Несносный характер

ГЛАВА VI

У Беллы Ивановны черные усики, огненные восточные глаза и темперамент южанки. Инке она не давала рта раскрыть. Инка сидела на стуле перед ее столиком, а Белла Ивановна быстро ходила по кабинету и то всхлопывала возмущенно руками, то бросала их за широкую спину и без передышки восклицала и ахала:

— Я уже не знаю, что с тобой делать! Я уже не знаю! Ну зачем ты ее оскорбительно обозвала?!

— Она лжет…

— Она лжет! Она лжет, она ревизор, и она лжет! Хорошенькое дело, ревизор пищеторга лжет! А Кудрявцева не лжет, она обозвала ревизора, и она не лжет… Я должна верить Кудрявцевой и не должна верить ревизору! Ах, Кудрявцева, ах, продавец Кудрявцева!.. Я всю ночь ужом на кровати вертелась, я целую ночь глаз не смела сомкнуть…

Инка смешливо фыркнула и поспешно опустила лицо. Ей представилось, как большая грузная Белла Ивановна вертелась «ужом на кровати». Инке не следовало так откровенно фыркать, ей вообще не следовало выражать каких бы то ни было чувств, кроме чувств горького раскаяния и смирения.

Услышав Инкино фырканье, Белла Ивановна остановилась потрясенная.

— Тебе уже весело, Кудрявцева? Миленькое дело, ей уже весело! Подумать только, ей — весело!

С каждым повтором фразы голос Беллы Ивановны все больше накалялся. Оборвался он лишь неожиданным звонком телефона.

— Кому там плохо, — раздраженно и вместе с тем как-то буднично проворчала Белла Ивановна, снимая трубку. — Алло! Да… Макароны? Господи, да с милой душой!.. Везите!..

Пока она разговаривала, Инка, опустив голову, разглядывала свои маленькие руки с тонкими пальцами и не находила им места. Узкие крашеные ногти, казалось, жгли кроваво-красным лаком. Позавчера Инка накрасила их, а вчера и тот парень, и те тетки, наверное смотрели им ее алые ногти и думали, как они ловко выгребают медяки из чужих карманов… Инка ведь не хотела нажиться, разбогатеть на этих медяках! Но позор… Позор на весь двадцать третий, лучший в торге…

Кончив говорить по телефону, Белла Ивановна снова возвратилась к Инке, но теперь без прежнего энтузиазма, скорее сострадательно:

— Святая Мария, этой девчонке весело!..

Но Инке уже не было весело. Среди бумаг на столе она заметила краешек тетрадного листа и первые строчки на нем: «Акт. Мы, нижеподписавшиеся…» Это же тот самый акт, под которым она расписалась, как под приговором…

— И потом этот парень, Кудрявцева. Ну на что он тебе сдался, парень тот?!

Инка поднялась. Ей было все равно.

— Вам не кажется, Белла Ивановна, что спектакль слишком затянулся? Давно пора переходить ко второму действию, точнее, к акту…

— К какому такому акту? Сядь и сиди, если тебя не просят за дверь!

Инка осталась стоять. Глазами — как бритвой повела: «Любишь ты, директор, душу мотать. Давай-давай, мне больше некуда торопиться!»

— Я хочу досказать об этом твоем парне, Кудрявцева. Парень тот — никакой он не парень, а просто, наверное, изменщик своей жене. А ты ему несерьезно глазки показала, а он за эти глазки пришел ко мне и наговорил мне кучу неприятностей…

— О каком вы парне, о каком защитнике?

— Ты уже меня хочешь перехитрить? Ты уже не помнишь того симпатичного молодого мужчину с волнистыми светлыми волосами? Ты уже не помнишь, что посылала его защищать тебя от заслуженной критики со стороны ревизора? Зачем тебе такая слава?

— Не знаю я никакого мужчины с волнистыми волосами, Белла Ивановна, — устало и безразлично сказала Инка. — Вернее, знаю, не симпатичного… того, что акт вам принес…

— Господи, о каком еще акте ты мне напоминаешь?

— Я говорю об акте, что у вас на столе. О том, что я обвешиваю.

— Святая дева! Ты обвешивала? — Белла Ивановна почти упала на стул. — Неужели ты обвешивала?

— Не мучайте, пожалуйста. — Инка выдернула из-под бумаг тетрадный листок. — Это что?!

Белла Ивановна взяла его, читала, и черные крылатые брови ее дугами ползли вверх. У Инки вся кровь отошла от лица.

— Удостоверились?

— Ты меня зачем дурочкой считаешь? — возмущенная Белла Ивановна выбралась из-за стола, бросила на бумаги акт. — Я тебе ребенок разве?

Инка скосила глаза на злополучный лист: «Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт на разгрузку контейнера…» Вот и все! Сама себя… А теперь?

— Так ты обвешивала наших советских покупателей, Кудрявцева? Ты смела их обвешивать?

Голос у Беллы Ивановны вкрадчивый, почти интимный, но в агатовых глазах было столько негодования, что Инка больше не выдержала, спотыкаясь, пошла к двери. Остановилась возле нее и, держась за скобу, не поворачивая лица, спросила:

— По сорок седьмой уволите? Или… может, разрешите… заявление, по собственному?..

Белла Ивановна стремительно приблизилась к ней, увлекла к столу, усадила.

— Господи, я совсем седая становлюсь из-за этих продавцов! — с трагическими нотками прошептала она, закуривая сигарету. — Мне же насоветовали, нахвалили тебя… А ты обвешиваешь советского покупателя…

Инка видела, что глаза директора то и дело останавливались на черном трубке телефона. «Сейчас поднимет и позвонит в ОБХСС… Придите, уведите за руку преступницу…»

Белла Ивановна выпустила густое облако дыма, совершенно скрывшее ее смуглое немолодое лицо. Она как бы отгородилась от своей нечестной продавщицы. Потом сквозь дым проявились жгучие, с антрацитовым блеском глаза, устремленные на Инку.

— Я понимаю тех, кто действует масштабно. Они знают: если попался — есть за что… А таких, как ты, Кудрявцева, я отказываюсь понимать. За копейки идут в тюрьму…

Говорила, точно сама с собой рассуждала. Пепел сигареты сорился на бумаги, а она этого не замечала. Время от времени по-прежнему утопала, растворялась в густом дыму, становясь для Инки призрачной и недосягаемой. И все-таки Инка терпеливо выслушивала ее задумчивый, осуждающий монолог и не порывалась уходить. Память возвращала ее к тем далеким дням, когда была она ученицей у опытной продавщицы тети Глаши. Та тоже имела привычку много говорить и поучать. Она тоже осуждала тех, кто делал обвесы и недовесы. «На обвесе, дочка, погореть — господи помилуй не успеешь сказать… Голова дадена продавцу, чтобы соображать. Вот стоят у тебя мешки с сахаром — почаще полы мой в магазине. Сахар — он любит влагу… Или, скажем, селедка поступила, на вид схожа, а цена разная…»

Справлялась Инка о тете Глаше: на семь лет осуждена. Значит, даже хитрость и многолетний стаж не спасли.

— Так ты поняла меня, Кудрявцева?

Инка мало что поняла, занятая воспоминаниями, но на всякий случай кивнула. Белла Ивановна затушила в пепельнице окурок и облегченно откинулась на спинку скрипнувшего стула.

— Очень я рада, что ты поняла. Я знала, что ты поймешь, я это сразу узнала. Другого бы не помиловала… У тебя такое положение, я же тоже человек, я же понимаю… Иди работай, товарищ Кудрявцева. И никаких «спасибо», не люблю сентиментов. Я человек дела, Кудрявцева, мне подай дела свои, и я скажу, кто ты!..

Семь часов за прилавком показались Инке необыкновенно короткими. И только перед закрытием магазина она вспомнила, что обещала хозяйке принести деньги за квартиру. До чего хороша была жизнь минутой раньше… Как быть? Взять из кассы до получки? Пятнадцать рублей — не столь уж большая сумма. А без нее… Но это же касса! Государственная!.. Лучше у брата попросить в долг. Нет, к Николаю она не пойдет!.. У Клавы? Откуда у Клавы лишние деньги? Молодая, а уже тремя мальцами обзавелась. Муж кочегаром в домоуправлении работает — оклад известный… У Игоря? Опять к Игорю? Да, у него можно занять, не откажет… Не откажет… А взамен?..

Инка с лихорадочной быстротой заперла основной и контрольный замки, сдала магазин сторожу.

Домой? Только не домой, не к старухе с ее хваткими, всевидящими глазами. Такие глаза были у свекрови. Все четыре года они преследовали Инку с ненасытной злобой: «Дармоедка! Ентилегенция кудлатая!..»

Инка несколько раз останавливалась на ступеньках, пока взошла на площадку второго этажа. А потом не могла поднять руки к черной кнопке звонка… Что подумает Игорь? Известно, что!..

Может, так и не решилась бы позвонить, но щелкнул вдруг английский замок, и через порог шагнул Игорь в шляпе и сером макинтоше. От неожиданности оба не сразу сообразили, что нужно хотя бы поздороваться. Наконец Игорь несмело взял ее выше локтя.

— Не могу поверить, что это ты…

— Мне нужны пятнадцать рублей, — как через замороженные губы проговорила Инка, — С получки отдам.

Игорь был уязвлен:

— Ты ко мне… только, когда нужда…

Она повернулась идти. На первой ступеньке двусмысленно усмехнулась:

— Как ни странно, ты ко мне тоже только с нуждой…

— Ох и человек же ты, ну и человек!

— Верно: человек.

— Человечина. — Игорь, злясь, искал по карманам ключ. — При себе нет денег, извини… Идем в комнату, там у меня… Пошли!

Он никак не мог попасть ключом в замочную скважину, и это его раздражало. Собственно, раздражало больше то, что Инка наблюдала за его суетливостью и насмешливо и со снисходительным превосходством. Наконец открыл дверь и оглянулся на Инку, прислонившуюся на ступеньках к перилам. Зло бросил:

— Идем, что ли? Я же тебя не в кровать приглашаю!

— Выноси побыстрее деньги и не хами. Раньше ты таким не был.

Он вынес ей деньги. Инка поблагодарила так, словно не он ей, а она ему сделала одолжение. Великодушно предложила:

— Давай на Урал сходим? Я давно ледохода не видела.

— Лед уже прошел.

— Все равно. У меня хорошее настроение…

Игорь дернул плечом: дескать, я в этом убедился!

На улице он остановил такси, и они приехали на высокий речной яр, подковой вжимавшийся в восточную окраину города.

За их спинами догорала заря, а внизу клокотала, пенилась мутная, черная от надвинувшейся тени яра вода. Кое-где на ней уже покачивались, как желтые птенцы, первые звезды. Низкое левобережье, залитое паводком, терялось в сумеречной дымке. Там была Азия. Инке даже показалось, что оттуда дохнуло горьковатым дымком рыбацкого костра. И вспомнилось, как с братом они сажали на той стороне огород, а вечерами сидели у костра, пекли картошку или варили уху, и Николай рассказывал ей всякие истории. В то давнее время еще девчушкой была, а Николай донашивал солдатскую гимнастерку. Ночевали под звездами и яркой, как в сказках Шахерезады, азиатской луной…

Ухнул обвалившийся невдалеке яр. Эхо долго перекатывало могучий, стонущий росплеск воды.

— Не укрепляют берег, — сказал Игорь, беря Инку под руку. — Каждый год яр отнимает у города территорию… Средств нет, что ли?

— Очень может быть. У меня же вот нет! Хорошо, что ты меня сильно любишь и одалживаешь из своих скромных сбережений… Только я считаю, что любовь — это пережиток. Я лично никогда никого не любила.

— По-моему, ты очень многих любила.

— Нет любви. В десятом классе я где-то прочитала: «Все в мире ложь, вся жизнь есть злая шутка. И если все это перевернуть и призраки пустые все откинуть, то остается лишь чувственность одна — любви ничтожный, искаженный снимок…» Разве не так? Ты же помнишь, сколько за мной парней таскалось. И каждый — люблю, обожаю! А в конечном счете… Да вот хотя бы и ты…

— У меня самые серьезные намерения.

Игорь насупился, поправил очки. Вчера незнакомый Игорю парень занес Эдику акт, составленный на Инку. Похохатывая, рассказал, как из кульков тетки-покупательницы ловко «изъял» кусок рафинаду, три конфеты… Получился чистой воды недовес! Продавщица и не пикнули даже, подписала акт…

Над Инкиной головой повисла петля. Когда понадобится, петлю приопустят и захлестнут на шее мертво, безжалостно. Все теперь зависело от Инки, от ее поведения… Игорь не решился вступиться за нее. Конечно, если б Инка вела себя иначе, а то ведь… Держит его на расстоянии. Колкости. Насмешки…

— Когда-то ты мне… — Инка сделала паузу. Сузив глаза, посмотрела на Урал. — Когда-то нравился ты мне. Чуть-чуть. Мне нравились твои мечты… Ты умел мечтать… Сейчас ты не тот. Кажется, что ты не мечтами наполнен, а косточками от бухгалтерских счетов… Я женщина, жизнь меня обидела, но я… Знаешь, я все-таки мечтаю, не сдаюсь. Почему-то мне кажется, что главное еще впереди…

«Да-да, главное еще впереди: дядя Егор, Эдик, скамья подсудимых… — Сам не зная почему, Игорь злорадствовал. — Мечтай, мечтай!..»

А Инка продолжала:

— Я тебя, Игорь, вспоминала. Думала: где он, как его судьба сложилась… Какой ты, оказывается, слабый. Умный, а слабый… Я бы на твоем месте!.. А ты — «выпивон», «чувихи»… Мне нравились твои мечты… Так и будешь всегда, всю жизнь? Не тошно?

Игорь хотел ответить, но Инка довольно резко освободила локоть из его руки и, подавшись вперед, пристально посмотрела вслед рослому человеку в коротком плаще и в белой кепке. Он остановился поодаль, заложив руки в карманы плаща. Видно, о чем-то думал, глядя на широкое могучее течение реки.

— Подожди меня здесь…

Инка направилась к тому, застывшему над кромкой яра. Она не ошиблась — это был он, тот парень, что заступился за нее перед дотошной покупательницей.

— Здравствуйте… Спасибо вам…

Парень повернул голову, скользнул по Инке рассеянным взглядом. Очевидно, он даже не узнал ее, но кивнул:

— Пожалуйста.

Наверное, Инка помешала ему. Парень еще раз кивнул ей и пошел вдоль яра. А она каким-то виноватым, жалким голосом сказала вдогонку:

— У нас завтра копченую воблу будут давать… Вам не надо?

Он остановился, несколько секунд недоумевающе смотрел на Инку, будто что-то припоминая, и неожиданно расхохотался. Смех у него был громкий, искренний. Инке тоже хотелось рассмеяться так же вот легко, непринужденно, однако из самолюбия она свела брови, отвернулась и пошла к нервничавшему Игорю.

— Кто это? — хрипло спросил он.

— Не знаю.

Игорь мрачно следил за удаляющейся высокой фигурой. Он считал, что узнал в нем гостя Эдика, который показывал акт на Инкин обвес. Почему тот оказался здесь? Случайно? Или за ним, Игорем, присматривает по поручению Эдика? Эдик не верит, что с Инкой у него все кончено? Он ведь на самом деле не знался с ней в последнее время. Она сама пришла. Из-за денег. Так и объяснит: из-за денег. А Эдик ухмыльнется и скажет вкрадчиво, слегка в нос: «Сберкнижка у тебя, конечно, на берегу Урала хранится, да?» И Игорь, как нашкодивший песик, подожмет хвост, упадет на спину и поднимет все четыре лапки.

И захотелось вдруг Игорю хоть раз досадить Эдику, а может быть, и совсем уйти из-под его тяжкой опеки. Он смело взял Инку под локоть, почувствовал под сукном пальто тепло ее руки. Инка удивленно взглянула на него. В сумерках глаза ее были еще больше и казались черными, цыганскими.

— Послезавтра в театре идет «Королевский брадобрей» Луначарского. Прощальный спектакль, закрытие сезона. Пойдем? Я буду святым, Инк!

— О!

— Да!

Эдик категорически запрещал ему появляться с Инкой на людях: «Если она погорит — пощупают и ее приятеля. Тебя то есть. Всех нас прощупают!..»

— А Зуева-Сперантова будет играть?

— Заглавную роль.

— Придется сходить. Давно в театре не была. Кажется, последний раз с тобой ходили? Нет, это меня Григорий водил. Перед свадьбой…

С реки тянуло зимним холодом. Инка подняла воротник демисезонного пальто, сунула руки в рукава.

— Пойдем домой. Я озябла.

Всю дорогу молчали. Игорь хмурился, то и дело поправлял очки. Он досадовал на Инку: всегда она что-нибудь некстати скажет. Нужно ей было в его присутствии Григория да свадьбу вспоминать!

Подлаживаясь под ее частый шаг, сказал:

— Встретимся у театра. Ладно?

Он даже себе не хотел признаться, что трусил. А где-то в глубине мозга лежал готовый ответ на вопрос Эдика: мол, я не приводил ее в театр, случайно у входа встретились! И пакостно было на душе от этой двойственности.

— Хочешь, Инк… давай поженимся… по-честному, а? Надоело так вот…

Инка молчала, смотрела под ноги. Игорь считал, что Инка обдумывает ответ. Она, кажется, научилась немного думать. Прежде, бывало, не успеешь сказать, а уж она ответ ляпнет: хоть стой, хоть падай. На первом замужестве обожглась, осторожничает. Говорят же, кто на молоке обожжется, тот и на воду дует.

Возле своей хибарки Инка взялась за холодное кольцо тесовых расшатанных ворот. Постояла. Игорь ждал. В душе он чуточку раскаивался в собственной опрометчивости, но сейчас ни за что не отказался бы от своих слов. Слабое, бесхребетное всегда тянется к более сильному, как серое, невзрачное тянется к яркому, привлекательному. Рядом с Инкой Игорь ощущал себя сильней и значительней.

— Мы, Инк, сразу укатим отсюда! Сожжем, так сказать, мосты к сумеркам прошлого и настоящего. Обменим квартиру и…

Инка верила: он так и поступит, стоит ей лишь пожелать этого. Но Инка любила мечтать и видеть будущее необычайно солнечным, с разноцветной радугой над далью, как в летний день после короткой грозы. А будущее с Игорем представлялось ей теми же сумерками, когда все серо, тускло и расплывчато. Яркой в нем могла быть, наверное, только Игорева коллекция бутылочных наклеек.

Инка приблизила к Игорю лицо — он услышал ее дыхание. Сдерживая волнение, ждал ответа.

— Знаешь, я тебе двадцатого отдам долг. Ты можешь подождать?

Хуже пощечины!

Игорь молча крутнулся на каблуках и, сутулясь, косолапя, пошагал прочь.

Было почти совсем темно, а хозяйка все еще копалась в своем крохотном дворике: оправляла цветочные грядки, поливала их из лейки, что-то ворчала под нос. Тут остро, свежо пахло взрыхленной землей, горечью набухающих почек на кусте сирени.

Инка протянула бабке деньги. Та неторопливо вытерла о фартук руки, выпачканные землей, столь же неспешно полистала трешницы и рублевки.

— Айда в избу, здесь ни шиша не видно.

В избе она включила свет и пересчитала деньги. Хватко глянула на Инку:

— Может, у тебя у самой дыра в горсти? Так я погожу, а?

«То напоминание о сроке платежа, то вдруг великодушничает. Ох, эти ханжи-богомолки!» Инка отказалась: обойдусь, мол.

— Ну, коль ладно. К пасхе да к Первомаю разговеемся: куплю яичек, муки, куличей напекем. Куличи у меня знатные выпекаются, духовка вот как тесто поднимает — чудо просто… Фу, а табачищем от этих денег несет! Чисто их в кисете носили. А еще сказывают: деньги, дескать, не пахнут. Дедушка у меня сроду не курил, а как зайдет к нему какой дымокур — я после него сразу окна-двери настежь…

Инка вышла в сенцы, разожгла там керогаз и поставила на него таз с водой. Надо было выстирать рабочий халат. Белла Ивановна не допускала, чтобы на халатах ее продавцов даже пятнышко было. То ли она сама читала Чехова, то ли от кого слышала, но любила повторять, перефразируя писателя: «В продавце должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли…»