Невеста Моцарта

Глава 27. Моцарт

Она всё же застала меня врасплох.

Опрокинула оборону. Пробила брешь в защите.

И положила на обе лопатки. В прямом смысле.

Нет, не в доме её родителей, конечно. Хотя толкнуть эту настырную девчонку в её же комнату и отодрать засранку на кровати, где она наверняка мечтала о большой и чистой любви — был тот ещё соблазн.

Я чувствовал, как дыру в спине прожигал взгляд её сестры. Но мне было глубоко всё равно, что думает Александра Барановская, особенно после сцены ревности, что она мне чуть не закатила при собственном муже. В этот момент я мог думать только о том, как справится с чёртовой эрекцией. Этой козявке ведь невдомёк какой каменный обелиск она воздвигла в моих штанах и что я буду с ним делать. И я воздал хвалу небесам, что был в плотных джинсах, а не в любимых трениках. Треники ну просто не оставили бы ей шансов, открыв этому миру во всей красе, что я хочу эту девчонку до синевы в яйцах.

Джинсы меня спасли.

А эта дереза, довольная своей победой, на этом не остановилась.

Отрезала кусок торта, положила Барановскому на тарелку и села напротив, преданно заглядывая в глаза.

— Скажите, Михаил, это же вы занимались папиной политической карьерой?

— Да, солнышко, — улыбнулся он. — Но тебе ещё рано в депутаты.

— А если я захочу? — явно понравилась ей эта мысль.

— Если к двадцати одному году не передумаешь и накопишь достаточно денег, — благодушно засовывая в рот кусок Наполеона щурился в лучах её восторженно-заинтересованного взгляда Барановский. — Я к твоим услугам.

— Спасибо! — Женька чмокнула его в щёку. Я бы ещё добавил: ловлю на слове. Но это пока не случай Солнышка: так далеко думать наперёд. Она это и хотела услышать, и, довольная ответом, побежала собираться как ни в чём не бывало. И, кажется, я догадывался, почему.

Я ждал разговора всю дорогу. Я задницей чувствовала к чему были эти вопросы. Хотя нет, зачем мне этот барометр пониже спины, если я и так знал, что рано или поздно она догадается: не ради политической карьеры она у меня в заложницах. Впрочем, когда я говорил про власть, далеко не законодательную имел в виду. Узкий круг влиятельных людей, куда вхожа она и её семья — это не только политики. Я и сам хотел ей рассказать.

Но она что-то напевала всю дорогу себе под нос. А потом попросила заехать на набережную.

— Нет. Стой! — вдруг выкрикнула она, показывав в окно.

Я рефлекторно вдавил педаль тормоза в пол так, что застучала антиблокировочная система.

— Прости, прости, — прикусила губу на мой гневный выдох. — Купи мне шампанского. Пожалуйста! Там магазин.

— Может, потерпишь до дома? — включил я аварийку прямо посреди дороги, где джип встал колом.

— Мне надо сейчас, — сложила она бровки домиком.

— Хорошо, — я выдохнул и отстегнулся.

— Бринн тоже ругался, когда я так сказала, — крикнула она вслед, что, видимо, должно было меня успокоить, что не один я такой остолоп и настолько прямолинеен: дают — беру, бьют — бегу, кричат «стой!» — стою.

Я хмыкнул. Бринн! Спору нет, имя всё же парня простило. А Бринн… Бринн звучало гордо, ладно: интересно. Правда в тот момент мне меньше всего хотелось думать про Бринна, Антон он или не Антон. И ещё меньше я думал о нём, когда, врубив в телефоне какую-то песню про океан, Женька забралась на парапет набережной.

Разъярённая река пенилась и хлестала волнами в гранит. А она танцевала на блестящем от брызг ограждении, отхлёбывая из горла шампанское и подпевала, перекрикивая ветер.

«Детка, если ты решила свести меня с ума, то это лишнее. У меня и так от тебя сносит крышу», — стоял я рядом, натянув капюшон и подняв воротник пиджака от холода, с таким равнодушным видом, словно мне было всё равно, даже если она сиганёт вниз, хладнокровно прикидывая температуру воды и не расстегнуть ли заранее туфли.

Правда выдержал только до второго куплета.

— Ты решила самоубиться? — обнял я её за ноги и, наконец, с облегчением выдохнул.

— Нет. Но мне так хорошо, что, знаешь, в такой день не жалко и умереть, — уперев колени мне в грудь, она расставила руки в стороны и запрокинула голову, когда я закружил её на месте. — А-А-А! Мир! Я люблю тебя! Ты лучши-и-ий! Моц-а-а-арт!

В квартиру я её тоже занёс. И думал, что на этом наша аэробика с водными процедурами закончится. Она хлебнёт ещё шампанского и завалится спать, но не тут-то было.

И, когда она вышла из ванной в пижаме, ещё ничто не предвещало беды.

Но когда вместо того, чтобы лечь рядом, отставила на тумбочку ноут, в который я пялился, и, оседлав, прижала своей маленькой аппетитной задницей к кровати, — уже да.

— Я прощаю тебя за шашни с моей сестрой, но ты приговариваешься к сексу со мной, — вынесла она вердикт и сняла через голову верх пижамы.

О, чёрт!

Я поспешно закрыл глаза. Но вид её кругленьких грудок, похожих на спелые яблочки, с прелестными розовыми сосочками, тугими, аккуратными, стоящими торчком, словно выжгли у меня на сетчатке.

— Детка, — покачал я головой. Собрав в кулак всю свою волю, открыл глаза. — Нет.

— Да, — сместилась она на бугор в моих штанах.

Боже, храни толстые одеяла! Если бы не оно, у неё не было бы шансов. И хорошо, что я лежал в домашних брюках, а не в одних трусах.

— Что ты делаешь, Жень? — спросил я серьёзно.

— А на что похоже?

— Похоже на то, что я сейчас запру тебя в твоей комнате и ты будешь сидеть там, пока не протрезвеешь или не одумаешься.

— Ты меня не хочешь?

О, боги! У неё было такое выражение лица, словно она сейчас расплачется.

— Вот то, на чём ты сидишь, разве не отвечает на твой вопрос?

— Тогда сделай это.

— Нет! — я резко сел, заставив её подпрыгнуть. Придерживая рукой, чтобы не свалилась, поднял с пола брошенную пижаму.

— Серёж, давай двигаться вперёд в наших отношениях. Хоть немного. Хоть по чуть-чуть, но вперёд, — умоляюще посмотрела она.

— Давай я тебе кое-что объясню, — разворачивал я тряпку, стараясь смотреть только на забавных мишек на голубой ткани, а не на тонкие сахарные косточки её ключиц, венку, что билась в яремной ямке, персиковый оттенок её матовой кожи и вогнутый желобок, что шёл по животу до резинки штанишек. И боролся с обуревающими меня видениями того, что бы я со всем этим сейчас сделал. — Понимаешь, в сексе не бывает такого, что сегодня я тебя поцелую, завтра потискаю левую грудь, послезавтра правую, потом чмокну в пупок, а ещё через день слегка оближу твою писечку, — не особо церемонился я в выражениях, пытаясь её смутить и заставить остановиться. — Не получается, что сначала я поласкаю тебя пальцем и заставлю кончить, а когда-нибудь потом войду на полшишечки, и, если тебе не понравится, сразу выйду. И так мы будем понемногу двигаться вперёд. Нет, детка, — натянул я её чёртову рубаху и, наконец, прикрыл наготу, от которой у меня так свело в паху, что я еле дышал. — Я возьму тебя сразу всю.

— Пусть, — вскинула она подбородок, преданно заглядывая в глаза. — Возьми всю.

Провела ладонями по моим обнажённым плечам, вверх по шее, обвела пальцем губы, сводя меня с ума. Остановись, Женька! Остановись, умолял я. Но её руки пошли дальше гулять по моему телу. Скользнули по груди, задевая соски. Погладили живот, пересчитали кубики пресса.

Я покачал головой и поймал её руку.

— Нет.

— Я хочу тебя.

— Это мои слова, — улыбнулся я. — Ты же не знаешь, чего просишь. Рассказать?

— Расскажи, — кокетливо дёрнула она плечиком.

— Хорошо, — я уверенно кивнул. — Будет жёстко и больно. Будет кровь. Будет нестерпимое желание заставить меня прекратить, но я не сделаю этого даже для тебя, детка, — коснулся я пальцами упругого сосочка, проступающего сквозь ткань и легонько сжал. Она приоткрыла рот, задержав дыхание. Проклятье! Я был близок к тому, чтобы сделать всё то, что говорил. — Я буду входить в тебя глубже и глубже, каждым толчком принося страдания, заставляя извиваться, бороться со мной, ненавидеть. Ты захочешь избавиться от предмета внутри тебя, на который сейчас так легкомысленно забралась, настолько сильно, что станешь уговаривать меня прекратить, умолять, плакать. Но даже тогда я не остановлюсь. Даже если тебе будет очень больно, я выебу тебя всё равно, детка. Потому что мне уже будет безразлично что ты говоришь, я сделаю столько раздирающих тебя движений, сколько нужно, пока мой хер, наконец, не выстрелит спермой поближе к твоим яичникам, чтобы дать этому миру шанс на продолжение, как было заложено природой. И только тогда блаженный спазм подарит нам обоим облегчение. Вот так это выглядит на самом деле — первый секс. Без розовых соплей, радуг и единорогов. Ты готова?

— Да, — уверено кивнула она. — Теперь я хочу тебя даже больше. Выеби меня, пожалуйста.

Чёртова девчонка! Чёртова бесстрашная девчонка!

— Нет, — подхватил я её под ягодицы и вместе с ней встал.

Ногой толкнул дверь в ванную. Вытащил из ящичка ключ, открыл вторую дверь. Откинул покрывало и положил засранку на её прежнюю кровать.

— Я предупредил.

— Ну почему? — захныкала она.

Господи, малыш, ну что тебе сказать? Как объяснить, сладкая моя, что я же тебя больше не отпущу, если попробую. Честное слово, сначала я даже не думал о тебе как о женщине, не собирался и притрагиваться. Но потом что-то пошло не так. Потом ты вернулась, и, тихо шурша шифером, у меня потекла крыша.

И меня уже не спасти. Но у тебя ещё есть время, есть шанс подумать и отказаться. Ещё есть. Потому что потом, я точно знаю, у меня на пол шишечки не получится. Потом ты будешь одна, моя и только моя. Ты не сможешь ходить, ты охрипнешь орать, ты будешь умолять меня не останавливаться или, наоборот, наконец остановиться, но я не буду тебя слушать. Я не отдам тебя никому. Не передумаю. Не отпущу. Не позволю. Потому что я долбанный однолюб, а не бабник. Грёбаный влюблённый мужик, готовый на всё ради тебя. И сраный собственник, способный убить за свою женщину не дрогнув. Но я буду сопротивляться сколько могу этому желанию и дам тебе выбор пока есть шанс, что я всё же залатаю чёртову крышу и не дам себе забыть, что тебе восемнадцать, а мне уже сорок.

— Потому что ты пожалеешь об этом, когда протрезвеешь, — ответил я, подавив вздох. — А ты пьяна.

— Ну и что? — она села и обвила мою шею руками. — Не любишь пьяных баб?

Я неопределённо пожал плечами. Не настолько, чтобы меня остановил глоток шампанского. Но воспользоваться этим я бы себе ни при каких условиях не позволил.

— Ты кажешься себе смелой, но на самом деле готова навредить сама себе, лишь бы доказать, что ты лучше. Это всего лишь ревность, детка. Но тебе ничего никому не надо доказывать, — отцепил я непослушную вредину от себя, как плющ от стены, и убрал её руки под одеяло.

— Ты думаешь это из-за неё? — сверлила она меня глазами. — Думаешь из-за Сашки, да?

— Уверен. Спокойной ночи!

Я чмокнул бархатную щёчку, преодолел спасительные метры до ванной и закрыл дверь.

— Сергей! — Женька кинулась следом, едва я вышел. Подёргала ручку. Забарабанила кулаками. — Чёрт побери! Моцарт! Открой сейчас же!

— Утром поговорим! — крикнул я.

— Нет, поговори со мной сейчас!

Сейчас мне пиздец как нужен ледяной душ, а не разговоры. Если я срочно не избавлюсь от невыносимого напряжения в яйцах, завтра не смогу ходить.

Только кого беспокоило что надо мне: на тумбочке зазвонил телефон. И Женька услышала.

— Ну беги, беги к ней! Беги! Это же Сашка, — не спрашивала она, обвиняла.

Дьявол! Я стукнулся затылком в дверь и только что вспомнил почему до сих пор не женился. И почему так хотел, чтобы это был брак по договору. Как же я ненавижу все эти претензии, обиды, ревность, недоверие, выяснение отношений! Как же я от этого отвык!

И да, это была её сестра. Она звонила пока мы были на Набережной, но я не ответил. И вот опять.

— Откуда ты знаешь? — хмуро спросил я.

— Не у одного тебя музыкальный слух, — хмыкнула она. — Я слышала Турецкий марш, когда ты говорил ей, что заказал номер в гостинице.

— Я сам ей звонил, неправда.

— Ты не дозвонился, и она тут же перезвонила.

Чёрт! Я этого даже не запомнил. Но слушать Рондо в турецком стиле, как было бы назвать правильнее, эхом перкуссии звенящее в стенах ванной, больше не было сил, и я пошёл за телефоном.

— Я перезвоню, — едва прошло соединение, сказал я. Александру это не остановило. Пришлось перебить и рявкнуть: — Я сказал перезвоню! — и повесил трубку.

Просто пиздец какой-то! Я даже отключил звук телефона, подозревая, что она не успокоится. И с чего я решил, что она не будет закатывать истерик, не захочет большего и вообще ей нужен секс без обязательств и заморочек?

Я чуть гланды не проглотил, когда она назвала меня «милый». И разговор в аэропорту после этого был коротким и жёстким: «На этом всё. Не смей. Забудь». Но похоже «секс без обязательств с сестрой невесты» — это зловонная бомба, которую я сам себе подложил и сам же на ней подорвался. А Женька сработала детонатором. Проклятье!

Я вернулся в ванную.

— Жень!

Но сквозь закрытую дверь услышал только как её выворачивает в туалете.

О, чёрт! Малыш! Набрав в стакан воды, я поспешил к ней.

С красными глазами, бледная, Женька сидела на полу в туалете. Я опустился рядом.

— Держи!

Она кивнула, сделала пару глотков.

— Прости, — прохрипела осипшим обожжённым кислотой горлом.

— За что? — подтянув к себе за шею, поцеловал её в макушку.

— За ревность. Я больше не буду. Если надо, езжай. Я ничего не скажу.

— А если нет? — улыбнулся я. — Если всё, что мне надо, здесь, — я легонько толкнул её плечом.

Она усмехнулась.

— Это глупо, знаю, — закивала она. — Но ты, чёртов всезнайка, прав: Сашка так бесилась за столом после разговора с тобой, что я почувствовала вкус победы. Ты же сказал: выбирай или я, или она. А я хочу, чтобы я.

— Я сказал это со зла, малыш, — выдохнул я. — И злился я не на тебя, на себя. Что в кой-веки был так недальновиден. Я даже не подумал, что это станет проблемой. Клянусь, я не хотел делать тебе больно. Не хотел вставать между тобой и сестрой.

— Понимаю. Я не имела права на эту ревность. Ведь ты мне ничего не обещал. Ты сказал, что тебе на хер всё это не надо: сцены, сложности и сования носа в твои дела. Я помню. Я больше не буду. Можешь встречаться с кем хочешь.

— О, спасибо за разрешение, — я усмехнулся. — Но, прости, детка, если мне надо будет с кем-то встретится, я встречусь. И спрашивать не буду. Если надо позвонить или ответить — позвоню и отвечу. И даже если понадобится встретится с твоей сестрой, я тоже это сделаю. Не потому, что она твоя сестра или я хочу тебя наказать, а потому, что так надо. Просто верь мне. Иначе ничего не получится. Не секс двигает отношения. Не в моём случае.

Не в моём.

И я не мог ей этого сказать, но не просто так ходил с ней в институт и по магазинам. Брал её на работу и спал в одной постели. Я должен был понять смогу ли. Хочу ли. Не ошибся ли. Потому что с ней я до устрачки боялся двух вещей. Что это нереализованный отцовский инстинкт. Такой же есть? Из-за него я же мог привязаться к этой девочке? Это раз.

И ещё больше я боялся разочароваться. Это два.

Нас разделала пропасть в двадцать с лишним лет, но меня смущала не малолетка в постели, в конце концов она совершеннолетняя, просто секс — последнее с чем бы я стал заморачиваться в принципе. С ним всё будет в порядке, уверен. Вот только мне давно мало одних инстинктов. В женщине, что я назвал бы своей, меня куда больше привлекают ум, а не грудь. Как бы сладко с ней ни кувыркалось, этого недостаточно. Если с ней не о чем поговорить, это меня отворотит куда быстрее, чем возможность иметь её в любое время дня и ночи. Давно ушло то время, когда мне было интересно только это. Как раз лет двадцать назад. Так стоит ли начинать и давать этой славной девочке обещания, что я не смогу сдержать, и надежды, которым не суждено сбыться. Разбить ей сердце — не входило в мои планы. И до сих пор не входит.

Я погладил её по щеке.

Я влюблён в тебя, детка. Но я наступлю на горло этой песне. Я смогу. Я вырву глупое сердце из груди голыми руками, если для тебя так будет лучше.

— А если надо будет снова её трахнуть? Трахнешь? — положила она свою маленькую ладошку в мою и заглянула в глаза.

— Только если ты меня об этом попросишь, — улыбнулся я. — Ты играешь с огнём, детка. Не надо прощупывать границы дозволенного и проверять меня на прочность.

— Так дай мне повод тебе верить! — выкрикнула Женька. — Пусти меня дальше своих границ сам! Дай нам шанс!

— Я уже дал. Я тебя поцеловал.

— М-н-н? Круто! — хмыкнула она.

— Думаешь, это ничего не значит?

— Думаю, тебе пора признаться, Моцарт. Я нужна тебе. Но совсем не за тем, чтобы оказаться при политике и власти, или в узком закрытом кругу недобитой интеллигенции, — Она выдержала многозначительную паузу. Я успел подумать обо всём за эти несколько секунд. В том числе и о том, что она куда умнее, чем кажется. Когда, наконец, она решилась: — Я нравлюсь тебе сама по себе.

— Чёрт, ты меня раскусила, — лукаво улыбнулся я, прижав её тёплую ладошку к своей щеке. Но готов поклясться: что-то плескалось в глубине её ангельских глаз. Притворство? Коварство? Секрет, что она решила скрыть? — Именно в этом я и хотел тебе сегодня признаться, — не остался я в долгу и бессовестно соврал.

— Врун! — толкнула она меня, скользнув по проступившей к вечеру щетине. Моя голова качнулась как от пощёчины.

— Лжец звучит красивше.

— А ещё красивее звучит: грёбаный ты болтун! Если бы тебе требовался депутатский мандат, ты мог бы просто заплатить. Барановский и без всякой женитьбы на мне устроил тебе такую головокружительную политическую карьеру, что президент разволновался бы в своём кресле.

— Мог бы, но это так скучно. Сидеть на полу возле толчка с мелкой дерзкой пьяньчужкой куда веселее.

— Чёрта с два я на это поведусь, Моцарт!

— А что тебя убедит? — подтянул я её к себе.

Она посмотрела на меня в упор.

— Правда.

— Хорошо. Правда в том, моя девочка, что чего бы я ни хотел, это ничего не изменит. Я буду решать бесконечные проблемы, свои или чужие. И дальше выбивать долги и зубы. А политика это, бизнес или банда — всё одно. Везде требуется железный кулак, информация и контроль.

— И у тебя отлично это получается. Я бы сказала, что ты для этого создан. Но чего ты хочешь на самом деле?

— Просто жить, — улыбнулся я и встал.

— Бла-бла-бла, дорогой Моцарт, — отставив на пол стакан, она встала следом. — Ну и как тебе верить после этого? Как безоговорочно доверять, если ты ничего не рассказываешь?

— Что ты хочешь знать, милая? — подхватил я её на руки.

— Всё!

— Всё — это ничего. Конкретнее.

— Ты даже про Антона до сих пор мне ничего не рассказал, про вашего отца, хоть и обещал.

— Раз обещал, расскажу. Но это долгий разговор, а сегодня уже поздно.

— Нет, нет, нет! — завопила она, когда, сняв с себя эту маленькую обезьянку, я уложил её всё на ту же кровать. — Я хочу спать с тобой!

— Ты же знаешь, спорить бесполезно, — закрыл я её одеялом по самое горло. — Сегодня ты спишь здесь.

Она надулась. И отвернулась, когда я сел рядом.

— Если Барановский узнает, что ты спишь с его женой, можешь забыть о политике, законодательной власти и парламенте. В какую бы палату ты ни собрался, дорога туда тебе будет заказана, — мстительно пробурчала она. А потом развернулась и села на кровати. — И знаешь зачем тебе звонит Сашка? Сказать, что будет, если она ему признается. Или сказать, что уже призналась. Муж не даёт ей развод пока она не родит и не оставит ему ребёнка. И тебя он, если узнает…

— Что? — переспросил я, видя, как она задумалась. — Сотрёт в порошок?

— Он же может? — мелькнула в её глазах тревога.

— Он может попробовать, — равнодушно пожал я плечами. — Но, боюсь, он обязан мне стольким, что я мог бы трахнуть его самого и он не стал бы возражать.

Блядь, мы серьёзно это обсуждаем? Я заглянул в её глаза. Чего же больше в них сейчас: тревоги или сомнений?

Барановский проглотит измену жены и не подавится, не сомневайся во мне, детка. Он прекрасно знает, что его жена шлюшка. Но за то, как она сосёт и сношает его страпоном, он проглотит что угодно. Вот так выглядит правда. Ты такую правду хочешь? И чтобы я рассказывал её моей неиспорченной девчонке?

Потом, когда-нибудь, может быть я тебе и поведаю, моя сладкая, что внутри семьи всё бывает совсем не так, как кажется со стороны. Что люди любят жаловаться, но при этом ничего в своей жизни десятилетиями не меняют. Что зависимые отношения — больные, но это не значит, что у них нет поклонников. Если есть палач, всегда будет и жертва. И что не приемлемо одному, другому — в кайф. Жизнь бесконечна в своём многообразии.

— Я разберусь, — кивнул я. — Как всегда. Ложись.

— Так одиноко без Перси, — вздохнула она. — Долго ещё он будет на случке?

— На вязке. Нет. Скоро уже заберём.

— Вот, даже у собаки есть секс, — снова надула она губы. — У всех есть секс. Кроме меня.

— У меня тоже нет, если тебя это утешит, — улыбнулся я. Потянулся, чтобы её поцеловать, но она отвернулась.

«Да не очень-то и хотелось, твою мать, Евгения Игоревна!» — хмыкнул я.

— Спокойной ночи! — я хотел встать, но она повернулась.

Одумалась?

— Это правда будет так больно?

Ах, мы снова об этом!

— Ну ты сравни себя и меня. Это тот случай, когда размер имеет значение.

— Покажи.

— Так, всё, — выдохнул я и начал вставать. — Вечер откровений на сегодня закончен.

— Я не шучу. Покажи, — потянула она за штаны.

— Женя! Я тоже не шучу! — схватил я её за руки. — Не заставляй меня пожалеть и передумать.

— О чём передумать? — замерла она.

— О том, чтобы двигаться дальше, мой боевой хомячок. Спи. Утро вечера мудренее.

— А ты куда? — сердито обняла она подушку. Согласилась, но не смирилась.

— Не поверишь, но у меня сегодня ещё столько дел, — вздохнул я.

И закрыл дверь.

— Я тебя слушаю, — набрал я Александру на улице.

Промозглый ветер пронимал до костей. Иван курил, стоя у машины: ждал указаний. Я ждал звонка. Посмотрел на часы и кивнул в сторону светящейся вывески бара: пока можно промочить горло в заведении, где меня никто не знает. Давненько я не ходил по чужим барам, но иногда так хотелось затеряться в толпе.

— Надо встретится, Сергей, — прозвучал в ответ Сашкин голос, всё ещё недовольный и, кажется, нетрезвый. — Это нетелефонный разговор.

Но Сергей, не милый — уже прогресс!

— Нет, встречаться нам точно не надо, — усмехнулся я. — Ты позвонила четыре раза, чтобы сказать только это? Это срочно или настолько важно?

— Это важно. Но я звонила не тебе, а Женьке.

— Тогда ты ошиблась номером, — я занял место у барной стойки.

Иван махнул бармену: мне водки, ему — воды с лимоном.

— Она не взяла трубку.

— Что-то ей передать?

— Да. Скажи, что родители разводятся. Мне отец сказал мама подаёт на развод.

— Она в курсе. Это не новость. — Женька поделилась в машине, хоть и не озвучила причин. — Что-то ещё?

— Да, но это уже тебе. Хочу предупредить, господин Емельянов… За Женьку я тебя порву, понял?

Я не удержался и заржал. Боюсь, тебе придётся встать в очередь, милая.

— Ты это серьёзно, женщина?

— Напрасно смеёшься, чёртов пиздабол. Ты сказал, что у вас только договор, и я как дура поверила, а сам!.. Я видела, как ты её поцеловал! Как она смотрит на тебя! Она же любит тебя, а ты… — Сашка издала что-то вроде злобного рычания. — Сука, сделаешь ей больно, и я мокрого места от тебя не оставлю.

У-у-у… А разговор и правда выходил за рамки телефонного. И вечер перестал быть томным. Но выдержать натиск ещё одной пьяной женщины из знатного рода Мелецких, всех как одна упрямых и похожих на гордый грифон на их гербе, я сегодня был не в состоянии.

— Давай я позвоню тебе на днях и всё же встретимся, — кивнул я бармену, наполнившему рюмку. Показав на воду в стакане, себе тоже попросил лимон.

Александра согласилась. Я отключился и выдохнул.

— Иван, тебе сколько? Тридцать два?

— Тридцать три, — скромно улыбнулся он.

— Ну тогда за тридцать три! — залпом опрокинул водку.

— Привет! — Пока я морщился и закусывал, к нему подсела смазливая, но потасканная девчонка. — Угостите даму выпивкой?

— Конечно, — кивнул я бармену. — Только если пить ты будешь где-нибудь подальше отсюда.

— Ой, да не очень-то и хотелось, — скривилась она. Забрала свою текилу и с гордым видом удалилась.

Иван молчал. Но этим мне и нравился.

Всегда собран, аккуратен, пунктуален, в дорогом костюме. Ему бы на большой экран с его английской сдержанностью, стройностью истинного арийца, голландским ростом под метр девяносто, жёсткими скулами, волосами цвета воронова крыла и синими глазами. Девчонки рыдали бы в кинотеатрах. А он — спецназ, горячие точки, охрана президента. В общем, хоть я так высоко и не метил — в президенты. И, если верить Женьке, то счастливо просрал эту возможность: ну как я без господина Барановского! Но бывший телохранитель президента у меня уже есть.

Только сейчас его сдержанность была мне в тягость.

А Патефон бы обязательно затянул: «Взгляни, взгляни в глаза мои суровыя…», оглядываясь на девчонку. Как же мне его не хватало!

Я тяжело вздохнул.

— Ты знаешь, что голландцы считаются самой высокой нацией в мире? Если в Амстердаме видишь мужика, что возвышается над остальными на голову — сто пудов местный рядом с туристами.

— Нет, — он загадочно улыбнулся. — Но их кофешопы мне нравятся.

— Горьковатый запах гашиша, — понимающе кивнул я. — Квартал красных фонарей. Пятьдесят евро за пятнадцать минут.

— Лучше сразу сто и нет ощущения, что мы куда-то опаздываем.

Я засмеялся. Мне нравился этот парень.

— С них, кстати, двадцать один процент уйдёт на налоги. А кофешоп за каждый косячок платит в казну аж пятьдесят два. Неплохо так придумало правительство легализовать проституцию и лёгкие наркотики.

— Да, — кивнул Иван. — Но этот замут с марихуаной — такая хитрая игра, — он махнул, чтобы нам добавили. — Вроде разрешена, даже без проблем можно растить на подоконнике пять кустов для себя. Но нет ни одного официального поставщика, которому было бы разрешено поставлять травку в кофешопы.

— То есть только частники? — заинтересовался я.

— Конечно. Но! Вот ты вырастил пять кустов раз, сдал. Вырастил второй — опять повезло. А денег-то хочется ещё и ещё. И вот уже на съёмной квартирке за наглухо запертыми окнами такой охотник за удачей организует маленький конопляный заводик, предвкушая барыши. Одна неприятность — подсветка жрёт очень много электричества и создаёт тепловой эффект. Но это же мелочи, по сравнению с ожидаемой прибылью.

— Но… — подсказал я, чувствую подвох.

— Но именно так полиция их и находит. Облетают район с тепловизором.

— Слушай, а умно, — хохотнул я. — Откуда ты всё это знаешь?

— Я же говорю, — скромно улыбнулся он. — Платишь сразу сотню и время проводишь с куда большей пользой.

Я успел опрокинуть ещё рюмку до того, как позвонил Шило.

А потом и встретил нас на крыльце «MOZARTa».

— Присматривай за Женькой. Жопой чую, наделает она глупостей, — похлопал я по плечу Ивана и отпустил сторожить свою спящую красавицу.

А сам поднялся в ресторан.

Сегодня его арендовало Лысое братство, так называемый Клуб лысых и состоятельных мужчин. И дам, что работали для них сегодня в эскорте, подобрали тоже недешёвых. Правда меня интересовала особенная.

И узнать её в переполненном зале оказалось нетрудно: гипс в качестве аксессуара к вечернему наряду на руке носила она одна.

— Это мы удачно зашли, — хмыкнул Шило, показав глазами на девушку.

— Удача, Андрюша, любит смелых. А мы сыграли на опережение, — ответил я на вопрос: зачем мы за ней следили. Андрей его, конечно, не задал бы и даже не собирался, это я сомневался не зря ли растрачиваю ресурсы. Но сейчас видел — не зря.

Не зря был приказ присматривать за Иванной Абрамовой. Не зря моделька написала на Артурчика Лёвина заявление об изнасиловании — дяденька Ильдар плотненько взял девочку в оборот. И что прижатый к ногтю, как раздувшийся клоп, он так быстро не смирится со своим поражением — кто бы сомневался. Не зря Иванка выбежала от него в слезах. Не зря оказалась и в моём ресторане. А чего хотел от неё Ильдар Саламович, мы ненавязчиво (ну или как пойдёт) сейчас и выясним.

Высокие скулы. Прямые чёрные волосы. Ей бы в тот квартал красных фонарей, где почему-то ни одной дамы с кудряшками или косичками, хотя сейчас может что и изменилось. Но с этой моделькой «полсотни евро — вали и трахай» не прокатит. С запросами девица. Только промашечка вышла: меня ей наверняка описали как мужика в спортивном костюме, а я сегодня был при параде, поэтому особого внимания на моё появление она не обратила. Ещё один мужик с блестящим черепом в Братстве Лысых — эка невидаль. Но в том, что в конечном итоге ей нужен я, зачем бы она сюда ни явилась, проверить как два пальца об асфальт.

— Простите, — мягко отшила она очередного претендента скоротать с ней вечерок. «Ты подумай какая цаца, — возмутился я, — она ещё выбирает». И девица вроде как собралась в дамскую комнату, когда отвергнутый кавалер развернулся, с достоинством приняв своё фиаско, и радостно рявкнул:

— Ёпть, Моцарт!

— Бук! — крепко пожал я руку чуваку, что имел, может, и невзрачную внешность, но зато громкое имя Станислав Зуевский и держал лесоперерабатывающий завод. Правда прозвище своё получил не за «дерево». И не потому, что «бука». Не был он угрюм и нелюдим. А от японского «буккакэ». Ну, нравилось Стасику кончать бабе на лицо, что тут поделаешь. А вообще хороший он мужик.

Мы обменивались ничего не значащими любезностями, пока краем глаза я наблюдал, как госпожа Абрамова, что вроде как собиралась попудрить носик, резко затормозила и заинтересовалась.

Что и следовало доказать.

И пусть я хотел подкатить сам, посмотреть, как она вот так же брезгливо скривится, а потом вдруг резко передумает, узнав кто я, но так тоже сойдёт. Так даже лучше.

— Я слышал ты жениться собраться? — перекрикивал Бук певичку на сцене.

— Так и есть, — пригласил я его за свой неизменный «столик хозяина». Познакомил с Андрюхой. И ждал: придётся проявить инициативу или госпожа Абрамова подойдёт сама.

— Поверить не могу: Моцарт женится, — забыв про неё, брызгал слюной Бук.

Но я не забыл.

— Это твоя девчонка там мнётся? — унизительно поманил я её пальцем. И угадайте, что? Ха, она даже обрадовалась!

— А, эта, — слегка смутился Зуевский.

Не смущайся, Стасик, порешаю я с ней свои дела и возьмёшь реванш.

Девица присела на краешек стула. Ля-ля, тополя… потёк разговор ни о чём.

— Сергей, а вы правда хозяин этого отеля? — кокетничала она, когда я повёл её «на экскурсию». А чего тянуть? Она привлекательна, я — чертовски привлекателен. Классика.

— Выбирайте, Иванночка, любой номер. Может, президентский люкс? — задержал я палец, прежде чем нажать кнопку этажа в лифте.

— Да, — заливалась она неискренним смехом. Прелесть какая дурочка. Нет, ужас какая дура. Или ещё точнее — продуманная сука. Неужели и правда считает себя неотразимой, а меня — тупым ослом?

Когда в тех шикарных апартаментах с неприлично огромной кроватью под номером «1221», что имели неприличную славу «для шлюх хозяина», хоть сам я пользовался ими крайне редко, мы оказались не одни, нервный смех её стал вполне искренним. Да и тот быстро иссяк.

— И чем же так провинился господин Лёвин, что ему теперь от шести до девяти строго режима? — положил я перед нервно сглотнувшей девицей копию заявления, что она написала.

— Всем! — гордо вскинула она подбородок. — Этот урод приковал меня наручниками к шесту, чтобы я не сбежала. У себя в квартире.

— Шест для стриптиза? Каков подлец! — возмутился я и кивнул помощнику.

В этот раз перед ней положили включённый диктофон.

Комнату огласили весьма сочные ритмичные звуки. И её хриплый от вожделения голос под позвякивание наручников о шест, а, может, спинку кровати, умолял Артурчика не останавливаться.

Ещё! Ещё! О! А! У!.. Я устал это слушать и выключил.

И я был зол как никогда. Плевать мне на господина Лёвина, но однажды такая же продажная шлюшка, которую я спас, пожалел, поселил у себя, и к которой пальцем не притронулся, сбежала, а через неделю притащилась к ментам вся избитая и написала заявление об изнасиловании на меня.

Привычная обида и горечь изжогой поднялись из глубины памяти. Пальцы сжались в кулаки, хрустнув костяшками. А, может, Элька, права: я не мог простить себя, а не её, потому что…

— Я… Мне… — заблеяла госпожа Абрамова.

— Да мне насрать что ты! — заорал я, сбрасывая всё со стола. — Обиделась из-за аварии и просранного контракта, решила помаять денет с сынка дипломата или тебя попросили, лживая ты дрянь. Я хочу знать, что ты делаешь здесь!

— Они посадили моего брата в СИЗО, — заскулила она. — Нашли у него травку в машине…

— Кто? — рявкнул я.

— Прокуратура. Ильдар Саламович! — ушёл её голос в испуганный фальцет. — Он обещал, что брата отпустят, если я принесу на вас компромат…

Она рыдала, кривя губы и заставляя меня поминутно отворачиваться.

Хер бы в этот накрашенный рот да по самые гланды.

— Какой компромат? — зло стукнул я ладонью по столу, прекращая этот потоп.

— Он дал мне список вопросов, которые я должна вам задать во время секса, — она суетливо открыла сумочку, всхлипывая. И в том, что секс будет, вижу, даже не сомневалась. Достала телефон, потыкала в него трясущимися пальцами и протянула экраном ко мне. — Я записала, чтобы не забыть. Он хотел, чтобы я это сняла. Хотя бы звук.

Ну надо же, усмехнулся я, и швырнул ей коробку с бумажными платками. А с огоньком эта королевишна собиралась со мной поебаться: Люблю ли я жёстко? Не против ли, если она будет орать?

— А в задницу тебя можно отодрать? — улыбнулся я сально и кивнул своими парням, чтобы очистили помещение. — А орать с хером в глотке ты умеешь?

Она уставилась на меня с ужасом.

Да, сучка, несладко бы тебе сейчас пришлось, не будь у меня других планов. Не будь я влюблён, помолвлен, брезглив и в принципе в тебе не заинтересован.

Я снова подозвал госпожу Абрамову пальцем. И она так выразительно посмотрела на ковёр у моих ног, словно слышать «на колени и соси» для неё не впервой.

— Брата твоего завтра выпустят, — приобнял я её. И сказал на ухо вкрадчиво, даже мягко, воздержавшись от оскорблений: — Но, будь добра, постарайся, чтобы ему не пришлось сидеть там снова. Уёбывай ты уже в свой сраный Лондон. Но сначала вот так же с огоньком сделай приятно моему товарищу. Иди в душ, милая, и ни дай бог моему другу не понравится.

И вышел.

— Ты на свадьбу-то придёшь, Бук? — хмуро оглядел я зал.

— Постараюсь, Мо, но не обещаю. Сам понимаешь, всё эти чёртовы дела, из-за них сам себе не принадлежишь.

— Это точно, — тяжело вздохнул я. — Ну, смотри сам. Буду рад, — положил я на стол перед ним ключ-карту от люкса. — Держи. Номер «1221». И ни в чём себе не отказывай. Отплачено.

Он поднял на меня удивлённый взгляд и пусть не спросил: «Это то, о чём я думаю?», я уверенно кивнул. И даже злорадно улыбнулся, представив, как будет стекать сперма Бука по пухлым губам и наутюженным волосам этой обычной расфуфыренной продажной шлюшки, которая возомнила себя Матой Хари.

— Мо, я твой должник! — крикнул он мне вслед.

— Ты же знаешь, Бук, за мной не заржавеет, сочтёмся! — махнул я, выходя.

Как же я был зол! Ёбаный Сагитов! Я прекрасно понял, чего он добивается и куда клонит, ещё после его откровений с Женькой в баре. Жёсткий секс. Ничего, если она будет кричать? Вот сука! Хотелось кого-нибудь убить. Или да, жёстко отодрать. Ехать домой, где, выставив попку из-под скомканного одеяла спит моя сладкая девочка, было как минимум, опасно. Но было и ещё кое-что, то самое, гештальт, что я, кажется, должен наконец закрыть, спустя семнадцать лет.

Уже в машине я назвал Андрею адрес, который не знал никто.