Несносный характер

ГЛАВА XXIV

А Еремин все не мог успокоиться. Он сходил в буфет, выпил стакан кофе с молоком, потом решил подстричься, но по дороге в парикмахерскую передумал и вернулся в свой кабинет с окном на север. Никогда сюда не заглядывало солнце, и даже в летний полдень тут стоял прохладный полумрак. Это еще и оттого, что верх окна закрывался густыми ветвями старого клена. Сегодня резные листья клена напоминали Еремину детские ладошки, прижатые к стеклу.

Он, как и тогда, когда ушла Инка, подошел к окну и стал смотреть на раскаленную мостовую, словно хотел опять увидеть там молодую женщину в помятом платье, которое стало ей просторным. Пытался представить, что сейчас делает Инка: с кем встретилась, как передает о своем пребывании в милиции — не получалось, он никак не мог увидеть ее лица, видел лишь худые лопатки, шевелящиеся под просторным платьем выпуклые тонкие ключицы да медленный поворот ее головы, когда оглянулась на здание милиции…

Еремин, пожалуй, давно не ощущал такого острого неудовлетворения выполненном работой, как сегодня. Не выходила из головы Инка. Ему думалось, что она никогда не простит ему позора, которому он подверг ее, продержав столько времени под арестом. Да еще оправдался самим придуманной формулировкой: «Лучше перепроверить лишний раз, чем выпустить преступника на волю!..» Не выходила из головы вообще вся эта история с хищением винно-водочных изделий. Который раз за день в подсознании словно бы красная электролампочка вспыхивала — как в светофоре: «Стоп, Еремин! Не спеши! Езда на красный свет ведет к аварии!..» Он трижды брал следственное дело о жуликах в руки, чтобы отправить его в прокуратуру, а как только вспыхивала эта вот сигнальная лампочка, клал на место. Капитан вновь листал его, пытаясь доискаться до причины той невнятной душевном смуты, которая не давала покоя.

«Видимо, все-таки Окаев-младший! — решал он для себя. — Арестовать бы его на свой страх и риск, а уж до «кондиции», до полной развязки пусть прокуратура и суд доводят… Но — доказательства, где неопровержимые доказательства его вины? — И Еремин отступал: — Лучше перепроверить лишний раз, чем лишать невинного человека свободы хотя бы на один час!..»

Опять бесцельно листал разноцветные листы толстых папок, в коих была заключена вся история преступления. И когда перед глазами развернулась страничка с подшитым милицейским бланком, Еремин вдруг словно что-то толкнуло: здесь ищи, тут! А на бланке было отпечатано всего три строчки:

Полковник Сухачев уже два года, как вышел в отставку и работал в одной из автобаз инспектором по кадрам. Вначале Еремин хотел съездить к нему, переговорить о Пичугине, а потом передумал, считая, что это ничего к делу не добавит. Но сейчас неудовлетворенный собой капитан слишком обостренно воспринимал все, что касалось незаконченного, как он считал, дела. Насторожило его это отношение на официальном бланке: не здесь ли начинается ниточка, ведущая к Окаеву-младшему?

Он разыскал в справочнике номер телефона Сухачева и позвонил ему. После общих фраз о здоровье и житье-бытье Еремин, извинившись перед своим бывшим прямым начальством за беспокойство, попросил его приехать и милицию. А тем временем вызвал в кабинет Пичугина.

Тот вошел высокий, с круглой остриженной головой, в расстегнутой до последней пуговицы клетчатой ковбойке, вошел смело, с веселым вызовом в рыжих глазах. Как и положено, руки держал за спиной. Но Еремин уже знал, что Пичугин только строил из себя бесстрашного балагура, а на самом деле нервничал, а когда нервничал, то на жилистых, оголенных по локоть руках дергал рыжий волос, будто птицу ощипывал.

— Соскучились, гражданин начальник? — громко, с насмешкой спросил Пичугин, опускаясь на стул.

— Как ваше здоровье, Пичугин, как самочувствие?

— Что — здоровье?! Все со мной, ничего дома не осталось. Только вот оскомина на зубах — хлеб кисловатый приносят.

— Ну, это не страшно. А вообще-то, значит, ничего?

— Ничего, живу! Двадцать лет до пенсии осталось. Чего ж не жить! Вы, гражданин следователь, хотите все убытки завода на мне выверстать! — Пичугин, сам не замечая того, стал выщипывать на руках рыжие волоски. — Получается, взял лыко — отдай ремешок. Но — не вдруг в гору, гражданин следователь, а то гужи лопнут. Вы хотите меня, как яичко, облупить и скушать. А ведь я круто сварен, не всмяточку, можно и поперхнуться!

— В том, что вы круто сварены, убедились ваши компаньоны. Им рубли да копейки перепадали, а вам — червонцы да сотенные. Но отвечать придется одинаково…

Еремин с улыбкой, искоса следил за Пичугиным, который тоже улыбался, но, слегка морщась, продолжал ощипывать свои сильные мускулистые руки. «Нервничаете, любезный? Это хорошо. Значит, не совсем уверены в себе!» Еремин решил воспользоваться уловкой:

— Эдуард Окаев говорит, если б знал, что Пичугин так надувает нас, своими руками прикончил бы!

В рыжих круглых глазах Пичугина на долю секунды скользнула тень, но он тут же рассмеялся:

— Вы ж не желторотый какой-нибудь, гражданин капитан! Зачем темнить? Слышал я, что есть какой-то Окаев, по оговаривать человека не стану. Воры — народ честный!

— Да-да, мы в этом тоже убедились, — с усмешкой кивнул Еремин, всматриваясь в бумагу, подписанную Сухачевым, и думая, почему тот так долго не приезжает. — А Иван Игнатьевич Сухачев и не знает, что вы его подвели. Он так и считает, что вы работаете на ликеро-водочном. Видите, как нехорошо получается.

— Соблазн, гражданин следователь! В море быть и ног не замочить?

— Вы репутацию замочили! Не свою, разумеется. А вот у Ивана Игнатьевича, да и у Эдуарда… Такого парня впутали, загубили. Жалко!

И опять в золотистых глазах Пичугина тень проскочила. Вероятно, он не был уверен, что Эдик не арестован. Его смущало, что следователь говорит об Эдике словно бы мимоходом, словно его уже больше ничего не интересует, а Пичугина он вызвал ради каких-нибудь незначительных формальностей и не завершает эти формальности только потому, что никак не найдет какую-то нужную бумажку: то ящики стола выдвигает и заглядывает в них, то в папках роется… И Пичугин нервничал.

В дверь постучали, и вошел мужчина лет пятидесяти, сухощавый, с орлиным профилем. Был он в белой сорочке и поношенных синих галифе с красным кантом.

— Можно?

— Да-да, проходите, пожалуйста, садитесь! — вскочил Еремин, протягивая ему руку.

— Здравствуйте, Иван Игнатьевич! — тоже встал и заискивающе поклонился Пичугин. От Еремина не ускользнуло, что красное от сплошных веснушек лицо Пичугина на мгновение покрылось белыми пятнами. — Очень мне приятно вас видеть, Иван Игнатьевич.

Сухачев ответил ему сдержанным кивком и прошел к свободному стулу у распахнутого окна.

— Как вам нравится Пичугин, Иван Игнатьевич? Вы ему — рекомендацию, вы его в порядочные люди прочили, а он у государства полтора миллиончика старыми хапнул да и вновь паинькой рядится.

— Простите, товарищ Еремин, но я что-то этого человека не припоминаю. — У Сухачева седые брови изогнулись над светлыми пристальными глазами, лоб наморщился, он напрягал память. — Ей-богу, не помню!

— Как же, Иван Игнатьевич! — с неподдельным удивлением подался к нему Пичугин и зачастил, заторопился: — Вы же меня рекомендовали, когда я по амнистии вернулся! Мне так хотелось оправдать ваше высокое доверие, и я так раскаиваюсь. Я вам такую блоху подпустил, Иван Игнатьевич, будь я на вашем месте, то задал бы Пичугину такую баню, чтоб до новых веников помнил!..

— Честное слово, не видел я вас сроду, — пожимал плечами Сухачев, взглядывая на Еремина, у которого пересохшие губы растягивала непроизвольная улыбка, а на лысом темени проступила испарина. — Ты меня разыгрываешь, Еремин?

— Почему же? Нет! С этим человеком вы знакомы. Читайте. Вы его рекомендовали. — Еремин подсунул Сухачеву раскрытое дело.

Светлые глаза Сухачева быстро пробежали написанное, метнулись на Еремина, на Пичугина, опять на Еремина. В них было недоумение.

— Подпись моя. Но таких рекомендаций я отродясь не подписывал.

— Ваша подпись подделана, Иван Игнатьевич! — сказал Еремин, сдерживаясь, чтобы не выдать своего торжества.

Следователь еще не отдавал подпись на графическую экспертизу, но уже был уверен в том, что она поддельная. Это он видел по бледному, точно замороженному лицу Пичугина, безмолвно смотревшего за окно, на клочок голубого неба. Голубизна просвечивала сквозь кленовую листву, которая приставила зеленые ладошки к верхнему стеклу.

Еремин пожал руку Сухачеву и вновь извинился за беспокойство. Сказал, что его, Еремина, лишь это свидетельское заявление и вынуждало пригласить Ивана Игнатьевича сюда. Для протокола. Для приобщения к делу.

— Я уже как-то отвык от этого всего! — засмеялся Сухачев и, остро, холодно взглянув на неподвижного Пичугина, вышел.

Еремин — руки за спиной — легко прошелся по кабинету, легко развернулся на носках ботинок.

— Ну, Пичугин?..

Арестованный оторвал глаза от голубого островка в окне и со злой ухмылкой уставился на Еремина:

— Ладно, капитан, твоя взяла! Записывай…

Еремин подошел к маленькому столику в углу комнаты и открыл крышку портативного магнитофона.

…Через два часа Еремин позвонил майору Окаеву:

— Если можете, товарищ майор, зайдите на несколько минут! — И когда Окаев вошел, добавил: — Я далек от мысли сделать вам больно, но вы должны знать истину.

Он включил магнитофон. В полусумраке кабинета зазвучал хрипловатый, с долгими паузами голос Пичугина.

— С Егором мы давно знакомы. Очень давно… Когда я вышел по амнистии, Егорушка молвил: хорошо бы, голуба, на ликеро-водочный, там, слышь, вакансия есть… Начали думать: как попасть на должность? Егорушка об Эдике вспомнил. Он уж на мелочишке его зацепил: перстенек к дню ангела преподнес… Встретился с ним сызна, слезу пустил: помоги хорошего человека к делу пристроить, для тебя это пустяк!.. Эдуард и сотворил рекомендательное письмо… Начали, как вам уже известно, с малого. Но, взяв перстом, стали задевать и горстью. И нарвались на капкан. Нашему Ванюшке везде камушки: в церковь пошел — обедня отошла, домой воротился — пообедали. Так и у нас вышло. Бог шельму метит, одним словом…

Некоторое время было тихо, лишь чуть слышно шелестели движущаяся пленка да вращающиеся кассеты магнитофона. Думалось, Пичугин закончил свою исповедь. Но неожиданно раздался его глухой дробный смех:

— А пожил же я, капитан! Есть что вспомнить… А Эдика хотелось спасти. Он бы нам со своими папой и мамой мог еще пригодиться! Ну да черт с ним! За одну эту продавщицу нет ему, псу, прощения… Передавал ведь сто раз через Егора: проверяй и проверяй кадры!..

Еремин щелкнул выключателем — диски магнитофона замерли. Сочувственно смотрел на ссутуленного Окаева, сидевшего рядом с его столом.

— Проглядели вы, товарищ майор, мальчишку… Скажите, чем я смогу вам помочь?

Окаев встал, одернул китель и блеснул стеклышками очков на Еремина:

— Не надо притворяться, капитан… А вообще-то, скверно все получилось. Прости, что несправедлив был к тебе…

И он ушел, сутуля плечи и спину.