Несносный характер

ГЛАВА XVI

Белла Ивановна курила. В этот день она, похоже, особенно много курила. В пепельнице на ее столе выросла целая горка окурков с багряными следами от крашеных губ. Инка пыталась сосчитать окурки и все сбивалась. Наверное, потому, что Белла Ивановна решительным жестом стряхивала пепел на эту горку и начинала с фразы, которую Инка и Клава слышали сегодня сто раз:

— Кошмарный позор! Такое — в двадцать третьем, лучшем в торге!.. Вы не конфеты подмочили, вы авторитет и репутацию всего коллектива подмочили! Неужели вы не понимаете этого?!

Они понимали, еще как понимали! Клава комкала в руках мокрый платочек и мокро шмыгала носом. От накрашенных ресниц под ее глазами образовались разводы туши. А Инка не могла сосчитать окурки в пепельнице.

— Если вы не внесете завтра эти несчастные двести сорок рублей, то… Вы понимаете, о чем я говорю! Вам уже пора понять, о чем я могу говорить… А тебе, Кудрявцева, вообще нужно задуматься над своим поведением. Оно мне нравится не очень. Эти пикантные прогулки по Уралу…

Отпустила она их лишь в седьмом часу вечера. Точнее — выгнала! На улице было по-летнему жарко. Пахло разогретым асфальтом, выхлопными газами машин. И лишь арыки, наполненные медлительной водой, напоминали об Урале, о заречных прохладных лугах.

— Ну, ты как? — Клава по-детски, прерывисто вздохнула, посмотрела на Инку сырыми покрасневшими глазами.

— Пусть по суду удерживают из зарплаты… Вот только трудовую книжку замарают. Нигде не примут с такой записью…

— А я не знаю, что дома говорить… Володя не советовал мне, он мне так не советовал после декретного снова в магазин идти…

— Мне, конечно, легче: не перед кем ответ держать… До завтра?

— До завтра. Что я теперь Володе скажу?.. Мы с Володей говорили о тебе, ты правильно упрекала… Мы с Володей решили учиться. Я вечером в медучилище, а Володя заочно в техникуме.

Инка не понимала, при чем тут учеба, когда беда на голову свалилась. Но Клава, шмыгая носом и прижимая к нему платочек, развила свою мысль:

— Каждый день в газете объявления печатаются: требуются продавцы, требуются завмаги, требуются ученики продавцов… Думаешь, от хорошей жизни нас не хватает?.. Мы с Володей будем учиться… Только что я скажу Володе теперь? Он так не советовал в магазин идти…

Как же все это было?

Три дня назад их магазин внезапно закрыли на учет. Этого следовало ожидать, но ревизия все-таки была внезапной. А членами комиссии оказались та самая женщина-ревизор, которая жаловалась директору на Инку, и молодой мужчина с розовыми щеками и учтиво приподнятыми уголками губ. Инка и Клава были спокойны, они частенько сами проверяли себя. Все сходилось.

Инка и женщина делали вид, что никогда не встречали друг друга. Мужчина, наоборот, представлялся свойским парнем-рубахой. В складике, за ящиками, он даже попытался ущипнуть Инку, но получил в ответ хорошего тумака. После этого потускнел, у него пропал интерес к ревизии: скорее бы закончилась! А его коллега не торопилась, все проверяла и сверяла, обстоятельно, дотошно.

Продавщицы не заискивали, и все шло своим нормальным чередом.

А в самом конце женщина попросила отодвинуть в складе от стены ящики и вскрыть их. Ящики были с шоколадными конфетами, не пользовавшимися большим спросом. А над ящиками проходила труба водяного отопления, и зимой, когда начинали топить, она подтекала в стыке. Продавцы не заметили этого. Ящики промокли, конфеты раскисли и заплесневели…

Если б они заискивали, если б Инка не оттолкнула розовощекого… Даже если б она не нагрубила когда-то этой женщине — председателю теперешней комиссии…

Сожалеть было бесполезно — акта не перепишешь заново. А в нем: по вине продавщиц таких-то допущена порча такого-то количества конфет на сумму двести сорок рублей. Если б не все это, комиссия, глядишь, нашла бы другую причину, сумела бы списать. Так и предлагал сделать мужчина. А женщина заупрямилась: дескать, они не имеют права покрывать халатность, а о его поведении она поставит в известность администрацию торга. «Ох, уж эти мне дипломированные перестарки!» — выругался они добавил еще что-то, более крепкое, чего Инка с Клавой не расслышали. Они поняли: он намекал на то, что женщина лишь к пятидесяти с трудом одолела торговый техникум и вместе с дипломом получила в торге должность, о которой давно мечтала. Бывший счетовод стала невыносимо ревностным, «въедливым» ревизором. Правда, общего мнения не было: один утверждали что она «испортилась» после получения диплома и важной должности, другие в вину ставили то, что ее оставил муж… Во всяком случае, все продавцы горпищеторга ее недолюбливали и боялись.

Все это Инка перебирала в голове.

Уж оно как не повезет, так не повезет! Надо было быть более предусмотрительной… Впрочем, поздно сожалеть. И бесполезно — только себя растравлять. И откуда Белле известно о прогулке по Уралу? Возможно, Григорий заходил к ней? Ах да, Эдик!

Инка шла в скверик имени Фурманова. Там они условились встретиться — впервые после поездки на теплоходе. Хотя, конечно, не впервые: он несколько раз приходил к магазину и видел на дверях — «учет!»… А она! Каждый вечер по два-три раза звонила ему из автомата. Он поднимет трубку «Алло! Алло!..» А она нажмет на рычаг и улыбается от счастья, как дурочка: значит, дома, значит, никуда не ушел!..

А вчера дождался у магазина. Но она принципиально не смотрела на него: пусть знает ее! Ведь сказала — через неделю. Неделя истекает послезавтра. Наконец снизошла до улыбки:

— Завтра в восемь вечера. В том же месте…

— Что за карантин?

— Завтра в восемь!

Показала ему рукой — всего хорошего! — и вошла в автобус.

Еще вчера эта неделя казалась мучительной только потому, что Инка не могла дождаться ее конца. А вот сейчас она шла к Алексею, а радости не было… Есть же счастливые люди, для которых ее доля — сто двадцать рублей — плевое дело. Счастливчики покупают шикарные машины, ездят в Крым, ходят по ресторанам… А она не может заплатить эти паршивые сто двадцать рублей, чтобы остаться на работе, чтобы имя ее осталось чистым… Вся жизнь — это деньги, деньги! Из-за них экспедитор ворует водку. Из-за них она позвонила в ОБХСС. Из-за них, в конце концов, она ушла из дома свекрови… А не права ли свекровь: «Деньги, милочка, это все». Как дрожали ее пальцы, когда она пересчитывала залапанные тысячами рук трешницы и пятерки, полученные за тех свиней. А какие немые, завороженные глаза были у свекра и у Григория… Брала бы у экспедитора с самого начала, сейчас не пришлось бы…

Деньги, деньги… Сколько чудовищных преступлений творится на земле из-за денег. Из-за них она завтра лишается всего!

Алексей шел навстречу, светлый и возбужденным, как жених, локтем прижимал к груди кулек и помахивал букетом цветов. Вложил его в руки Инке:

— В честь окончания карантина!..

Вероятно, в благополучном исходе ревизии Алексей не сомневался, потому что спросил о нем мимоходом, он был поглощен своим счастьем.

Они сели на скамейку под остриженной, как новобранец, акацией. Алексей открыл кулек с шоколадными конфетами:

— Угощайся, Иннушка…

Ее всю передернуло:

— Убери!

— Что с тобой, Инна?

— Убери сейчас же!..

Инкины губы ломало, подбородок дрожал. Казалось, она вот-вот разревется. Поднялась и, сунув ладони под мышки, пошла по аллейке.

Алексей с досадой завернул конфеты и швырнул их в кусты. Он догнал ее и взял под локоть, ожидая, что она вырвет его. Но Инка не отстранилась, не вырвала локтя. Шла, опустив голову, сосредоточенно смотрела на песчаную дорожку, будто хотела найти что-то сокровенное. На щеках горели пятна.

Он ни о чем не спрашивал. Человеческая душа — это такой инструмент, к которому не всегда и не всякому дозволено касаться. Если Инка сочтет нужным, она сама откроется.

Но Инка не открылась.

— Алеша… Эта неделя… В общем, все правильно, всерьез. Поэтому нам лучше расстаться… Такая, как я, тебе не нужна. Со временем, думаю, все пройдет.

Они были в глухом конце аллеи. Инка говорила спокойно и смотрела в сторону. Алексея обожгла догадка:

— Приезжал муж?

— Да. И все знает. Но не в этом дело… В общем, я тебе позвоню завтра. Ладно? У меня голова болит. Ты уж извини, Алеша.

И она оставила его одного.

«Но не в этом дело. Не в этом дело…» А в чем же? Что ты за человек, Инка?..

Алексей ходил по аллеям до тех пор, пока вспыхнули на чугунных витиеватых столбах матовые шары, а на «пятачке» танцплощадки начал сыгрываться оркестр. Тогда он зашагал к Инкиному магазину.

Два замка на дверях. Оконные витрины, освещенные неоновыми лампами. Какой от них неуютный мертвый свет! А за углом, на стопке кирпичей, сторож зажал меж коленей берданку. И косит, косит недоверчивым оком на белокурого типа, который уж третий раз проходит мимо него.

— Папаша, магазин давно закрыт?

— А тебе на что? — в голосе неприкрытая враждебность.

— Видите ли, у меня здесь сестра работает, — соврал Алексей. — Почему-то домой не пришла.

— Это Инка, что ль? — старик подобрел. — Она самая.

— У них, золотой человек, такая тут катавасия получилась! — он весело мотнул рукой, словно эта «катавасия» несказанно радовала его. — Страшная история, скажу тебе…

От бдительного стража, высиживающего у магазина недостающий трудовой стаж, Алексей узнал почти все. Он поблагодарил его.

— Стал быть, не пришла? — с запоздалым сочувствием спросил тот.

— Не пришла… Но не в том дело. То есть, — Алексей, повторив слова Инки, торопился поправиться, — я хотел сказать, это очень беспокоит меня…

— Знамо, забеспокоишься! Сто двадцать рублей, это по нонешним временам — сумма! Мне, почитай, четыре месяца сидеть вот тут, чтоб схлопотать ее… Это — сумма!..

«Да, это, конечно, сумма, — мысленно повторил Алексей. — Но не в этом дело. Теперь-то уж ясно, что дело не в этом!..»

Он зашел в какую-то незнакомую столовую и попросил стакан сухого вина. Официантка принесла шампанского. Выпил залпом. Во рту и в груди ощутил холодное покалывание, будто наглотался крошеного льду. И казалось, что этот холод передался мозгу: мыслилось плохо, скованно.

Он направился в гостиницу. Номер показался необычайно казенным и захламленным. Из него хотелось бежать, немедленно, сейчас же, а куда — неизвестно. Алексей уселся за стол, заставлял свои мозг работать. Но вместо технических расчетов и формул в голове вертелась одна-единственная цифра «120», а рука рисовала на листах Инкин профиль.

Отшвыривал лист и карандаш, прохаживался по комнате. Наконец достал из пиджака бумажник, пересчитал деньги. Сто сорок пять рублей… А на что самому жить? Э, как говаривал знакомый профессор, господь не выдаст, свинья не съест!..

Алексей знал, что Инка ни за что не возьмет у него денег. Поэтому ровно в девять утра он пришел в контору магазина. Женщине, главному бухгалтеру, сказал, что хочет внести недостачу, обнаруженную ревизией у Кудрявцевой. Та пожала плечами:

— Пожалуйста! — И начала выписывать приходный ордер на сто двадцать рублей. — А вы кто ей будете?

Алексей поколебался мгновение и твердо ответил: «Муж!» Бухгалтер недоверчиво поглядела на него и передала ордер кассиру. С товароведом заговорила о чем-то постороннем. Но когда Алексей, получив квитанцию, вышел, негромко сказала, будто самой себе:

— Денежного прибрала любовника… Тот самый, в апреле приходил к Белле Ивановне выгораживать Кудрявцеву…