Несносный характер

ГЛАВА XIX

В чугунной арматуре и пролетах моста гудел ветер. Инка ловила подол платья и, пригибаясь, натягивала его на коленки. Со страхом поглядывала за решетчатые перила: далеко внизу о бетонные опоры разбивались волны и по течению тянулись кружевные полосы пены. От большой высоты слегка кружилась голова.

Алексей, шедший впереди, оглянулся:

— Страшновато?! Высота и ветер! Не надо бояться высоты!..

— А я и не боюсь, — жалобно отозвалась Инка.

Алексей засмеялся, нагнувшись, подхватил ее на руки. «Так будет лучше», — шепнул ей. Она сказала, что кругом же люди, стыдно, а он только засмеялся опять и прибавил шагу. Вдыхал лесной запах ее густых каштановых волос и смотрел в лицо, уютно прижавшееся щекой к его плечу.

— Устал?

— Нет.

— Пусти. Мост давно кончился…

Мост действительно кончился. Слева густо дымила высокая и толстая труба ТЭЦ, начинался пригород. В воздухе исчезли пресные запахи реки и леса, теперь в нем господствовала царапающая горло гарь отработанных газов и угольного дыма.

Доехали на автобусе до центра. Было еще не поздно. Взяли билеты на шесть вечера.

Смотрели кинокартину о двух влюбленных, которым все время мешали производственные проблемы. Инка толкала локтем:

— Здорово на нас с тобой похоже! Видишь?

Алексей видел, но он плохо вникал в смысл фильма. Инка часто поводила на него глазами и замечала, что он занят какими-то другими мыслями. Сегодня Алексей вообще был странным каким-то. Смеется, шутит, а потом вдруг будто забудет и об Инке, и обо всем окружающем. «О чем ты?!» — начнет она тормошить его, а он вроде как проснется: «Да так, идейка одна». И виновато улыбнется.

Такие перемены расстраивали Инку, она пыталась выспросить об их причине, но Алексей отделывался шуточками и переводил разговор на другое. Инка обижалась. Один раз, за Уралом, даже не выдержала: «Ты, может, из-за денег? — это ее, пожалуй, больше всего мучило. — Я тебе расписку напишу…»

Алексей рассмеялся и прислонил ладонь к ее выпуклому лбу:

— Пересядь в тень, Инка!..

Рядом с кинотеатром работала по-ярмарочному пестрая, нарядная карусель. Оградка ее была улеплена малышней и взрослыми, ждущими очереди покататься на сказочных лошадках и в расписных санях. Где-то в глубине шатра магнитофон проигрывал старинные вальсы и танго.

В быстроте кружения карусели, в ее экзотическом убранстве, в музыке и смехе, во всем-всем этом было что-то от давнего, полузабытого, от цыганских троек, проносящихся через родное село на раннем-раннем рассвете…

— Давай покатаемся, Алеша? — Инка взглянула на него с мольбой, словно боялась, что он не согласится. — Давай, а? У меня сегодня такое настроение… Как никогда!

Они катались дотемна. У Инки, когда вышли из остановившихся санок, кружилась голова, и Инка не смогла бы объяснить — отчего. То ли от карусели, то ли от счастья, бродившего в ней весь этот долгий летний день.

Алексей обнял ее за плечи, и она доверчиво прижалась к нему.

— Алеша…

Он чуть замедлил шаги, ждал. А может быть, и не ждал, может быть, он догадывался, о чем она хотела говорить.

Над ними шелестели тополя и клены. Они будто полоскали свои ветви в лунном свете. От арыков тянуло апрельской свежестью молодой травы и сырой земли. Голова кружилась от тяжкого, сладкого запаха ночных фиалок.

— Ты еще долго будешь здесь?

— Не знаю, Инночка. Не от меня зависит…

— Алеша… Идем к тебе в гостиницу, Алеша? Идем, а?..

У Инки был просящий, даже умоляющий вид, и Алексей не сумел правильно понять, чем вызвана ее просьба. Ему немного неловко стало за Инку.

— Ты меня никогда не приглашал к себе. Идем? Я буду смотреть, как ты работаешь. Я буду тихо-тихо смотреть… Я буду тебе карандаши точить, буду чертить, если попросишь. В школе я всегда пятерки по черчению получала… Я вижу, ты не совсем понимаешь меня. А тебе не кажется странным то, Алеша, что ты никогда ничего о своей работе не рассказываешь? Почему? Может быть, потому, что кажусь я простушкой, с которой ни о чем серьезном нельзя говорить? Может, потому, что сама я чересчур откровенна?

Инка стояла перед ним и вопрошающе и с обидой заглядывала в его глаза. И Алексей не без удивления согласился с тем, что он действительно не говорил с ней о своих делах, считая, что они для нее не представляют интереса. А ведь он, кажется, всерьез собирался строить жизнь с Инкой. Как же ее можно строить, если твое дело, твои главные заботы не увлекают, не затрагивают самого близкого человека? Почему он ни разу не задумывался над этим?

— Понимаешь, — смущенно помялся Алексей, — мне казалось, тебе станет скучно, если я о своих железках буду рассказывать…

— А мои разговоры о магазине, о плане, о товарообороте… Разве это очень захватывающая тема? Но ты же слушаешь, тебе не безразличны, если не ошибаюсь, мои дела!

Они с полквартала прошли молча.

— Понимаешь… На здешнем заводе монтируется автоматическая сборочная линия, конвейер. В конструировании этой линии принял и я участие. Точнее, в систему конвейера входит мой агрегат…

— Ты изобрел его?

— Моей конструкции… Против обычных он вдвое экономичнее, более компактный… Пока идет монтаж и настройка линии, я продолжаю работать над улучшением своего агрегата… Правда, не все получается, как хотелось бы…

— Получится, Алеша. Я верю.

Они вошли в вестибюль гостиницы, Алексей взял у дежурной ключ от номера. Дежурная посмотрела на них таким пристальным взглядом, что Алексей невпопад сказал ей «до свидания» вместо «спасибо», а Инка покраснела, но глянула на нее сверху вниз с вызовом и насмешкой.

В номере Алексей немного пришел в себя и даже демонстративно хлопнул дверью, щелкнул замком.

— Назло ей! Не переношу этих платных блюстителей нравственности. Я принесу из буфета молока…

Он снова щелкнул дверным замком. Вернулся вскоре, неся две бутылки молока меж растопыренных пальцев и две калорийных булочки.

Отхлебывая из бутылки, он на небольшую чертежную доску стал прикалывать кнопками лист миллиметровки, потом поставил перед Инкой пузырек туши, положил раскрытую готовальню, линейку, лекало.

— Вот этот испорченный мною чертеж надо перенести на эту бумагу, — говорил он с хорошо разыгранным назиданием. Инка кивала и с аппетитом жевала булку, глаза ее следили за его приготовлениями. Алексей улыбнулся: — Бутылку молока и сайку ты мне сполна отработаешь! А я тем временем над этой вот схемой потружусь…

За открытым окном жила вечерняя улица: проносились автомашины, смеялись девушки, проплелся пьяный, пытаясь запеть песню, только дальше «Тополя-а, тополя-а-а!» он, похоже, не знал слов. Из сквера, с танцплощадки, то штраусовский вальс долетал и нежно вливался в комнату вместе с прохладой, то бесшабашно-отчаянный «шейк» раздирал, как материю, вечерний воздух и темное небо.

Инка макала перо в пузырек, а уж с перышка, по-школьному, заправляла тушью расщелину рейсфедера, чертила старательно, стягивая губы в тугой узелок. Боясь ошибиться, волновалась, часто взглядывала на Алексея. Он сидел на кровати и, положив на колени большой блокнот, что-то черкал в нем, движением головы то и дело отбрасывал с бровей светлый чуб. Казалось, он совсем забыл об Инке. Нет, он делал вид, что забыл, не хотел смущать ее! Ведь она столько лет не держала в руках чертежной линейки и рейсфедера…

Оба вздрогнули от раздражительно-громкого звонка телефона. И Инка с досадой на себя подумала о том, как, наверное, выводила Алексея из равновесия вот такими звонками, причем в более позднее время.

Алексей, потянувшийся к трубке, поймал Инкин быстрый взгляд. Инка тут же опустила глаза к доске, но ему подумалось, что все ее внимание сейчас не у чертежа, а у телефона: кто звонит? почему? не женщина ли?

— Я слушаю!

— Товарищ клиент, вас беспокоит дежурная по этажу. Уже двенадцатый час, пора провожать гостей…

— Вы очень внимательны! — Алексей с раздражением бросил трубку. На Инкин вопросительный взгляд ответил: — Дежурная заботится о нашей нравственности! И почти во всех гостиницах так: чуть задержался у тебя в номере человек, сейчас звонок — пора провожать гостей! Чего здесь больше, дикости или ханжества? Не пойму. Не пойму, в чем больше пошлости и бестактности: в том, что человек задержится у жильца после одиннадцати или двенадцати, или вот в таком бесцеремонном звонке тому, кто считает гостиничный номер своим временным жилищем, домом, за который оплачено наличными…

— Успокойся, Алеша. В этом не дежурная виновата…

— Да я понимаю. Иннушка, но… кто-то же должен за воспитанием людей следить! Не через замочную скважину, конечно…

Он сложил инструменты, бумаги. Склонив голову к плечу, долго всматривался в Инкину работу.

— А ты и правда хорошо чертишь. И точно, и чисто.

— Ладно, ладно, не смейся, Алешка! — польщенно отозвалась Инка и, обхватив его руку, прижалась к нем щекой.

Они вышли из номера, и сердитый Алексей не оставил дежурной ключа. На улице Инка рассмеялась:

— А ты, оказывается, злой бываешь! Не знала! Вот так из-за чего-нибудь разозлишься и бросишь меня…

— Глупости!

— Ой ли!

— Мы не расстанемся…

— А Ленка?

— Как ты можешь?!.

Он сказал это и впервые с облегчением почувствовал, что никаких сомнений и недомолвок в душе не осталось. Он понял, что это — серьезно и окончательно.

А Инка была рядом, живая, теплая, пропахшая летним солнцем и лесными травами!

Она остановилась и как-то странно, незнакомо взглянула на него. Стиснула ему руку:

— Тебе трудно со мной будет, трудно, Алеша… Но тебе никогда не будет скучно. И мы будем учиться, я хочу много-много знать… Нет-нет, я никогда тебя не обижу, никогда, ничем! Тебе не будет со мной плохо, потому что я стану другой, с тобой я обязательно другая буду…

— Мне не нужна ни лучшая, ни другая… Будь такой же — несносной, необыкновенной… Другую… Зачем мне другая Инка?!

Так и шли они, шли, шептали друг другу горячее, бессвязное, бесконечное…

Умолкли, заметив возле бабкиного дома человека, сидящего на скамеечке. «Не Григорий ли?» — встревожилась Инка, немного трезвея и крепче сжимая руку Алексея. Через листву клена просочился ручеек лунного света — на плече человека сверкнули галуны погона.

— Извините, товарищи! — Человек поднялся и приложил ладонь к козырьку милицейской фуражки. — Мне нужна гражданка Кудрявцева… Вы Кудрявцева? Мне поручено проводить вас в городское отделение…

— В милицию?

— Что за шутки, товарищ? — подступил к милиционеру Алексей.

— Попрошу вас, гражданин, не повышать голоса и не вмешиваться! Я выполняю приказание… Идемте, гражданка!

— Что за безобразие… Среди ночи! Я тоже с вами!

— Можете идти, но…

Что следовало за этим «но», спутники милиционера могли лишь догадываться. И теперь листья над их головами не просто шелестели, а укоризненно перешептывались, словно кумушки у ворот.

За всю дорогу Инка не произнесла ни слова. Ей казалось, что это не она идет рядом с пожилым сержантом, а кто-то чужой, чувства и переживания которого она никак не могла Понять. Она шла оглушенная и безвольная, голоса Алексея и милиционера доходили до нее так, как если бы она слышала их под водой.

Потом, когда оцепенение несколько сошло с нее, она поняла, что Алексей успокаивал ее, говорил, что вызывают, очевидно, просто как свидетеля, что через полчаса ее отпустят и они вместе вернутся домой… Да-да, так оно и должно было быть, она же ни в чем не виновата, наоборот, она, как говорят, сигнализировала. Тех, кто был в шайке дяди Егора, позавчера арестовали, а ее до сих пор даже не вызывали… Да-да, Алеша прав, у нее хотят получить какие-то дополнительные сведения… Но почему ночью? Почему в сопровождении милиционера… Это было непонятно и страшно.

Вот и приземистое двухэтажное здание городской милиции. Странно, она же совсем не сюда ходила тогда!.. Ах, ведь то — областная милиция, областной отдел БХСС! Значит, все передано в городскую…

Алексей остался внизу, возле дежурного милиционера, — наверх не пустили. Он ободряюще кивнул Инке. Вслед за грузноватым сержантом она поднялась по крутой деревянной лестнице на второй этаж. Все двери походили одна на другую — узкие, обитые черным дерматином. Точно такие же она видела в областной милиции.

Сержант остановился перед одной и, сурово, неподкупно глядя на Инку, быстро поправил галстук, фуражку. Только после этого согнутым указательным пальцем постучал по дверной, наполированной ладонями ручке.

За двухтумбовым коричневым столом сидел мужчина в гражданском костюме, было ему лет сорок, но на вид он выглядел старше — на темени почти не было волос. Сержант доложил ему, что гражданка такая-то доставлена. Тот кивнул: очень хорошо, мол, и попросил ввести Силаева.

Силаева? Постойте, постойте, так это Игорь Силаев? Или однофамилец?

Инка с тревогой смотрела на дверь. А хозяин кабинета из-под припухлых век внимательно следил за Инкой.

Вошел Игорь, весь какой-то опустившийся, помятый после сна. На щеках и подбородке чернела щетина. Сел на предложенный следователем стул и, сложив руки, спрятал их между коленей. С необыкновенной заинтересованностью разглядывал Инкины босоножки из кожзаменителя.

— Кудрявцева, вам знаком этот молодой человек?

— Игорь, ты как попал сюда? — Инка начала догадываться, что или произошла какая-то страшная ошибка, или ее, Инку, действительно впутали в историю с хищением водки. — Как ты попал, Игорь?

Губы Игоря смяла усмешка:

— Наверное, так же, как и ты: под конвоем.

— Вы не знали, что Силаев арестован? — голос у следователя бесстрастный.

— Нет, не знала. — Инка с удивлением посмотрела на следователя. — А почему я должна была знать?

— В каких отношениях вы были друг с другом? Давно ли знакомы?

— Знакомы? Лет пять-шесть, наверное… Просто знакомы… Знакомы и все. Я еще не замужем была, ну, на танцах…

— И только? А вы вспомните получше. Только ли?

— Только.

— И вы не ночевали у Силаева? И он не устраивал вас в двадцать третий магазин? И не сбывал через вас похищенную водку? Вспомните. Хорошо вспомните.

Инка вскочила. Вот теперь ей все было ясно. Остекленевшими глазами она уставилась на Игоря, а он все изучал ее босоножки, сучил между коленей руками и непрестанно покачивался: взад-вперед, взад-вперед, как маятник.

— Игорь! Ты… Неужели ты…

— Я устал страшно, Инна. — Он поправил очки и снова спрятал ладони промеж сжатых коленей. — Я все правильно рассказал…

— Хватит, Силаев!

— Игорь, это чудовищно!

— И за тебя отомстил. Сполна…

— Силаев, я вам запрещаю!

— Игорь…

— Сядьте, Кудрявцева, выпейте воды. — Следователь налил из графина в стакан и пододвинул ей. Сержанту кивнул на Игоря: — Уведите!

Инка, не садясь, выпила всю воду. Вода была ледяная (странно, откуда они такую берут?!), даже зубы ломило. Почувствовала облегчение. Опустилась на стул и с натянутой улыбкой посмотрела на следователя:

— Вы разыграли меня? Это так нужно?

— Почему — разыграли? Все данные за то, что вы соучастница…

— Но я же заявила! Я писала лейтенанту Иванову!.. Я ему деньги отдала…

— Все это правильно, за это спасибо вам. Но вот, — он достал из стола толстую папку, полистал, расправил листок ладонью, — вот послушайте показания экспедитора: «Кудрявцева потребовала, чтобы мы отдавали ей тридцать рублей с каждого ящика. Мы не пошли на это, и тогда она пригрозила: вы, мол, еще пожалеете! Водку она продолжала принимать, очевидно, она еще надеялась, что мы одумаемся, так как уже начали платить ей не по десять рублей, как прежде, а по пятнадцать. И еще она надеялась, что Силаев женится на ней, он обещал ей это, но когда она увидела его с другой девушкой, то опять устроила сцену… Через неделю после этого нас арестовали…»

Следователь поднял голову. Инка сидела бледная и неподвижная, как манекен в витрине универмага.

— А вот показания Силаева, — следователь снова полистал дело и расправил на нужной странице. — Он заявляет… Читать? Может быть, теперь вы чистосердечно признаетесь во всем? — Он подался к ней с участливым и выжидающим видом.

— Это чудовищно, товарищ следователь… Я ни в чем не виновата, это клевета, меня хотят… мне отомстить хотят… Это чудовищно…

Следователь придвинул к себе стопку чистой бумаги, посмотрел на свет перо авторучки — нет ли волоска. Мельком взглянул на вошедшего майора в милицейской форме. Тот молча опустился на стул в сторонке. Пристально смотрел на Инку через узкие стеклышки очков. Он кого-то напоминал Инке, но ей не до него было, и она не узнала в нем отца Эдика — видела один раз, да и то в ночное время, был он тогда в элегантном черном костюме.

Следователь приготовился писать.

— Я запишу ваши показания… Рассказывайте, Кудрявцева, только правду рассказывайте…

Инка несколько раз просила налить воды, пила, стуча зубами о край стакана, и рассказывала. Терла пальцами немеющие скулы, молчала и снова рассказывала. О знакомстве с Игорем. О своем замужестве. О возвращении в город. О случайной встрече с Игорем. О том, как попала на вечеринку и в квартиру Игоря, как он потом помог ей устроиться на работу. Все это так, да, так. Но она совершенно не знала, что он связан с шайкой жуликов… И лишние ящики с водкой она приняла всего четыре раза, после того, как экспедитор обманул ее… И деньги за те ящики она отнесла Иванову…

— А что вы знаете, Кудрявцева, об Эдуарде Окаеве?

— Только то, что он студент и сын нашей директорши… Простите, он, кажется, был приятелем Силаева.

— Какое отношение имел Окаев к хищению водки?

— Я знала только экспедитора.

— Он никогда не заходил к вам в магазин, вы никогда не видели его с экспедитором?

— Нет. Все, что знала, я написала товарищу Иванову…

Следователь отложил авторучку и задумчиво поглядел в темное окно.

— Все это похоже на правду, Кудрявцева. Очень похоже… Я готов вам поверить, совершенно готов… Но, — он почесал пальцем свой массивный лоб, — но вас обличают документы и показания… Вот, видите, ваша подпись…

Акт! Составленный тем парнем. И ее подпись внизу!

— Это ваша подпись?

— Моя.

Ответила не Инка, а кто-то другой, очень похожий на нее, но с иным, охрипшим, голосом. Алексей не узнал бы этого голоса. Наверное, и ее, Инку, не узнал, если бы не внизу был, а здесь, рядом. Но он ждал внизу…

— А что у вас произошло с шоколадными конфетами?.. Вот вы говорите, что деньги за водку откладывали, возвратили государству. А где вы взяли вдруг такую сумму, чтобы в один день погасить задолженность за испорченные конфеты?

— Заняла.

— У кого?

Алексей ждал внизу. Он ждал, чтобы проводить ее домой. Нет, она не могла впутывать его… А кончики пальцев покалывало, будто-они были на холоде. И скулы точно холодом стягивало, они немели.

— У кого вы взяли эти деньги?

— У родственников…

— Вы сказали, что из родственников у вас только брат. Вот его заявление: денег он вам не давал… Может быть, вы перестанете запираться? Только без истерики, пожалуйста…

Инка встала, прямая и тонкая. Сквозь слезы глаза ее с ненавистью смотрели на следователя:

— Не волнуйтесь, в обморок не упаду!..

Следователь нажал кнопку звонка. Холодно показал сержанту на Инку:

— Уведите! А вы, Кудрявцева, подумайте обо всем хорошенько…

Дверь бесшумно закрылась, и следователь повернулся к молчаливому майору:

— По-моему, не во всем искренна. Как считаешь? Выгораживает этого командированного… Но за Эдуарда рад! Против него только Силаев показывает. Экспедитор отрицает его причастность к хищениям.

Окаев разжал тонкие бледные губы:

— Этого следовало ожидать, Еремин. Суди логически: мог ли парень, успешно изучающий иностранные языки, работающий летом в студенческих отрядах, любящий искусство, литературу, материально вполне обеспеченный, мог ли он спутаться с жуликами?

— Пожалуй, ты прав. Но Силаев, ох, этот мне Силаев! Уперся, как бык, на своем стоит: Окаев-де глава группы… Кстати, как себя Эдик чувствует?

— Врачи обещают полное выздоровление, но пока… Ты знаешь французский или английский?

— Немецкий изучал. На фронте.

— Эдя не приходит в сознание, бредит. И все — не по-русски. Ребята-студенты приходили — тоже не понимают… Будто что-то просит. — Окаев встал, глянул мельком в окно, прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — Особенно вот это часто повторяет: квиа номинор лео…

Еремин улыбнулся:

— Эта иностранщина именуется латынью. В переводе обозначает: ибо я называюсь лев…

Окаев недоуменно поднял над золочеными дужками очков белесые брови:

— Странно! А ты, стало быть, почитываешь латынь? В аптекари готовишься?.. Извини, шучу. Хотя и не до шуток мне. Будь здоров!..

Еремин проводил майора досадливым взглядом. «Пойдешь и в аптекари, если нарушишь законность. Руки и совесть у нас с тобой, Окаев, должны быть чище, чем у фармацевтов…» Еремину не нравилось, что Окаев словно бы шефство над ним взял — обязательно присутствует при допросах. Об Окаеве шла молва как о работнике честном и бескомпромиссном. А вот коснулось родного сына, и вроде бы подменили человека. Еремин попытался представить, как он сам вел бы себя, если б его сын или дочь очутились в положении Эдика. Неужели тоже оказался бы таким, как майор Окаев? Для родителей даже преступивший закон сын остается сыном, им всегда хочется облегчить его участь…

Перечитал показания Инки, начал читать ответы и объяснения Игоря. И в который раз остановился на его заявлении о том, что Эдуард Окаев послал в Министерство культуры клеветническое письмо на преподавателя музыкального училища. Письмо было отпечатано на официальном милицейском бланке. В результате этого скрипач не был взят в консерваторию. Официально же ему сказали, что он якобы по конкурсу не прошел.

Еремин указывал Окаеву-отцу на эту часть показаний Игоря, тот вначале протянул: «Да-а, серьезную штуку он Эдуарду шьет! — А потом отмахнулся: — Чепуха! Эдя на это не способен… Да и не отделу борьбы с хищениями в этом разбираться, не его компетенция…» Но ведь тут тоже хищение, товарищ майор! Похищена человеческая репутация, человеческое достоинство!..

Как быть? Неужели Игорь Силаев все лжет? Не похоже!

Еремин не мог решить, как ему быть. Поставить вопрос перед начальством о расследовании заявления — значит, бросить тень на майора Окаева. Не с неба же попал к его сыну бланк милиции! Оставить заявление без внимания — совесть мучила.

Он решил отложить на время этот вопрос, пока не разберется в главном: кто и какое участие принимал в хищениях и продаже похищенного.

…Они спустились по той же крутой лестнице, и возле барьерчика дежурного офицера Инка сразу же увидела Алексея. Он радостно шагнул ей навстречу:

— Все?

— Сейчас расскажу…

Инка направилась к выходу, но сержант тронул ее за рукав:

— Не туда…

— Как — не туда? — непонимающе взглянула она на него и Алексея.

— Вам туда велено, — большим изогнутым пальцем милиционер показал через собственное плечо. — В КПЗ, временно, до выяснения…

Инка остолбенела:

— Леша… Как же это?..

— Вы ошиблись, наверное, товарищ милиционер…

— Не задерживайтесь, гражданка, идемте…

— Но я не виновна… Я не пойду в камеру…

— Это недоразумение, товарищ милиционер… Я сейчас прокурору позвоню…

Алексей и Инка горячо говорили и не двигались с места, только потрясенно смотрели друг на друга, словно им предстояло расстаться навсегда, навечно. Алексей, как заведенный, как испорченная пластинка, повторял одно и то же: «Это недоразумение… Это недоразумение…»

Видать, милиционеру надоела вся эта проволочка, он повелительно взял Инку за локоть:

— Идемте! Некогда мне с вами тут… Не положено!

— Что же это… Алеша!

Алексей рванулся следом, но дежурный офицер встал перед ним.

— Нельзя, — сказал он дружелюбно. — Не положено. Все выяснится, все станет на место… Успокойтесь, товарищ.

— Позвонить-то хотя можно от вас?

Уходя по длинному мрачному коридору, Инка слышала, как Алексей все еще пытался позвонить, а офицер упрямо пояснял ему, что телефон служебный и частные разговоры здесь воспрещены.

Сержант вытащил из кармана связку ключей, отыскал нужный и начал отпирать большой замок на окованной железом двери.