Невеста Моцарта

Глава 19. Моцарт

Блядь! Грёбаное дерьмо!

Я думал день был тяжёлым. Но ночь оказалась тяжелее.

Я глаз не сомкнул. Я намотал по пустой квартире столько километров, что если бы просто вышел и пошёл, то к утру как раз оказался бы на пороге Элькиной квартиры.

Туда я и ввалился чуть свет.

— Чёрт побери эту девчонку! Эту глупую строптивую девчонку, — разорялся я, меря шагами Элькину спальню.

Я сто лет не чувствовал себя виноватым. Я тысячу лет не задумывался о том, что могу сделать кому-то больно. Миллион лет никто не смотрел на меня так, словно она поверила мне, а я её предал.

А она смотрела. И ей было больно.

Эта боль, что плескалась в её небесно-голубых глазах. Этот молчаливый укор вывернул меня наизнанку. Я места себе не находил.

— Серёж, сядь! — приказала Элька.

Не глядя на меня, она раскладывала на одеяле карты.

— Не могу, — метался я по комнате, изливая ей душу. И не было ничего глупее, чем признаваться одной своей бабе в связи с другой, но это же Целестина. У нас не было запретных тем. Да я бы и не смог от неё ничего утаить. — Нет, я, конечно, найду другую…

— Сядь! — постучала она по кровати рядом с собой, руша стройные ряды пасьянса и собирая карты в колоду. — Скажу тебе кое-что.

— О чём? — устало опустился я на кровать и подогнул ногу.

— О том, что ты меня не слышишь. Мы оба знаем, что никого ты не найдёшь. И даже не будешь искать. И не потому, что не сможешь или поставил на кон слишком много, а потому, что не хочешь. Ты её недооценил. Заигрался, упрямо не замечая очевидного…

— Может, лучше сексом займёмся? — цинично перебил я. — Всё будет полезнее твоих нравоучений.

Да замечаю я, Эля! Блядь, меня бы сейчас так не корёжило, если бы я не замечал, что нравлюсь ей. Нравлюсь искренне, по-настоящему. И до усрачки боюсь, что чувствую то же самое. Что она всё же меня зацепила, как бы я ни убеждал себя в обратном. Только в задницу это!

— Не будет у нас больше секса, господин Емельянов.

— Не понял, — удивился я. — Ты же сказала…

— Я ошиблась, — отложила она таро. — Я разговаривала с ней, Серёж.

— Когда?

— Это не важно. Важно, что я ошиблась: она лучше, чем я думала. И ты ошибся, когда думал, что она лишь зерно, ткни его в землю и оно даст всходы, или оставь в стеклянной банке и ничего не произойдёт. Это не так. Она даже не ещё один спутник на орбите твоей планеты, Моцарт. Она — солнце. Она…

— Эля! — взмолился я. — Прекрати!

— Хорошо, — легко согласилась она. — Скажи, кому ещё выстрелили в живот, кроме твоей жены? Женщине.

— Беременной? — потряс я головой, огорошенный её неожиданным вопросом.

— Не обязательно.

— Может, Марго? — пожал я плечами после раздумий. — Жене Луки выстрелили в живот. Но это было так давно. Говорили, она получила шальную пулю. Покушались на него, а у неё то ли шарфик с шеи сорвало, то ли шляпку с головы, она дёрнулась за ней и оказалась на линии огня.

— В парке? Это было в парке?

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Я тогда ещё не родился.

— Съезди к ней.

— Зачем?

— Не знаю, на ужин. Просто съезди и всё.

— И всё? Это твой ответ? — подскочил я. — Я тебе целый час изливаю душу. А ты советуешь мне съездить к выжившей из ума карге? С Женькой мне что делать?

— Не спи с её сестрой, что, — пожала она плечами.

— Вот спасибо за совет! — психанул я и пошёл к выходу.

А чего ещё я ждал от этой гадалки, что вечно себе на уме?

— Пожалуйста! Стой, Емельянов! — крикнула она мне в след. — Проктолога бывшему генералу не ищи.

— Почему? — остановился я у входной двери.

— Старый пердун умер.

Она всё же заставила меня вернуться.

— А ты откуда знаешь?

— Я Моцарт. Я знаю всё, — закатила она глаза, изображая меня.

— Эля, я не шучу. Если ты и сюда вмешалась…

Я и так был зол: всё летело к чертям. А на генерала у меня тоже были планы. Неужели и они рухнули?

— Я не вмешивалась.

Элька взяла пульт и включила телевизор.

«… скончался на семьдесят третьем году жизни от сердечного приступа… Генерал-полковник в отставке, депутат Госдумы…» — сообщил диктор новостей.

Экран потух.

— Я ответила на твой вопрос? — повернулась Целестина.

Но я только заскрипел зубами. И хлопнул дверью ей в ответ.

— Чёрт побери! — швырнул я в стену каким-то толстенным отчётом, что лежал на столе в куче других бумаг.

— Шеф, мне может позже зайти? — замер на пороге Руслан.

— И я, наверно, тоже не вовремя, — ткнулся ему в спину Шило.

— Заходите оба, — обогнув стол, я упал в кресло. — Ты первый, — показал на Руслана.

Он положил на стол папку.

— Я обработал данные, что вы просили. За тот день, когда на столе появился конверт. За месяц до него. И за все дни после.

— И? — впился я зубами в большой палец, словно в подушечке была заноза и я старался её достать.

— За вами следит прокуратура.

— Эка невидаль, — хмыкнул я. — Прокуратура у меня на хвосте не первый год.

— Шеф, — покачал головой Руслан. — В этот раз не так, — он постучал по папочке. — Посмотрите потом сами. Там всё, с фотографиями, именами, — он встал. — Вы знаете где меня найти, если будут вопросы.

Я кивнул. И, когда за ним закрылась дверь, повернулся к Андрею.

— А у тебя что?

— Как ни странно тоже прокуратура.

Из своей папочки он извлёк исписанный лист. И глаза мои поползли на лоб.

— Серьёзно? Заявление об изнасиловании? В прокуратуру?! А эта Иванна смотрю не промах. Видимо, сильно обиделась на Артурчика из-за аварии и потрёпанной шкурки. Решила баблишком разжиться? Кстати, разве она не должна уже быть в Лондоне?

— Должна, — кивнул Андрей. — Но то ли и правда разозлилась, что из-за аварии потеряла выгодный контракт: она всё же зарабатывает лицом и телом, а она руку сломала. То ли кто-то помог ей разозлиться. К слову, в Бентли к нему на моих глазах она садилась не под конвоем. Сама запрыгнула, легко и непринуждённо.

Я отгрыз кусок ногтя и сплюнул в сторону. Прокуратура, говоришь… Хм…

— Вижу, хочешь добавить что-то ещё, — кивнул я Андрею, отодвигая копию заявления, что написала Абрамова.

— Это про Антония. Мы тут в гости к его матери заехали. Поговорили.

— Похвалили парнишку?

Он хмыкнул. Да, знаю, знаю, что можно не спрашивать. Что умеют они выбрать правильную интонацию и подход.

— И нашли вот это, — выложил он ещё один лист передо мной.

Далее последовал короткий рассказ, после которого я встал, достал из сейфа Беретту, проверил магазин, передёрнул затвор, сняв с предохранителя. И по хер, что был в трениках, засунул её за спину.

— Тащите-ка его сюда, — положил я в карман ёбаную фотографию и захлопнул сейф. — Вежливо. Скажите на дело пойдём, нас ждут.

— Да, шеф, — понимающе кивнул Андрей.

— И следите за Абрамовой! Ну и за господином Лёвиным-младшим, конечно.

Он снова кивнул.

А спустя пару минут на пороге кабинета нарисовался Антоний.

— Вызывали, шеф? — протиснулся в дверь Антон. Неуверенно. Прижав уши. Как нагадивший в тапки хозяина кот.

— Угу, — кивнул я, разглядывая его молча. И так же молча кивнул на выход.

Мы прошли половину коридора, пока я думал над тем, что уже про него знаю. Пытаясь из тех крупиц информации, что собрали мои люди, сложить полную картинку. И задал свой вопрос, когда повернули:

— Антон, случайно не помнишь, когда ты был маленький, к вам приезжала женщина. С подарками, игрушками, книгами для тебя. Как её звали?

Я прищурился, словно его ответ мог меня ослепить, но шага не замедлил.

— Маргарита? — удивился он. — Конечно, помню. Не таким я уж был и маленьким, мне было лет семь. Её зовут Марго.

— И ты знаешь, кто она? — резко остановился я.

— Конечно, — ответил он уверенно. — Подруга моего отца.

Подруга… отца?! Щурясь, я ждал всего лишь вспышки, но меня словно прихлопнули бетонным блоком. Я медленно-медленно развернулся, чтобы посмотреть на него. Нет, ощупать взглядом это лицо, словно вижу его первый раз. Заглянуть в глаза. И лучше бы мне своим глазам не поверить.

— Такая высокая, худая, рыжая? Нос с горбинкой? Карие глаза? — описал я жену Луки, не веря своим ушам. Их соседи описали её так. Его мать описала её так. Только все говорили про благотворительную организацию, которую она представляла, а пацан сказал, что она…

— Уверен?

— Я же не идиот, — усмехнулся он. — Она и деньги нам присылала, и подарки на мои дни рождения. Да мы до сих пор общаемся: она вроде как следит за моими успехами. Это она подсказала мне обратиться в ваш Фонд. В детстве, конечно, я мало что понимал. Догадался, когда уже подрос, что ни с какой она ни с благотворительной организации и не с вашего Фонда, а просто хотела выяснить правда ли я его сын.

Да, Марго никогда не работала ни на меня, ни на Фонд. А после смерти Луки ушла чуть ли не в монастырь, открыла за городом питомник и, если с кем и общалась, то только со своими собаками. Но у того, что она вдруг взялась опекать незнакомого парнишку, могла быть только одна причина. Личная. Антон был прав. Но эта?!

Я не мог поверить. Он сын Луки? Это ботаник, твою мать, родной сын Луки?!

У его матери в серванте стоял фотоаппарат Глюка, подаренный Антону Марго. Его мне только что показал Шило, и я узнал белый корпус, едва увидел. Крысёныш подложил мне фотографию убитого Луки, сделанного этой камерой. И сейчас так спокойно говорит, что Марго подруга его отца, что я не понимал: он знает, что Лука и есть его отец? Или рыжая карга так запудрила ему мозги, что он думает: Лука — это Лука, а его отец кто-то другой?

А когда чего-то не понимаешь, нет ничего лучше прямых вопросов.

— Ты знаешь кто твой отец, Антон? — пошёл я дальше, и он поторопился за мной.

— Я знаю, что он был плохим человеком и этого мне достаточно. Он говорил, что любит маму, хоть и приезжал нечасто, — звучал его голос бодро и честно, как у пионера. — Но, когда она написала ему, что беременна, ответил, чтобы она от меня избавилась, дети ему не нужны. И больше его не видела.

— И ты ничего не хотел о нём знать? — обернулся я, чтобы снова на него посмотреть.

Сын Луки?! Да твою же мать!

— Я бы хотел сказать, что не хотел: раз я ему был не нужен, он мне тоже не нужен, — тяжело вздохнул он. — Но я был маленьким и нуждался в отце, а мама категорически запретила мне про него спрашивать, сказала, что он умер. Поэтому пока я рос, сам придумывал про него разные небылицы. Особенно когда узнал от Марго, что он был уголовным авторитетом, — он неожиданно покраснел, смутился, одёрнул свитер и только потом снова поднял на меня глаза. — Я не хотел верить, что его действительно убили.

Какой упрямый мальчик, усмехнулся я про себя, хоть ни черта и не понял какого хера этот крысёныш краснеет и мнётся как девица.

— А мы куда? — теперь остановился он, когда, вместо того, чтобы пересечь вестибюль первого этажа, я пошёл дальше вниз.

— Туда, — махнул я ему рукой, приглашая за собой в подвальный этаж.

И охранника, что там стоял, тоже пригласил.

— А мы разве не на дело? Наш же ждут, — робко оглянулся Антон на выход.

— Подождут, — не останавливаясь, сбежал я по лестнице.

Парнишка напрягся, но всё же пошёл следом.

И побледнел, когда я открыл перед ним бронированную звуконепроницаемую дверь, а у охранника из кобуры вынул служебный ИЖ-71.

— Заходи, — махнул я стволом, приглашая Антона внутрь, и запер за ним дверь.

Нет ничего лучше прямых вопросов, когда прямо в лоб тебе смотрит ствол.

Парень чуть в обморок не упал, увидев перевёрнутые стулья, кольца верёвок и бурые пятна на бетонном полу. Для чего предназначалось это помещение с цепями, подвешенными к потолку, и пуленепробиваемыми матами, расставленными вдоль стен, не вызывало лишних вопросов. Оно выглядело как пыточная. Но я знал, как оно используется ещё.

— Антон, Антон… как там тебя по отчеству? Андреевич?

— Мама дала мне отчество в честь дедушки, — удивил Антоша своей способностью до сих пор говорить.

— Знакомо, — усмехнулся я и дёрнул большой рубильник на стене. В дальнем конце стылого и длинного помещения загорелся свет. — Моя мать сделала то же самое: дала отчество деда. Не хотела иметь ничего общего с моим отцом.

Я пригласил парня пойти за собой. И краем глаза видел, как нервно он сглотнул, как заблестел его лоб, покрывшись испариной. Думаю, единственным его желанием сейчас было не обоссаться со страху, но ноги он всё же переставлял.

— А вы о своём отце что-нибудь знали? — пытался поддержать разговор глупый, но смелый мальчик.

— Нет, но зато я много знал о человеке, который был мне вместо отца. Его звали Лука.

Глядя на парня исподлобья, я проверил магазин ИЖа, передёрнул затвор.

Изверги производители переделали пистолет Макарова под слабый патрон, чтобы дульная энергия в соответствии с «Законом об оружии» на превышала трёхсот джоулей. Он стал хилее табельного, получил звание служебного и маркировку ИЖ.

А вот парнишка хоть и выглядел хилым, не дрогнул. Правда, услышав имя Луки, судорожно глотнул воздух. И остановился как приговорённый, не сводя глаз с оружия.

— Знаешь, чего больше всего на свете боялся Лука? — спросил я. Он отрицательно покачал головой, наверное, мысленно прощаясь с жизнью. — Удара в спину. Не врагов, Антон. А друзей, что предают. Это первое чему он меня научил. Если бьёшь — бей в лицо, а не в пах. Если стреляешь — стреляй в грудь, а не в затылок. Если поднял оружие — не раздумывай.

Я подал ему пистолет рукоятью вперёд.

— Я… — он попятился. — Я… не умею.

— Так я затем тебя и привёл. Учись! Как ты собрался со мной на дело, не умея стрелять? Мало ли что может случиться. Вон там видишь у стены, — показал я, когда он покачнулся, потому что колени у него подогнулись.

Того, что останется жив, он, наверно, уже и не ждал. И если бы так не трясся за свою шкуру, то давно бы заметил, что у стены висят бумажные мишени.

— Это тир, дружок. Наш учебный стрелковый тир. Бери, — снова протянул я пистолет. — И жми на курок.

И он взял.

Руки его ходили ходуном. По вискам тёк пот. Но, честно говоря, выбора у него не было. Только стрелять.

От первого выстрела, что оглушил нас обоих, его отбросило отдачей как девчонку. Но уже следующий, слушая мои инструкции, он сделал увереннее. Третью пулю выпустил случайно и чуть не отстрелил себе ногу. На четвёртом — правильно поставил тело и даже попал в мишень. Правда не в ту, что целился, а в соседнюю. Разнервничался и пятый снова ушёл мимо. Но к шестому собрался, и тот лёг «в молоко». Седьмой — тоже, но кучно, рядом с шестым.

«Остался один выстрел», — внутренне собрался я.

Беретта за спиной удобно легла в руку.

Остался один шанс у парнишки: выпустить пулю в меня или в мишень.

Если он хочет отомстить за отца, другого шанса у него не будет.

Он поднял оружие.

Посмотрел на меня.

— Поднял — стреляй! — приказал я.

И он нажал на спусковой крючок.

— Я попал, попал! — радовался Антон так искренне, что на глазах выступили слёзы. — А можно мне её взять? — показал он пальцем на приехавшую мишень с дыркой ровно по центру.

— Да забирай, — усмехнулся я. — А знаешь, какое правило есть у меня? Никогда не стрелять в безоружных людей.

Я выразительно посмотрел на пистолет в его руке и достал из-за пояса Беретту.

— Ну а теперь рассказывай.

— Ш-што рассказывать? — уставился он на хромированный ствол старушки Берты.

— Зачем вы с Женькой ездили в парк?

Поиграем в ревнивого жениха. Или, мать его, я правда ревную? Так просто во мне вдруг поднялся гнев, когда я вспомнил как они смеялись в вертолёте и как она смотрела.

На него. А потом на меня.

— В п-парк? — заикался Гандоша, боясь пошевелиться, только машинально сжал ИЖ в опущенной руке до побелевших костяшек. — Евгения Игоревна хотела увидеть место события, что произошло там много лет назад.

— Какого события?

— Перестрелки, — парень сглотнул. — Бандитской разборки. Целестина встречалась с ней и вызвала какое-то видение с того места.

— Видение? И Женька ради него попёрлась среди ночи в парк? — скривился я.

Прибить мало эту Эльку. Чёрт её знает, чего она наговорила. Девчонке только её пророчеств не хватало! Я так стиснул зубы, аж челюсть свело.

— Нет, не ради предсказания. Ради вас. Сказала, что это важно. Если она вспомнит больше, у вас будет какая-то важная информация.

— И как? Вспомнила? — усмехнулся я.

Тебе Антоний прогиб не засчитан. То, что вы поехали якобы ради меня, ничего не меняет. Это девочкам можно дурить, нам — нельзя. Мы за них в ответе.

— Я… я не знаю, — промямлил он.

— Да неужели? Стоял рядом и ничего не видел, не слышал, кроме того, что это была бандитская разборка, и что там ещё? — прокрутил я в руке верную старушку Берту, и она жёстко и точно легла в ладонь.

— П-перестрелка.

У-у-у. Я покачал головой. Эка парнишку штормит от страха-то. Но уроки усваивает быстро: свой пистолет не бросил, но и на меня не поднял.

— О чём ещё вы говорили с Евгенией Игоревной? — я подышал на ствол Беретты, протёр его рукавом и, не услышав ответа, поднял глаза. — Я задал вопрос.

— Простите, шеф. Но я не могу об этом говорить, — удивил он меня ещё больше.

— Не понял, — хмыкнул я. — Ты отказываешься отвечать?

— Нет, шеф. Всё что угодно, если это касается меня. Но если девушка делится сокровенным…

— А она делилась с тобой сокровенным? — Я зло скрипнул зубами. Каков рыцарь! — С чего бы?

— Ей больше не с кем. И, простите, но я скорее умру, чем выдам её секрет.

— Ну что ж. Тебе не кажется, что у тебя есть такая возможность? Прямо сейчас.

— Шеф, я… — попятился он, хотя дуло Беретты по-прежнему смотрело в пол, а не на него. — Вы можете меня убить, но я всё равно не скажу. Не могу.

— То есть увезти мою невесту чёрт знает куда ты можешь? Провести с ней несколько часов наедине — можешь! Врать мне в глаза — без проблем! А сказать правду — кишка тонка?

— Шеф, это… неправильно.

— Чего? — скривился я. — Скажи ещё: неблагородно. Или, может, думал, я вызову тебя на дуэль? Сразимся за честь дамы?

— Я… я бы не посмел.

— Нет, ты как раз посмел. И ты знал, что я такого не прощаю. И всё же сделал. Зачем?

— У меня не было никаких задних мыслей, клянусь! Она была расстроена. Плакала. Ей было очень одиноко и плохо. И лучше бы на моём месте оказались вы. Она точно хотела, чтобы это были вы, но рядом был только я, — она даже перестал дрожать и выпрямился, глядя мне в лицо.

Я глубоко вздохнул, не сводя с него глаз.

И протянул лист с фотографией.

— А чего ты хотел, когда оставил это дерьмо на моём столе?

Он побледнел, но не сказать, чтобы смертельно. Словно этого разговора он ждал. Сглотнул.

— Как вы узнали, что это я?

— Блядь! — хмыкнул я, бросая лист.

— Да, да, я знаю, что вы Моцарт и этим всё сказано. Но как?

— Здесь я задаю вопросы, — смерил я его ледяным взглядом. — И я спросил какого хера?

Он набрал в грудь воздух и резко выдохнул. Обречённо, но не испуганно. Как пловец перед прыжком с вышки, которого не избежать:

— Хотел проявить себя. Показать, что могу больше.

— Что?!

Он нервно сглотнул, понимая, как жалко звучит, но всё же ответил:

— Хотел доказать вам, что у меня тоже талант. Криминальный.

Я коротко хмыкнул, переваривая его слова, а потом заржал. Заржал в голос.

Святое дерьмо! Я думал он засланный казачок. Крысёныш. Видел что угодно: предупреждение лично мне, попытку внести раскол в ряды моих людей, желание посеять напряжение, недоверие и смуту, стремление вывести из игры Патефона, даже личные мотивы — месть за смерть отца, а он…

Блядь! Грёбаный детский сад!

— Антон, — всё ещё давясь со смеха, я засунул Беретту за пояс и вытер выступившие слёзы. Он смеялся вместе со мной. — Я не мастер читать нравоучения. И понятия не имею как вести себя с детьми. Но, будь добр, больше так не делай. Не трать наши ресурсы на то, чтобы заниматься этим сраньём.

— Я уже понял, — тоже вытер он слёзы, прекращая смеяться, а потом снова скривился, словно давясь приступом смеха, но вместо этого зарыдал. Сел на пол, положив рядом ИЖ, и зарыдал. Отчаянно. Искренне.

Дерьмо. Я выдохнул, глядя, как он давится слезами, но не двинулся с места.

— Я думал, что это вы, — всхлипнул он. — Вы мой отец.

Чего? Мои глаза поползли на лоб. И лёгкий холодок пробежал по спине, заставив всматриваться в его лицо снова. Нет, теоретически я, конечно, мог. Мне было восемнадцать. Его мать не намного старше меня и до сих пор довольно привлекательная женщина. И я мог её даже не запомнить, чего уж. И он мог бы… я скользил глазами по русым волосам, широким, но ещё худым плечам (в двадцать два я тоже был худым). Высокий. Серые глаза. Блядь! Но нет. Нет, нет, нет.

Нет! Провалиться мне на этом месте!

Так вот что его смутило, когда он рассказывал об отце. Вот почему краснел.

— Это не я, — сказал я сухо.

— Знаю, — шмыгал он носом, вытирая рукой слёзы. — Я проплакал три дня, когда узнал, что мой отец правда давно умер. Не над тем, что его пришили. Над тем — что я не ваш сын.

— Не могу сказать, что мне жаль, — подал я ему руку, помогая встать. Скривился, когда почувствовал, что она мокрая, и брезгливо вытер ладонь о его пуловер. — Что именно ты хотел мне сказать, когда подкинул эту фотографию, криминальный гений?

— Я знаю, что это не вы убили Луку, — нагнулся он, поднял ИЖ и брошенный лист.

— Эка невидаль. Не поверишь, но я тоже это знаю.

— Нет, вы не поняли, — протянул он мне и то, и другое. — Я знаю это точно. Потому что знаю кто убил Вадима Лукьянова.