскочил из нее Игорь, поправил очки и побежал по ступенькам в вестибюль. Вероятно, к «знакомой даме» наведывается…

А через три минуты он уже как ни в чем не бывало выгребал из кармана конфеты для Леночки, перед Инкой выставил флакон «Белой сирени». Сбросил пальто и шляпу, энергично потер ладони, будто лавочник, сбывший залежалый товар.

— Порядочек, Инна! Полный порядок. Все — на мази. — Подвел ее к окну, показал куда-то через крыши домов: — Вон, видишь четырехэтажный? Под ним небольшой гастрономчик, филиал двадцать третьего. Завтра пойдешь принимать… Улавливаешь?!

И он счастливо рассмеялся, откидывая голову, от этого над воротником пиджака выжался розовый валик. Игорю, похоже, было очень приятно видеть на Инкином лице и удивление и радость, смешанную с недоверием.

— Улавливаешь? Двадцать третий — лучший магазин торга. Директора, надеюсь, помнишь? Белла Ивановна. Обаятельнейшая женщина. Виртуоз!

— Но… я еще не прописана, Игорь…

— Все условлено! Завтра идешь принимать.

— Откуда у тебя такие связи? — Инка все еще не верила. Он так и не сказал ей, что Эдик — чадо Беллы Ивановны.

Игорь поправил очки.

— Мой бакалейторг на пищевую промышленность работает. А мир, как говорили классики, познается через желудок. — Заметив Инкино недовольство, скомкал улыбку. — Шучу, конечно. Всю жизнь в одном городе — с кем только ни познакомишься… Ну так как?

Инка не знала, что отвечать. Ей неприятны были и его смех и тугой валик на затылке, возникавшим, когда Игорь откидывал голову, но она старалась перебороть в себе это неприязненное чувство. В конце концов, пока он ничего плохого не сделал ей, он — добрый, отзывчивый парень. Остальное в нем напускное… В конечном счете, его трудно и упрекать: он — не мальчик, она — не девочка. Может быть, ради этой истины и старается?..

— Там материальная ответственность бригадная?

— К сожалению, да. Но напарница, говорят, талантливая девочка. Проверенная. — Глянул на часы. — Слушай, что если мы в кино на восемь, а? Я просил оставить пару билетиков. На всякий случай. Леночку к нам… А?

— Игорь…

Инка стояла, прижавшись спиной и ладонями к платяному шкафу, пристально, тоскливо смотрела в лицо парня. Он незаметно шевельнул лопатками: «Ну и глазищи! Словно у волчонка! Навек запугана».

— Игорь… Я пойду с тобой в кино. Пойду. Только прошу… без дон-жуанских выходок… Хочешь, будем дружить, по-настоящему дружить… Зачем позволять лишнее…

Глаза его кузнечиками скакнули в сторону. Он криво усмехнулся:

— Конечно! Мы же с тобой образованные, по десять классов в голове. Наша мораль должна быть чище поцелуя младенца. — Помолчав, добавил совсем другим тоном: — Просто дружить я могу и с девчонкой…

Инка прикусила губу и отошла к окну.

— Вот и наговорились. Зря, выходит, старался.

— Завтра к Белле явись! В девять. Одно с другим не мешай…

Он торопливо одевался и зло поблескивал очками в сторону Инки, стоявшей к нему спиной. Хороша она была в стареньком ситцевом платьице, в простых чулках, обтянувших стройные ноги, ровно отрезанные, гладко причесанные каштановые волосы подчеркивали гордую линию высокой шеи. Ох, хороша! И недоступна для него, как черт. А ведь хлопцы рассказывали… И чего строит из себя недотрогу? Впору жениться, впору забирать ее с этой вот кучерявой прибылью… Ну, нет, не так сразу! За последние три дня он обдумал, как вести себя с ней. Кнут и пряник — вот что для нее подходит…

— Будь здорова!

Игорь хлопнул дверью.

— Мамуля, зачем ты дядю обидела? — Леночка уставилась на мать с огорчением и непониманием. — Он столько конфеток принес. Папка никогда не приносил…

— Мы сами, доченька, будем покупать конфетки. Много-много!

Инка не двигалась. Видела, как из вестибюля вышел, сутулясь и косолапя, Игорь. Свернул за угол.

Над городом опускались мартовские неранние сумерки. Глаз уже не находил знакомых очертаний, блуждал в частой россыпи вспыхнувших огней.

Тошно было Инке в этот вечерний час.

Дружить можно только с девчонкой… А если ты женщина, да еще красивая… Не понял, неужели нисколько не понял он ее состояния? Хотела угореть, забыться на вечеринке — не вышло… Начала согреваться его заботой и участием — сам все опошлил и оплевал, точно без него мало плевали ей в душу…

Ночью Инка почти не спала: забудется на полчаса и вновь вздрогнет, проснется, будто ее кто-то в бок толкнет. Думалось, Леночка ворочается, но дочь спала уморенно, находилась с мамкой в поисках квартиры. Из открытой форточки тянуло свежестью талого снега и угольной гарью — в городе десятки котельных дымили. Иногда по улице проносился полуночный таксист, тогда по потолку скользил оранжевый отсвет фар. Инка следила за этими отсветами, словно ловила чей-то ускользающий взгляд.

Жизнь в гостинице не унималась ни на час. И в два, и в четыре часа ночи слышала Инка хождение по коридору, приглушенный говор, щелканье дверных замков. Люди приезжали, уезжали, прилетали, улетали. Всех гнали какие-то заботы, которые отрывали от уюта квартир, от семей. Но у этих людей было великое преимущество перед Инкой: почти каждый имел в кармане командировочное предписание, человек знал, куда и зачем ехал, его расходы окупались государством, а Инка жила на собственные, кровные. Пожалуй, только теперь она узнала истинную цену деньгам. В доме свекрови Инка презирала деньги, потому что там они были культом, им поклонялись, как язычники идолу. И приучали к этому Инку. Когда увидели, что в сельмаге она зарабатывает какие-то пятьдесят-шестьдесят рублей, а иных, «левых», доходов не умеет и не хочет извлекать, поднялись всем домом: уходи из магазина! Григорий и ночью не успокаивался: лежал рядом, гладил ее голое плечо и упрашивал: «Уйди, растрату еще допустишь… Ты очень уж честная, такие свободно растрату допускают. А нынче время какое, нынче только дурак-бульдозер да курочка от себя гребут… Лучше дома сиди, маме помогай, книжки читай…» Донял-таки. Уволилась — свекровь сразу же двух подсвинков выторговала: рабочая сила прибавилась. А потом трех гусынь докупила — к своим семи. С тихой радостью, доброхотно мурлыкала: «Нам таперича только и дела: шевыряйся помаленечку возле свово хозяйства! На базаре — знаешь, скоко гусь стоит? Семь целковых. А у нас сто гусят вылуплются, Смекаешь? Таперича, слава те, не запрещают всякую разную живность даржать, волю вольную дали…» Жили Кудрявцевы одним домом, а писались как две отдельные семьи — чтобы можно было скота побольше держать.

И некогда стало Инке книжки читать, некогда было в кино ходить, не оставалось времени на то, чтобы за собой следить. Вскакивала чуть свет, нерасчесанная бежала коров доить, помогала свекрови делать замес из отрубей для птицы, ставить в печь чугуны с картошкой для свиней… И руки ее до локтей были в отрубях, а ноги обуты в какие-нибудь разбитые опорки — наскоро, второпях… Ночью все косточки ныли от усталости. Инка допытывалась у Григория: «Зачем нам столько скота и птицы? Зачем нам деньги? На свет некогда глянуть!..» Он сосредоточенно, по-хозяйски молчал, потом пояснял: «Новый дом построим, самый лучший в поселке. Чтоб всем на зависть… А позже и «Волгу» свободно заналыгаем… Сдадим с тобой на любительские права, и… люди скажут: здорово Кудрявцевы живут, позавидовать можно!..» Инка вздыхала и поворачивалась к мужу спиной.

Думая сейчас о тех ночных разговорах с Григорием, Инка вспоминала и о вечеринке у Эдика: здесь тоже о заработках говорили, о личных автомашинах, о планах взять от жизни все… Ну, ладно, там малограмотные жадные старики, там недалекий Григорий, приросший пуповиной к дому, к усадьбе — они понятны. А ведь тут инженеры, артисты, музыканты, студенты, изъясняющиеся на иностранных языках! Как понимать их?..

В короткие крестьянские ночи — ложись поздно, вставай рано — Инка не успевала обдумывать планы на будущее. В своих мыслях она больше жила неярким, но дорогим прошлым и обрыдлым настоящим. Теперь, оставшись один на один с жизнью, без работы и денег, она сделала скорый и категорический вывод: миром правят деньги. Из-за них люди становятся лживыми, корыстными. А без них — никуда! Откажет утром Белла Ивановна в работе — не прописана, с малым ребенком, — что делать Инке? В село возвращаться, на злобную радость Кудрявцевым: «Что, попробовала градской жизни?!» Или быть любовницей Игоря? Ведь он «просто дружить может и с девчонкой!»

С больной головой, с темными провалами глаз поднялась Инка утром, рассчиталась за гостиницу и, взяв Ленку, пошла к бабке. Та придирчиво посмотрела на ее чемодан:

— Это все твое богатство? Не зря говорят: бедному собраться — только подпоясаться… Айда, располагайся. Ты в горнице с дочкой, а я — в задней… — Из-под седых натопорщенных бровей цепко глянула в Инкино бледное лицо. — Ай прогуляла ночь? Ай болеешь? Ну, коли ладно, ежель болеешь. Мы, бабы, сроду, мотри, здоровы не бываем. Такая наша планида, милая моя. Айдате чай пить, я индийского заварю, Вот как люблю индийский, чисто казашка природная. Промежду прочим, бабка моя была азиатского происхождения, казашка кзыл-ординская. Тоже, мотри, шибко чай любила. Я в нее чаевница, ей пра!..

Настал Инкин черед более внимательно вглядеться в хозяйку. Вниз по Уралу немало русских женщин встретишь с широкоскулыми смуглыми лицами и узкими черными глазами. Но хозяйка, хотя и набивалась на дальнее родство с бабкой-казашкой, была по-славянски круглолица, курноса и с глазами цвета вылинявшего неба. Белый наутюженный платочек покрывал русую седеющую голову. Пускай взгляд ее был проворен, всевидящ, но в морщинистом лице, в голосе старухи угадывалось российское простодушие и то, что это одна из тех немолодых женщин, которые вынесли на своих плечах и войну и послевоенную разруху…

Когда начали пить чай с домашним сладким печеньем, Инка осторожно спросила:

— У вас есть родственники?

Хозяйка быстро отвела к окну опечалившиеся глаза, но ответила ровно, даже как будто равнодушно:

— Какая там родня! — И махнула рукой. — Дедушка мой помер, а сыны с войны не вернулись… Двадцать рублей пенсии платят за дедушку — и на том спасибо, коп рахмет, как сказывала бабушка. Да за угол пятнадцать беру… Как-нибудь доживу свое, куда ж денешься… — Она нацедила в тарелку кипятку из самовара, сполоснула в нем чашечку и блюдце. Деловито распорядилась: — Ну, ты коль иди насчет своей работы узнавай, а мы с Еленой и церковь съездим…

— В церковь?! — встревожилась Инка. Все ее расположение к хозяйке мигом улетучилось.

— А чего ж особенного, милая? Послушает, как колокола звонят. — Наклонилась к молчавшей Леночке: — Ты никогда не слышала, как большущие и махонькие колокола трезвонят? Бом-тилинь! Бом-тилинь! Красиво! Послушаем?

Девочка сосала леденец и нерешительно посматривала на мать.

— Бабушка, — Инка подбирала слова, чтобы не обидеть хозяйку, — не надо в церковь… Или мне, быть может, сразу сменить квартиру?..

Она ненавидела ханжество верующих. Свекровь и свекор истово кланялись деревянной иконе в углу горницы, не садились к столу, не ложились в постель без молитвы, без того, чтобы не обмахнуться крестом. Посмотришь на них в минуту моленья — сама кротость. Но эти богомолы полжизни у Инки отняли! И она не на шутку встревожилась, услышав намерение хозяйки. Возможно, и у этой богомолки под внешним простодушием таится черт-те что. Вчера вон как встретила: «Водку пьешь? Женихов водишь?.. Понравишься — пропишу, не понравишься…» За богом забылась Инке неприютная хозяйкина старость, забылась ее пенсионная двадцатка…

Видя Инкино волнение, бабка прищурилась:

— Чем это тебя так бог напужал, милая? Ну, коль ладно. Мы с Еленой будем ручейки со двора выпускать, двор-то у нас и просохнет скорехонько. Будем ручейки выпускать, Елена? — Девочка, не спуская с матери больших синих глаз, кивнула. — Вот и ладно! Мы сделаем бумажный пароход, и он поплывет у нас к синь-морю, к острову Буяну…

Инка немного успокоилась, хотя и чудилась ей неискренность в хозяйкином голосе. Но что было делать? Не таскать же всюду Леночку за собой! Ведь если примут Инку на работу, то дочку все равно придется оставлять с бабкой. Спасибо, что она соглашается на это.

Уходя, Инка наказала:

— Ты, доча, не шали тут… Бабушку слушайся… Я скоро вернусь…

Леночка провожала мать взрослым погрустневшим взглядом. Всегда она оставалась с бабушками, и уж не знала, которая бабушка — родная. Все они были одинаковые: того, Лена, не бери, того — не трогай, здесь не ходи, тут не играй… Мама никогда ничего не запрещала, но маме все некогда и некогда с Леной быть…

Инка чувствовала на спине взгляд, и ей стоило сил, чтобы не вернуться, не забрать с собой дочь. Тяжело перешагнула порог сенцев и вышла за ворота.

На улице совсем потеплело. Солнце поднялось над городом, пригрело железо и шифер крыш, и вниз зачастила капель. Со звоном разбивались об асфальт кривые сосульки, под ногами хрустели осколки льда. Инка жалась к наружной кромке тротуара.

Контору двадцать третьего магазина она отыскала в тесном дворе большого административного дома. Тут стояло несколько легковых автомашин, и скучающие шоферы липко провожали Инку взглядами. В глубине двора тянулось одноэтажное здание с множеством золоченых и черных, под благородный мрамор, вывесок над входными дверями всяческих микроорганизаций, кои, словно грибы, растут в любом городе. Здание зябло в тени своего более высокопоставленного собрата с четырьмя этажами, украшенными тем, что не так давно стало называться «архитектурными излишествами».

В первой комнате сидела бухгалтерия магазина, следующая дверь, обитая черным дерматином, вела в кабинет директора. Оттуда слышались возбужденные голоса. Инке сказали, чтобы она подождала — у Беллы Ивановны совещание с заведующими отделами магазина. И показали на молоденькую женщину, скромно сидевшую возле двери: она тоже к Белле Ивановне. Женщина шмыгнула носом и опустила подкрашенные черным ресницы. Брови у нее тоже были подкрашены черным. А из-под зеленой шляпки выбивались белые-белые локоны — свои, естественные. Руки ее в тонких зеленых перчатках лежали на плотно сдвинутых коленях.

«Уж не напарница ли мне?» — почему-то подумала Инка. Поискала глазами — не нашла свободного стула. Вышла во двор. Стояла, смотрела на карниз противоположного высокого дома. Сизый голубь, воркуя и раздувая зоб, преследовал красно-белую голубку.

— Вы тоже насчет работы?.. Меня зовут Клавой…

Инка недружелюбно взглянула на остановившуюся рядом Клаву. У той все было зеленое: шляпа, перчатки, сумочка и даже резиновые боты. С кончиков ее реденьких ресниц осыпались комочки туши, и когда Клава коснулась платком щек, то на них остались черные полоски.

— У вас есть зеркало? Посмотритесь.

Инка не хотела грубить, но чопорно мягкая Клава с белыми локонами на плечах вызывала в ней раздражение. Клава, казалось, нисколько не обиделась на ее тон, — и это тоже раздражало! — она достала из сумки круглое зеркальце (зеленое!), навела под глазами порядок и заговорила о том, как ее муж, ее Володя, очень и очень не советовал в магазине работать.

— Ты ведь такая простофиля, говорит, ты такая простофиля! У тебя, говорит, всегда недостачи будут. И еще, говорит, неизвестно, какая напарница попадется, а то и накроет…

Клава испуганно поглядела на Инку, поняв, что сказала лишнее. Инка усмехнулась:

— Ничего, Клава, воровать вместе будем! На паевых началах. Идемте, директор освободилась…

Из конторы, толкаясь в дверях, выходили красные, взбудораженные женщины, большей частью — ровесницы Инки. Видимо, «профилактика» у начальства была основательная, они продолжали спорить о неправильном завозе товаров, о мартовском плане, который под угрозой… Вид у всех был — словно навек перессорились.

«Такие «профилактики» и нас ожидают! Пускай, лишь бы работа была… Не мог, не смел Игорь обмануть. Он все-таки лучше, чем казался вчера…» Пропустив продавщиц, Инка оглянулась на Клаву: она, глядя под ноги, в нерешительности топталась на месте. «Будто угли затаптывает! — улыбнулась Инка, догадываясь о причине ее смятения. — Ну, что я на нее так! Нам же, может быть, работать вместе!» Инке стало жаль бесхитростную неумелую модницу, и она ободрила:

— Все будет хорошо, Клавдюша! Только бы нас приняли.

Они вместе вошли в кабинет директора.