Несносный характер

ГЛАВА III

Был канун восьмого марта, и Игорь уговаривал Инку пойти с ним на праздничную вечеринку: «Будет кое-кто из старых знакомых и вообще… Чего тебе сидеть в номере? Ленку к матушке моей. Она рада будет…»

Часов в шесть вечера он зашел за Инкой, с удовольствием оглядел ее.

— Чудесно! Талия у тебя, Инк, как у песочных часов.

— Ты очень любезен…

— Нет, правда! — поспешил он заверить. Вынул из карманов остроносые туфельки на тонких каблучках. — Извини, небольшой подарок в честь женского праздника.

Инка облилась румянцем: она уж забыла, когда ей в последний раз что-либо дарили. Даже вот это черное бархатное платье осталось от девичьих лет, оно, конечно, к лицу ей, но из моды вышло. Игорь похвалил, наверное, чтобы сделать приятное…

— Ты так много получаешь? Прибереги для законной…

— Инк, для тебя я… Ты же знаешь!..

Он с таким жаром начал уговаривать ее, что она в конце концов согласилась: очень уж красивые были туфельки. Игорь усадил ее в кресло и, встав на колено, начал примерять их. Маленькая, с высоким подъемом нога стала в туфле еще красивее. Держа ее в ладонях, Игорь порывисто прижался щекой к светлому теплому капрону и так застыл. Если б он поднял лицо, то увидел бы, как остро сузились и похолодели Инкины глаза. Выпрямившись в кресле, она молча смотрела в густую черную шевелюру. Сколько ему? Лет двадцать шесть? Столько седины! Отца схоронил. Видать, тоже несладко жилось… И что это? Старое чувство? Скука по женщине? Игра?..

— Это что? Аванс за туфли?

Он вскочил. То и дело поправляя на переносице тяжелые очки, стал нервно шагать по номеру. Инка следила за мим из-под длинных подрагивающих ресниц.

— Тебе счетчик не подключить?

Игорь упал в другое кресло.

— Ты несносный человек! Ты ничуть не изменилась!

— И ты тоже. — Она сняла с ноги туфель, кинула. — Забирай и… Видала я таких хахалей!

Игорь машинально протирал платком стекла очков и близорукими младенческими глазами смотрел в зачерненное сумерками окно. Лицо не выражало ни обиды, ни гнева, оно было просто печальным, печальным и покорным. Таким Инка знала его еще по тем временам, когда Игорь пытался безуспешно ухаживать за ней. Тогда она издевалась над ним, а сейчас почему-то стало жалко парня.

— Что ж, так и будем сидеть?.. Подай мне пальто и одень Леночку… А за туфли не обижайся — не возьму…

Они вышли на улицу. Игорь нес девочку и ступал очень осторожно, чтобы не поскользнуться на оледеневшем к вечеру тротуаре.

Силаевы жили недалеко от гостиницы, в новом многоквартирном доме. Игорь открыл дверь своим ключом: мамаша, мол, не услышит, сколько ни звони.

Она встретила их в зале, неярко освещенном одноламповым торшером. Строгие черные глаза изучающе остановились на овальном, чуть побледневшем лице Инки. Инка подумала о том, что с Игорем знакома давным-давно, а матери его ни разу почему-то не видела. Раньше Инка с каким-то благоговением относилась к каждой немолодой женщине, которую люди называли мамой. И ей всегда хотелось подойти к такой женщине, прильнуть к ней, кончиками пальцев разгладить морщинки у ее глаз и тихо-тихо прошептать: «Мама… мамочка…» Инка не помнила своей рано умершей матери, не помнила, называла ли когда-нибудь ту единственную, родную мамой, и потому страстно завидовала тем, кто вырос подле матери, кто ежедневно, по поводу и без повода, будничным голосом произносил слово «мама», непроизвольно обесценивая его. Инке казалось, что необыкновенное слово надо произносить только тогда, когда тебе или очень-очень больно или очень радостно, чтобы слово не теряло своей первородной значимости и святости. С каким борением чувств и трепетом она впервые собиралась назвать мамой свою свекровь! Думалось ей, что после этого должно произойти нечто необычное, что и сама свекровь и все, кто был бы в ту минуту рядом, должны были просветлеть душой, похорошеть, стать для окружающих чище, ближе. Но ничего этого не произошло, сама свекровь приняла ее дочернее обращение как должное, тут же попросила вынести пойло свинье, остальные даже как будто и не слышали ее «мама», сказанное срывающимся голосом. А через год Инка перестала называть свекровь мамой, она ее вообще никак не называла потом, и были на то причины. И потому Инка почерствела к заветному слову. И на Игореву мать она смотрела сейчас холодновато, с придирчивой пытливостью. Этим Инка смутила ее, старушка не знала, куда деть руки, что говорить. Нашелся Игорь.

— Это, мама, то, что я говорил тебе! — прокричал он ей на ухо, покоробив Инку своим «то»: словно о каком-нибудь дефицитном товаре…

Мать покивала седой маленькой головой:

— Проходите, милости прошу, милости прошу…

Она взяла из рук сына настороженно притихшую Леночку, чмокнула ее в щечку, что-то ласковое шепнула, и девочка доверчиво улыбнулась. Как о давно решенном, пропищала:

— Мамочка, я останусь с бабушкой! Бабуля совсем хорошая…

Игорь суетился возле газовой плиты и через стеклянную дверь кухни следил за Инкой. Он видел, что и полированная мебель, и расстеленный у дивана-кровати толстый ковер, и большой телевизор произвели на Инку впечатление. После деревенской избы, забитой неуклюжими сундуками и комодами свекрови, после чистоты бедненькой квартиры брата это была, конечно, роскошь, о которой Инка могла только мечтать.

Он вошел в зал с горячим кофейником, взялся помогать матери расставлять чашки. Искоса кольнул гостью черным зрачком:

— Вот так и живу, Инк. Живу, как сыр: весь в дырках и слезах. — Последнюю фразу Игорь покрыл добродушным смешком: дескать, мои слова ты, знаю, понимаешь правильно.

Беседа за столом не клеилась. И когда на стене прозвонили часы, Игорь с облегчением повернулся к ним. На белом циферблате остро, как усы, топорщились стрелки: короткая на семерке, длинная — на тройке. Шутливо заметив, что эти часы, как закон, врут, Игорь все же поднялся: опаздываем, пора!

Когда Игорь приглашал ее в гости к Эдику, Инка долго не соглашалась, но не потому, что не хотела. Когда-то она не раз и не два бывала на импровизированных домашних вечеринках, где говорят о чем угодно (от новой расцветки заграничных чулок до мировой политики), где поют интимные офранцуженные песенки и до обморока танцуют рок-н-рол, буги-вуги и твист, где всяк ведет себя так, как ему нравится, где не надо стесняться косого взгляда старших и соблюдать салонный этикет перед подругами с заштрихованными синькой глазами.

Инке нравились такие вечеринки. Но за четыре года замужней жизни она совершенно отвыкла от них и боялась показаться гостям неотесанной золушкой из деревни. Молча шагая с Игорем, Инка настраивала себя на то, чтобы держаться независимо, даже высокомерно. Лучше держать всех чуточку на расстоянии, чем заискивать и хихикать, как последняя простушка.

И все же, когда они вошли в узкую прихожую и высокий элегантный парень в нейлоновой белой рубашке стал помогать им раздеваться, Инке сделалось жутковато, как в незнакомом лесу. Особенно сковывали мимолетные, но цепкие, понимающие взгляды Эдика.

— Прошу! — протянул Эдик длинную руку в сторону зала, на манжете блеснула позолоченная запонка. — Стол ждет гостей!..

Стол в зале был накрыт по-холостяцки: холодные закуски и вина. На диване, под картиной Брюллова «Последний день Помпеи», сидела белокурая девушка, Инка дала бы ей лет двадцать шесть. Закинув ногу на ногу, она покачивала остроносой туфлей, которая держалась только на кончиках пальцев, обнажая узкую стопу и пятку. Левая рука с дымящейся сигаретой лежала на коленке, обтянутой тонким чулком. На Инку белокурая смотрела с откровенным любопытством, и та с досадой подумала о том, что Игоревы приятели знают о ней, наверно, больше, чем ей хотелось бы. В то же время Инка понимала оценивающее любопытство курящей, попробовав как бы ее глазами взглянуть на себя со стороны — скованную, в немодном платье, в стареньких лакированных туфлях…

Больше в зале никого не было. Эдик попросил дам знакомиться и чувствовать себя как дома, а сам ринулся в прихожую на очередной звонок: там послышались голоса и смех. Белокурая слегка приподнялась с дивана, ища ногой оброненную туфлю, подала Инке длинные влажноватые пальцы:

— Зуева-Сперантова.

Сделав губы трубочкой, выпустила изо рта дым и сквозь эту голубоватую вуаль снова очень пристально посмотрела на Инку, словно хотела прочитать на ее лице впечатление, произведенное фамилией. Игорь заметил, как холодно сузились Инкины глаза, и, опасаясь какой-либо резкости с ее стороны, торопливо произнес:

— Альбина — звезда нашего драматического театра! — И в неуклюжем поклоне чмокнул руку Зуевой-Сперантовой, перекосив на переносице свои тяжелые очки. Поправляя их, оправдывал Инку: — Инка не знает вас, Альбина, она приезжая…

— Это видно!

Инка смолчала на эту реплику артистки, но запомнила ее.

Они с Игорем сели у противоположной стены на стулья, и Инка не опускала дерзких глаз, когда Альбина смотрела на нее, так что та, затягиваясь дымом, с усмешкой отводила свой взгляд в сторону двустворчатой застекленной двери. Видно, здесь не любили опозданий: в дверях появлялись и парами и в одиночку. Пришло человек десять. И все друг друга знали, Игорь шепотом представлял Инке молодежь:

— Этот, с магнитофоном, Славка Демьянов, у его отца «Волга» собственная… Славка и свою скоро заимеет: в противочумной станции работает, а там двойные оклады. Они оба там с женой… А это преподаватель музыкального училища со своей подругой. Она с Эдиком на факультете иностранных языков учится. Матвей, наверно, будет музицировать — скрипку прихватил… Одним словом, элита. Эдуард говорит, в сей дом вхожа только элита…

Инка чуть не спросила: «А как же ты, как мы сюда попали?» Она почувствовала себя еще неуютнее среди «элиты».

Эдик пригласил к столу и начал откупоривать бутылки, с ловкостью официанта обтирая горлышки чистой салфеткой. Игорь, щурясь за толстыми стеклами очков, рассматривал этикетки на бутылках, легонько пробовал их ногтем — крепко ли приклеены. Эдик, снимая серебряную фольгу с головки шампанского, засмеялся:

— У вашего рыцаря, Инка, свое хобби: он собирает бутылочные наклейки. Не правда ли, оригинал? Ничего не попишешь: продукт времени! У каждого сегодня свое хобби… В прошлом году, когда я был на Солнечном бреге в Болгарии, так там один американец собирал бутылочные пробки… Прошу придвинуть посуду, дамы и господа! — Отсалютовала в потолок пробка, и Эдик наполнил фужеры. — Тост за праздник наших милых девушек!..

Сдвинулся в руках хрусталь с вином, зазвенел мелодично, играя гранями под люстрой. Игорь встретился с веселым взглядом Эдика, и тот подмигнул ему. Игорь понял его и вспомнил совсем недавний разговор с ним об Инке. Выпил вино, чтобы оглушить себя и забыть, зачем, собственно, пришел сюда сам и привел Инку, которая сидела рядом настороженная и замкнутая. Ведь она еще и и одного слова не произнесла, как перешагнула порог этого дома.

После первого, самого шумного и многословного, тоста наступило сосредоточенное молчание, лишь позвякивали ножи о тарелки да шуршали бумажные ажурные салфетки. Инка выпила все из фужера, и ей хотелось есть, но она еще чувствовала себя стесненно: осторожно накалывала на вилку пластики сыра, откусывала маленькие кусочки и исподлобья посматривала на гостей. Она готова была в любую минуту постоять за себя, ринуться на всякого, кто посмел бы уколоть ее взглядом или словом. Но на нее никто не обращал внимания, в эти минуты всяк отдавал предпочтение собственной тарелке с наложенной в нее ветчиной или розовой семгой.

Наконец Владислав, из противочумной, отодвинул прибор и с сытым вздохом откинулся на спинку стула:

— От нашего усердия перегрелись ножи и вилки! — Окинул затуманенным взором пустеющий стол: — После нас — как после саранчи. Даже лавровый лист не остается. Охладим наш аппетит! — И Владислав взялся за бутылку с коньяком.

Второй тост был за дружбу, третий — за вечную любовь… И ожили люди, загулял смех! Каждый стремился щегольнуть либо красноречием и остроумием, либо разносторонностью познаний, либо свежестью анекдота. Инка, пила наравне со всеми, но поглядывала на разгоряченные лица трезво, мозг ее работал четко. Альбина, видно, позабыв о ней, громко рассказывала соседке о книге жены знаменитого французского киноактера Жерара Филиппа, недавно умершего совсем молодым.

Эдик, который до этого о чем-то беседовал с однокурсницей, повернул шишковатую голову к Альбине, прислушался. Его прическа никак не напоминала современную. Сейчас мальчишки подстригались или с английской тщательностью, с тонкой ниточкой пробора, или коротко, с напуском на лоб. У Эдика были длинные волосы светло-пепельного цвета, очень гладко зачесанные назад, будто зализанные. На темени — родинка.

— Ты тысячу и один раз права! — воскликнул он, на этот раз особенно заметно произнося звуки в нос, и Инка подумала: «У него, наверно, полип в носу». — Ты права, Альбина! Жизнь надо красиво прожить, и если ты не глуп, — то и взять от нее надо как можно больше, «ибо я называюсь лев», или по-латыни: «Quia nominor leo…»

— Ну, пока что ты не лев и не лео, а Эдик! — добродушно засмеялся Владислав. Его широкое обветренное лицо стало бурым от выпитого. — В лучшем случае, ты Эдуард. Эдуард Владимирович.

Он тяжело поднялся и пошел к подоконнику настраивать свой магнитофон. Эдик хотел что-то сказать, но его перебил скрипач — преподаватель музыкального училища:

— Ты, Эдуард, желаешь взять от жизни все. А как насчет взаимности? Общество и этого ведь ждет…

На взгляд Инки, он был самым красивым и выдержанным из парней, хотя и с претензией казаться оригиналом: носил круглую черную бороду, будто приклеенную к чисто выбритому подбородку: Скрипач был очень молод, и легкая седина на висках лишь подчеркивала его молодость и обаяние. Улыбаясь серыми спокойными глазами, он ждал ответа. Эдик заметил, что все стихли и выжидающе смотрели на него. Он сдвинул белесые брови к переносице:

— Только взаимность рождает нечто ценное, непреходящее.

— Н-да?! — глаза скрипача улыбались, а сам он подался ухом к Эдику, словно трогал смычком струну и ослушивался в ее звук. — Н-да? Твои утверждения сакраментальны, но не подтверждены практически, на мой взгляд. Извини, конечно, однако, выражаясь твоей латынью: «Amicus Plato, sed magis amica veritas» — «Платон друг, но истина дороже».

— А истина, Матвей, в том, что, прежде чем возвести здание, закладывают фундамент. И чем он прочнее, надежнее, тем долговечнее здание. В моем конкретном случае общество еще только фундамент закладывает. Общество и — я! Ибо в период каникул я строю в совхозах. То есть я не только студент, но и строитель. Помогаю обществу закладывать во мне надежный человеческий фундамент. И не беда, а гордость для общества мое стремление уйти от приземленности, вознестись высоко. Чтобы взять должное. «Ибо я называюсь лев»! И потому языки изучаю. И потому мозоли наколачиваю. Вот! — Эдик возвел над головой длинные белые ладони, показывая на них желтоватые пятнышки старых мозолей — Ты прав, Матвей: «Платон друг, но истина дороже»! Напросился на пикировку — отвечай!

— Фиглярство и дилетантство, милый…

— Бросьте вы! — вмешался Владислав. — Послушаем-ка новые записи.

— Нет, погоди! — остановил Эдик его магнитофон. — Матвей начал говорить бестактности. Значит, ему пора браться за инструмент. — Он взял с дивана футляр и вынул из него вишнево-желтую скрипку. — Просим!..

Матвей с усмешкой вылез из-за стола. Он понял уловку хозяина. Приняв из его рук скрипку, вскинул ее к левой ключице и прижал своей красивой черной бородкой. Смычок в правой руке легонько коснулся струн, пробуя их настрой. Потом Матвей опустил руку со смычком и с той же непонятной усмешкой сказал:

— Пусть разногласия не разъедают нас, как лепра… Никколо Паганини, каприччио…

Смычок скользнул по нежно отозвавшимся струнам, забился в руке скрипача, а левая кисть метнулась по тонкому полированному грифу, метнулась сверху вниз и опять вверх… И следом за ней из-под смычка взлетали и падали то отчаянно веселые, то нежные, еле слышные, то басовитые и тревожные звуки. Что-то они будили в людях, наверное, вызывали какие-то образы, картины — все сидели притихшие, сосредоточенные. На глазах актрисы Инка заметила слезы. Эдик сидел, скрестив на груди длинные руки и опустив голову. Его однокурсница пристально смотрела в черное окно, и ее щеки бледнели, когда скрипач забирал особенно высокие и виртуозные моменты. Игорь без конца дышал на стекла своих очков и тер их носовым платком…

Среди этих людей, среди этой музыки Инка вдруг необыкновенно остро почувствовала себя и одинокой и несчастной. Она не понимала этой музыки, не понимала этих людей, говорящих чуждые, не знакомые ей слова. И она подумала, жалея парней и девушек: «Неужели они всегда так праздники проводят? С тоски умереть можно…» Ей не все нравилось в развеселости, разухабистости деревенских праздников, не всем хороши были вечеринки молодых горожан в пору ее девичества, но все-таки и то и другое было лучше, чем это, здешнее, сегодняшнее. Ей казалось, что тут каждый старался показать, насколько он разносторонен, насколько умен. Потом она решила, что просто сама отстала от времени, от вкусов. Ведь в деревне ее кругозор замыкался прилавком сельмага, уходом за свиньями и птицей, которыми был полон двор свекра, да заботами о часто болевшей дочке. И редко-редко — участием в бесшабашно разгульных свадьбах и крестинах.

— Налей мне вина! — шепнула она Игорю.

Он надел очки, взглянул на нее — губы сжаты, глаза невыразительные, остановившиеся. Налил. Развернул и подал конфету.

А Матвей все играл. Наконец он отложил скрипку и устало присел к столу. Раздались аплодисменты. В ту же минуту Владислав включил магнитофон, и комнату снова заполнила скрипичная музыка — игра Матвея была записана на пленку. Владислав довольно потирал руки и по-птичьи, одним глазом, посматривал на скрипача:

— Послушай, послушай себя! Убедись, что ты ничуть не хуже Ойстраха и Когана. Ты можешь стать светилом, только брось нас и…

— Не нужно преувеличений, милый Слава. Я не Эдуард и не переоцениваю себя. — Скрипач достал папиросы и пошел в прихожую покурить.

Снова были тосты, за что — Инка не разбирала толком, от выпитого у нее туманилось в голове. Давно она не пила столько. Пыталась улавливать то, о чем говорилось за столом.

— …Что ни говорите, а серьезную музыку у нас неквалифицированно пропагандируют. Очень это мало — сказать, что Бах или Бетховен гениален, от этих голых утверждений в моем восприятии музыки ничего не прибавится. А вот когда радио передает Девятую симфонию или аппассионату и милый женский голос комментирует, что имел в виду композитор вот при этих аккордах, то есть неназойливо, умно, создает своим комментарием определенное настроение, отвечающее содержанию музыки, вот тогда я усвою девятую ли симфонию, шестую ли сонату…

— Господи, ну и периоды у тебя, Эдик! Как у Льва Толстого. Тебе бы и комментировать классиков…

— Ибо он называется лев!

Парни громко засмеялись. Их смех не вспугнул страстного полушепота Альбины, повернувшейся всем телом к студентке:

— …в распределении ролей нет никакой логики! Ты смотрела «Тяжкое обвинение»? Иванова играет совершенно без блеска. А какие у нее внешние данные? Уродина! Но ей, представь, всегда заглавные роли дают.

— …пока молод и есть деньги — надо осмотреть мир, обогатить себя интеллектуально. — Это опять говорил Эдик. — И потому я вкалываю в студенческих строй-отрядах, и потому я рвусь в заграничные поездки. В Болгарии был, но… мне Францию, Лувр, Сорбонну подай! Я в Англии обязан побывать…

— Ты!.. А мы?..

— По Сеньке шапка… Вот Славик копит на автомобиль. Игорек копит для мамы…

— …я хочу уйти из театра. Но мне жалко наш театр, он так беден настоящими талантами…

— …как это у тебя, милочка, ресницы получаются? Совсем не подумаешь, что приклеены… Секретик есть?

К Инке обращалась соседка слева, которую Игорь называл, кажется, бывшей стюардессой. Инка устало кивнула:

— Есть… есть секрет…

Григорий тоже удивлялся ее ресницам: «Они у тебя как не свои!» И недоверчиво трогал их пальцами… Где он сейчас? С кем отмечает восьмое марта? Неужели и не вспомнит? А она… вспомнила? Только так, по случаю. Чужие, совсем чужие! Будто и не было четырех лет совместной жизни… Все — коротко: не сошлись характерами… Если б одно это!..

Инка потянулась к фужеру. Выпила. Еще выпила. Все пили и разговаривали, не слушая, что там крутит магнитофон.

И здесь все были чужие. Все. Только Игорь чуть-чуть ближе других. Отяжелевшую голову повернула к нему:

— Станцуем?.. Как когда-то… помнишь?..

Игорь хотя и крепко подвыпил, однако поднялся не совсем решительно. Но Инка скомандовала, чтобы музыка была громче, и, отодвинув стул, вышла из-за стола. Нетерпеливо поджидала Игоря. Казалось, знакомый мотив подхлестывал ее, и она нервически переступала старенькими туфельками. Игорь, ни на кого не глядя, подцепил взвинченную партнершу, и от нее будто сам наэлектризовался, вдруг с пьяной радостью ринулся в танец.

Прикусив губу, все ярче вспоминая полузабытые па и коленца, Инка дергалась, вихляла рядом с Игорем, летела через его руку, взмывала к потолку… Слышала его запаленное, сиплое дыхание… Слышала его прерывистый шепот: «Ты мировая… Хочешь быть моей?.. Навсегда!» Наверное, она улыбалась, потому что он с еще большей яростью бросал ее на себя, до боли стискивал ей руки и дергался, дергался, будто весь на шарнирах был…

Неожиданно кто-то сказал очень громко и четко:

— Они только что с деревьев спустились!

В ту же секунду оборвалась музыка, и наступила тягостная тишина. Инка не враз поняла смысл сказанного, а когда поняла, то расхохоталась и упала лицом на диван. Хохотала и никак не могла остановиться. И так же внезапно из ее глаз хлынули слезы. Теперь она неудержимо, взахлеб плакала. Игорь топтался рядом, растерянно поправлял на переносице очки.

Наконец Инка села и, словно маленькая рева, вытерла лицо ладонями. По-прежнему было тихо-тихо.

— Девушка, — мягко и многозначительно произнесла актриса Зуева-Сперантова, — мы не те, мы — другие!..

— Мы не тунеядцы какие-нибудь, — добавили со стороны.

Гости Эдика вдруг вспомнили, кто они, отрезвели и осудили «деревенщину» и «стилягу». Это Инка поняла по их лицам.

Она поднялась, еще раз вытерла ладонями глаза и щеки, забыв о платочке под манжетом рукава. Сдержанно сказала:

— Идем отсюда, Силаев…

Игорь побежал искать Инкино пальто. Она с трудом оделась. А Игорь, ни на кого не глядя, огорченно и виновато развел руками:

— Просим прощения!

Эдик задержал его в прихожей, быстро шепнул:

— То, что надо! Рекомендуй завтра маме…

На улице Инке стало немного лучше.

— Куда мы идем?

— Ко мне… к нам…

Инка промолчала. Из-за угла крутнул ветер и запорошил ей глаза. Она недобрым словом помянула хозяек окраинных улиц, имевших обыкновение посыпать тротуары печной золой, якобы для того, чтобы люди не падали при гололеде, а на самом деле избавлялись от золы.

Когда вышли на ярко освещенный центральный проспект и под ногами затрещал ледок первых лужиц, Игорь вздохнул:

— Неловко как-то получилось…

— Зачем же ты вел меня к идиотам? — Инка засунула озябшие руки в рукава пальто.

— По-моему, они нас за идиотов сочли.

— Ну и черт с ними! От их умных разговоров и сплетен выть и кусаться хотелось…

— Там много дельного говорилось. Народ эрудированный…

— Черт с ними.

— Нельзя до конца диен плебеем оставаться.

— Ты, смотрю, выбился из плебеев? Везет человеку! — Она зябко передернула плечами. — Возьми под руку, что ли, горе-рыцарь. Всегда ты какой-то… А еще с «элитой» водишься! Был плебеем и останешься им, как ни хорохорься…

— Ты все такая же…

— И ты, повторяю, не изменился.

— Когда-нибудь ты наделаешь очень много глупостей…

— Я их уже давно наделала.

— С тобой говорить — что по углям ходить.

— Вот-вот, береги подошвы!.. Так мы к тебе идем?

— Да.

— Ночевать? — В голосе — улыбка, ирония.

— Как прикажешь!..

Неожиданно Инка выдернула свой локоть из его руки и, приотстав, пристально глянула на Игоря со спины. Громко рассмеялась. Игорь в недоумении остановился, оглядел себя, ища, над чем она так радостно смеется. Не найдя ничего, нахмурился:

— Накатило?

— Смотрю, не вырос ли у тебя обезьяний хвост. Эдик же сказал, что мы, наверное, с деревьев спустились. — Снова поцокала туфельками по тротуару, пустив руку Игоря под свой локоть. Пряча подбородок за воротник пальто, сказала без улыбки: — А мы и впрямь из джунглей…

Она вдруг опять приостановилась и виновато, даже, как показалось Игорю, застенчиво посмотрела ему в глаза.

— Прости меня, Игорь… Я тебе столько грубостей на говорила. Лишнее выпила. И потом меня правда твои приятели разозлили. Вот как хочешь, а показались они мне самовлюбленными. Друг друга они не любят, нет. Не понимаю только, как ты среди них очутился? Ты же на «элита», Эдик откровенно издевается над тобой. Что вас свело? Любовь к искусству?

— Любовь к вину! — Игорь готов был во всем признаться. Он был подкуплен Инкиным сочувствием и теплотой. — Я серьезно говорю. Пришел он как-то к нам на базу бакалейторга за хорошим вином — там и познакомились, оттуда и пошло…

Игорь не решился все-таки сказать главного, струсил. И она, вероятно, почувствовала, что он что-то утаивает, снова замкнулась.

Дома Игорь кинул на диван-кровать пару простыней, подушку. Себе постелил на полу. Потихоньку заглянул в комнату матери. Отцова кровать со дня его смерти была неприкосновенной, как реликвия. Сейчас на ней сладко посапывала кроха Леночка. Игорь прикрыл дверь и на цыпочках подошел к торшеру, собираясь выключить его.

— Свет не гаси! — сухо бросила Инка. — Отвернись…

Он слышал шорох сбрасываемой одежды, холодок от крахмальной простыни, взмахнувшей над Инкой. Ему очень, до безумия хотелось выключить проклятый стильный торшер, источавший мягкий интимный свет. Но Игорь не решался погасить его…

Лежали в каких-то двух шагах друг от друга. Молчали. Отлично знали, что оба не спят. Краем глаза видел: Инка лежит на спине, закинув тонкие белые руки за голову. Воображение черт-те какие картины рисовало! Приподнялся на локте.

— Инк!.. Инночка!.. Ну… нельзя же так… Мы же взрослые люди…

Молчит. Молчит, словно ей вдруг уши заложило. Только слышен шелест ресниц.

— Инк!..

Молчит чертова баба! Ведь баба же, ладно бы — девчонка, а то…

Воровато покосился на дверь материной комнаты. Откинул одеяло. Подполз, присел около дивана-кровати. А у Инки ни одна жилка не дрогнула. И глаза спокойно в потолок смотрели.

Очумел Игорь: сжал мягкий податливый подбородок рукой, закинул голову, впился ртом в теплые полные губы:

— Моя!.. Моя!.. Я в тебя еще тогда… Рыдал и плакал… Моя…

Грохнул сваленный стул… Откуда только сила взялась! Вскочила. Вздрагивающей рукой придерживала у плеча спадающую сорочку — бретелька оборвалась. А в глазах — ярость, боль, слезы.

— Ну… ну, зачем же так, Иннушка? — Игорь суетливо шарил по полу, ища очки. — Могла же сказать…

— Еще чего не хватало… Хамам всегда надо по роже… Отвернись!

С треском натягивала платье. Надела пальто. Торопливо и осторожно, чтобы не разбудить старушку, стала собирать сонную Леночку.

— Ты — сумасшедшая! — потерянно шептал отрезвевший Игорь. — Ну, выпил, ну, лишнего… Честное слово, ты — ненормальная…

— Какую уж придумали… Уйди! Открой дверь. Открой, говорю!..