Несносный характер

ГЛАВА XXIII

На углу Инке очень хотелось оглянуться. Оглянуться и махнуть Алексею. Но если б он стоял там один! Инка непроизвольно стиснула Леночкину руку, та даже вскрикнула. Инка вскинула ее на руки и свернула за угол. И жалела, что ни разу не обернулась: как они ведут себя? О чем говорят сейчас? Как говорят? Григорий, если взбесится, он ведь что угодно сделает… Но Алеша придет к конторе, ее слова к нему относились, это всем троим было понятно.

Инка то несла Леночку на руках, то опускала на тротуар и счастливо и горько любовалась ее раскрасневшимся личиком, ее бесконечным лепетом. Она покупала ей газированную воду, сласти, мороженое. А Леночка говорила, что папка тоже покупал ей сегодня и конфеты и мороженое, но что он все равно плохой, потому что он обманщик, он неправду о маме сказывал…

Инка грустно и задумчиво улыбалась.

Рядом с дочкой как-то затушевывалось и минувшее, и будущее. И лишь иногда подкатывала боль: а вдруг все-таки посадят, а? Да нет же, нет! Следователь извинился даже… Нет!

Чем ближе она подходила к конторе магазина, тем больше робела: как встретят? Никто, наверное, и руки не подаст: воровка, с шайкой связалась, гнать в три шеи!.. Совсем отпустили?.. Возможно… М-м! П-понятно… И глаза — в сторону, в сторону! Неприятно все же встречаться взглядом с человеком, которого по простоте душевной считал и передовиком, и честным…

Как на грех, народу в конторе — полным-располно. Забыла Инка, что сегодня день получки. Все свободные от работы продавцы пришли, вся бухгалтерия здесь. Легче сквозь землю провалиться, чем перенести через порог отяжелевшую ногу!

И Инка, открыв дверь, остановилась. На нее никто не обратил внимания. Вокруг огромного стола главного бухгалтера возбужденно толпились и шумели знакомые продавщицы. Похоже, они наперебой что-то подсказывали Клаве, которая, низко склонив голову, сидела за столом и старательно писала.

Инка вслушалась и, сначала с ужасом, а потом с подкашивающей радостью, поняла, что это — о ней.

— Пиши, Клавка: за месяцы совместной работы мы узнали Кудрявцеву как честного…

— Принципиального!

— Очень культурного работника прилавка…

— Девочки, еще можно так: Кудрявцева творчески относилась к своему делу…

— Суд должен объективно…

— Ты еще суд поучи!

— Девочки! — Инка шагнула в комнату, держа за руку оробевшую Леночку. — Здравствуйте, девчонки…

Наступила тишина, какая бывает перед дождем в степи. У Клавы лицо стало плаксивым, она беспомощно оглянулась на подругу.

— Миленькие, да это же Инка! — кинулась к Инке. — Родненькая, а мы ж тут… Легка на помине…

Инка плохо видела перед собой лица. Видела только влажные, торжествующие, сияющие глаза. И еще — поцелуи. Поцелуи и тысячи восклицаний. Затормошили, завертели, оглядывая ее со всех сторон. Из рук в руки покочевала Леночка, заласканная и присмиревшая.

А у Инки ушли все силы. Она опустилась на стул, глядела на радостные смеющиеся лица и не видела их. По щекам ее текли и текли слезы, она обтирала их ладонями, а они все текли.

Клава нагнулась, обняла Инку за худые обострившиеся плечи:

— Зачем же ты, ну зачем? Выходи на работу. Все хорошо, все же хорошо будет. Коллектив тебя на поруки берет. Ну перестань ты! — Она сунула ей зеркальце. — Ты посмотри на себя!

Инка вытерла глаза и глянула в солнечный квадратик: испятнанные губной помадой щеки, лоб, подбородок. Продавщицы смеялись: их работа!

Инка полезла в сумочку за платком.

— Я и не плачу… Просто не ожидала. — И вдруг настороженно, недоверчиво подняла лицо: — На поруки? Почему — на поруки? Разве я… Спасибо вам, но такое… Не подходит мне такое. Я не крала и не присваивала.

В комнате стало тихо. Потом кто-то нерешительно промолвил:

— Ну, на всякий случай, знаешь…

«На всякий случай»! — Инка передернула плечами. На всякий случай ее уже продержали неделю в КПЗ. Нет! Никаких случайностей! Все должно быть ясно и справедливо.

Наверное, все в конторе заметили, как осунулось ее лицо, еще минуту назад веселое и зарумяненное. И глаза, синие, весенние, наполнились стужей, потемнели. Но заговорила она сдержанно, почти не изменившимся голосом:

— Тут вы не все продумали, девчонки… На поруки — значит, пятно на мне. Нет, девочки, нет!

— Ну, господи, о чем спорить! — Клава с преувеличенной беззаботностью шмыгнула носом. — Тебя ж совсем отпустили?

— А вы как думаете?

— Да так и думаем! Ну и никаких порук, все ж ясно-преясно. Заступай завтра в первую смену, нет, во вторую. Ты еще, поди, не очухалась?

— Очухалась, Клавдюша, очухалась! — Инка облегченно засмеялась и приткнулась к Клавиному плечу. — Я устала от безделья… А Белла Ивановна не против?

Она постучала в дверь кабинета, потянула за пластмассовую ручку.

— Можно?

— Что за вопрос, Кудрявцева! В любое время! — Белла Ивановна поднялась и, держа дымящуюся сигарету между кончиками указательного и среднего пальцев, взяла Инку за плечи, повернула перед собой. — Ничего, были бы кости, а остальное нарастет… Очень я рада за тебя… Ведь я так и знала, я совершенно точно знала, что ты непорочна, как и мой сын. Вы с ним слишком чисты, чтобы лезть в эту поганую яму. Садись, милая, обязательно садись, и я погляжу и непременно порадуюсь на тебя!

Теперь Беллу Ивановну было трудно остановить, и Инка молча смотрела на нее. Директор сдала, что было заметно. Инка вспомнила, какую Белла Ивановна характеристику написала для следователя. Получилось, что она, Инна Кудрявцева, чуть ли не самый образованный и талантливый работник двадцать третьего магазина! А сколько Белла Ивановна вообще сделала для нее: прописка, устройство на работу, устройство Леночки в круглосуточный детсад… Пусть по просьбе Игоря, но сделала же, помогла! И сколько раз оберегала ее, не давала в обиду… А вот сына не уберегла. Конечно, Эдик на свободе, но лучше ли это для него — неизвестно. То, что она узнала о нем, ошеломило ее. Подобного Инка не могла и думать раньше. И ей было досадно от того, что ошиблась в нем.

Но мать, по-видимому, и сейчас продолжала ошибаться, потому что об Эдике говорила и говорила, почти без умолку. И выходило, по ее словам, что он самый примерный сын. Очень часто материнская любовь к детям слепа. И еще чаще — дети кощунственно обманывают эту любовь и предают ради личных, порой очень ничтожных побуждений и прихотей.

Так получилось в семье Окаевых, так получилось и у Силаевых. Вспомнилась мать Игоря: «Слегла, наверное… Обязательно зайду к ней… Нет, Игорь все-таки лучше, чем Эдик. Бедная старушка. Сколько горя людям через меня… Через меня? Больно ловко, если через меня! Не я учила Игоря воровать, подделывать документы. И Эдику не я подсказывала, когда он писал на Матвея… Хороши, нечего сказать!..»

Слушала Инка Беллу Ивановну, и хотелось ей сказать: «Дорогая Белла Ивановна, откройте пошире глаза, прислушайтесь не к сердцу, а к разуму — и вы увидите, что сын ваш не стоит и сотой доли восторгов, которыми вы одариваете его!..»

А может быть, Белла Ивановна и сама все это знала, да, утишая собственную боль, старалась обмануть и себя и других?

Наконец она вспомнила о том, зачем Инка пришла. Решительно воткнула подрозовленный губной помадой окурок в пепельницу.

— Работай, Кудрявцева! Работай так же красиво и очень честно, как и до этой противной истории, которая такое огромное пятно положила на чистую репутацию двадцать третьего магазина… Как кончится все и суд скажет свое справедливое слово, так я переведу тебя в центральный, на отдел поставлю. Будем снова, в боях и труде, завоевывать нашу славу…

Она проводила Инку на улицу. Крепко, по-мужски, тряхнула ей на прощанье руку.

Алексей ждал возле газетного киоска. В руках у него были газеты и свежий номер «Крокодила». Журнал он сразу же уступил Леночке, которая, хмуря Инкины прямые бровки, стала листать его со взрослым интересом. А мать ее с тревогой ждала, что скажет Алексей.

А что он мог сказать?! Расстались они с Григорием быстро. Быстрее, чем думалось. На душе остался неприятнейший осадок. Григория будто вдруг подменили: «Отдай Инку! — с хрипом, удушливо припадал он к Алексею и заглядывал в глаза. — Отдай! Хочешь, на колени стану? Хочешь?!» Словно только от них двоих зависело, с кем быть Инке.

Не мог всего этого рассказать Алексей. Слишком не мужским оказался разговор. Ясно было лишь то, что Григорий любил Инку, что ради нее он готов был пойти даже на такое вот унижение. Всю дорогу, пока шел Алексей к конторе магазина, в ушах стояли отчаянные, молящие, глухие выкрики: «Отдай! Моя она, моя!.. Хочешь, на колени стану?..»

— Не думай о нем, Алеша…

Он взял из Инкиных рук Леночку, и та приняла это как должное, начала тыкать пальчиком в карикатуры и спрашивать: «А это кто? А это? А зачем он плачет? Он же большой, зачем плачет?..» Такие вопросы! Зачем плачут большие мужчины? Действительно, зачем?