Невеста Моцарта

Глава 31. Моцарт

— Привет!

Мой голос, уставший и хриплый, гулко отразился от стен пустого помещения.

Но она его узнала и вздрогнула. Не явно. Не так, чтобы прямо подпрыгнула. Но прямая спина прокурора города напряглась. И вздох застыл в груди.

Уже разъехались машины. Уже разошлись юристы. Уже отпоили корвалолом главного бухгалтера и подняли с пола раскиданные папки. А Ирина Борисовна всё стояла в огромном пустом зале, словно боясь пошевелиться, и смотрела в одну точку.

Я и сам, признаться, не ожидал, что вместо серверной останется лишь куча торчащих из стен проводов. А опенспейс, аквариум, где, каждый за своей перегородкой, работали программисты и прочие технические спецы, заставленный 3D-принтерами, компьютерами, столами, стульями и кулерами, станет похож на бункер с серыми бетонными стенами, дырами от розеток и зловещей пустотой. Но именно этот постапокалиптический пейзаж застал доблестную прокуратуру, приехавшую в здание «MOZARTа» с обыском.

Как я и думал, в прокуратуре не оставили без внимания «детальки», что попали им в руки. И они точно знали, что и где искать. Только немного не успели.

Великая прокураторша развернулась на каблуках.

— Моцарт, — кивнула она.

— Да, дорогая… Ирина Борисовна, — привалился я плечом к стене.

Тошнило. И слабость давила такая, что хотелось лечь на пол прямо здесь. Но я не мог себе этого позволить.

Она горько усмехнулась.

Я улыбнулся, глядя, как она чеканит шаг, подходя ко мне.

Слова были лишни. Хотя она могла бы с недоумением воскликнуть: «Ты в городе?» Я притворно удивиться: «А где же мне быть? А что вы тут делаете?». Но кому был нужен этот спектакль, когда мы стояли одни. Когда она подошла так близко, что я чувствовал знакомый запах её духов. Видел, как бьётся венка на виске.

И к пустоте, что зияла в душе после Женькиных слов вдруг добавилась тоска. Вливаясь расплавленной лавой, жидкой ядовитой ртутью она душила, душила, душила.

Ирка ткнулась лбом в моё плечо.

«Прости!» — рвалось из груди. Прости меня за твоё фиаско.

Я бы отдал всё, что здесь было. Всё, что стояло на этом секретном этаже, лишь бы не видеть эту боль в её глазах. Лишь бы не чувствовать, как ей горько. Я бы мог это исправить одним движением рук — просто прижать к себе. Но… если бы я мог!

Если бы её это утешило. Ведь мы оба знали, мои руки солгут: они скучают не по ней. И оба знали, как мало значат успешные операции или проигранные дела, по сравнению с жаждой обладать тем, что принадлежит не тебе. Как ничтожен стон боли по сравнению со стоном наслаждения. Как невыносим холод пустой постели. И как воет в ночи неутолённое. Невзаимное. Безответное.

Пару секунд показались вечностью. Я не шелохнулся. Она не издала ни звука.

Вздохнула. Отстранилась. И вышла.

— Ирина Борисовна! — окликнул её в коридоре младший советник юстиции Алексей Сергеевич Ленский. — А что делать с документами? Их в бухгалтерии гостиницы изъяли.

— Лёш! — зло развернулась она. — Ну неужели не понятно, что?

Я потёр бровь, пряча улыбку.

— Нет, — недоумевал Ленский.

— О, господи! Да верните вы всё на место! — рявкнула она, смерив меня взглядом и громко затопала к выходу.

— Шеф! — едва успел подскочить Андрей, чтобы меня подхватить, когда она скрылась за поворотом. — Ебать, шеф! — уставился на промокший от крови свитер под курткой.

— Тихо, тихо, Андрюха. Шум только не поднимай, — шипел я, с трудом переставляя ноги в сторону лифта.

— Скорую?

— Нет, позвони… Колобку.

— Понял. Уже звоню, — он достал телефон, передавая меня с рук на руки охране.

Андрей расхаживал взад-вперёд по номеру, пока я старался не отключиться.

— Шило, не мельтеши, а, — прохрипел я. — Как там Руслан?

— Говорит, работы больше, чем рассчитывали, — присел он на краешек стула, и всё равно нервно долбил ногой по полу. — Мы оглохли и ослепли минимум ещё на неделю. Очень много всего. Рус не уверен хватит ли мощностей хотя бы центральные сервера подключить.

— Будут у него мощности. Всё порешаем. Всё вообще решаемо, пока жив, — заметил я философски.

Комната плыла перед глазами. Но я должен был продержаться до приезда доктора, чтобы всё ему объяснить.

И объяснил, когда лысый и кругленький как колобок пожилой дядька хирург, сдирал с моего бока повязку.

— У меня через четыре дня свадьба, док. И эта девчонка чертовски мне дорога. Я не могу пропустить собственное бракосочетание.

— Ох уж это мне ваше благородство, Сергей Анатольевич, — промывал он рану. — Отдать половину печени отцу, которого вы ни разу в жизни не видели.

— Дурак, да? — улыбнулся я и скривился от его манипуляций.

— Дурак, что лежать надо было дней семь, а вы на какой подскочили?

— На четвёртый, — закряхтел я. Да когда уже подействует этот чёртов укол!

— Ну, хорошо, что не на второй. Хорошо, что не пуля. Я грешным делом, думал, опять буду свинец из вас вынимать. А тут всё же британские доктора вас качественно подштопали.

— Жить буду?

— Ну, если ваша невеста вам и правда дорога, вы уж постарайтесь, — накрыл он меня одеялом. — Пока никаких физических нагрузок и рану обрабатывать. Медсестру вам пришлю. И когда я говорю «не вставать» — это значит не вставать…

И я бы с удовольствием слушал его мудрые советы и дальше, но на меня наконец навалилось спасительное ничто, унося в мир грёз и красочных медикаментозных сновидений.

— … нет, я так не считаю, — услышал я обрывок фразы. Сквозь сон? Или во сне?

Плевать, о чём ты говоришь, малыш. Просто говори. Не молчи. Я так люблю твой голос.

В ответ раздалось мужское бу-бу-бу. А потом снова она.

Хрустальным ручейком. Колокольчиком. Лёгким ветерком.

— Может, я многого и не понимаю. Но это точно та самая коллекция.

Я счастливо улыбнулся. А потом вспомнил… Схему, что она составила, на полу. Страшные фотографии в тонкой папочке, что ей вручил «добрый» дядюшка. Её взгляд. Обвиняющий и виноватый одновременно.

Дерьмо! Всё это такое дерьмо, что она должна была сбежать, не оглядываясь.

А она здесь.

— Как ты сказала его зовут? — приоткрыл я один глаз.

— Серёж! — кинулась она к кровати.

— Нет, Серёж это я. А ты назвала какое-то другое имя, я всё слышал.

— Дурак! — ткнулась она лицом в руку. — Я сказала Вальд. Александр Вальд.

— Первый раз слышу, — пожал я плечами и улыбнулся. Нос у неё был холодный как у котёнка. И она была здесь.

Да, я был непокобелим. Я велел ей оставаться дома, когда сам уехал. Но как же! Она послушалась!

Понимаю, она ждала меня, только чтобы поговорить. Видимо, бросить мне в лицо обвинения и факты, что раскопала, а потом уйти. И была бы права. Я потому сорвался и прилетел. Всё понял по её молчанию, по слезам, по лицу Бринна и его сбивчивым объяснениям. И тому, что она здесь, я обязан грёбаной дыре в боку и исключительно доброте моей девочки: бросить меня раненого и больного она не могла.

Ну хоть какая-то польза от этого покромсанного на части ливера. А там уж я постараюсь…

Я потянулся, прислушиваясь к ощущениям. То ли лекарство ещё действовало, то ли док был мастером своего дела, а может, я был так счастлив: моя бандитка здесь, что боли не почувствовал. Подтянулся на подушках, уступая Женьке место на кровати.

Как-то глупо было снова строить из себя великого и ужасного Мо и гнать её — я был чертовски рад её видеть, чего уж — поэтому просто привлёк к себе и ткнулся небритой щекой в её славную мордашку. — Привет!

— Привет. Ты как?

— Уже лучше.

Уверен, если бы не Бринн, она бы меня поцеловала по-настоящему, а не просто ткнулась губами в щёку. Но, слава богу, что здесь был Бринн, иначе одним поцелуем это бы не закончилось, а, кажется, пришло время их послушать, а не предаваться пагубным соблазнам.

— И кто такой этот Вальд? — поймал я её руку. Пусть и не надеется, что я её теперь отпущу.

— Думаю тот, с кого всё началось, — посмотрела Женька осуждающе. — Это его картины и его коллекция, что украли сорок лет назад, — она достала из кармана маленький блокнотик и открыв, стала зачитывать: — Скрипка, ценная монета, прядь волос Наполеона, несколько картин. Ван Эйк, Рембранд, Вермеер, Мане, Дега.

— Нумизматика! — воскликнул Антон, глядя на меня. — Это же оно? Монета?

— А мне больше понравился клок волос Наполеона. У тебя не указано откуда он его выдрал? — подмигнул я и забрал у неё блокнот. И даже краем глаза глянув, присвистнул. То, что я увидел на полу, меня сразило. Но то, что она узнала помимо этого, поразило ещё больше. — Похоже, ты знаешь больше нас.

— Похоже, тебе надо жениться на моей маме, а не на мне, — забрала она свои записи. Антон заржал. А я покаянно повесил голову.

Не знаю, любил бы я её больше без её язвительности, но определённо не меньше. И, может, в силу возраста она пока была порывиста и слишком поспешна в своих суждениях, но ведь умна как чёрт.

— Большую часть того, что я узнала, мне рассказала она, — прозвучал её голос обвиняюще. — Но давайте начнём с того, как эта история началась для тебя.

— Так же, как и для Антона, душа моя, — улыбнулся я, обнимая её.

Надеюсь, Бринн сейчас скрипит зубами. Да, чувак, тебе я искренне сочувствую, но девчонка моя.

А вот Ваня пусть мылит верёвку. Потому что нельзя просто взять и поцеловать мою девушку и не ответить за это. И Ваня это знал. Как знал и то, что мы срочно вывозим сервера и это займёт много времени. Что мы оглохнем и ослепнем. Что людей не хватает. И я не буду следить за своими, но рано или поздно всё равно узнаю.

Нет особой чести в том, чтобы поцеловать юную неискушённую девочку. Нет и её вины, что тридцатилетний мужик знает, как сделать приятно и ей понравилось. Но это был не просто поцелуй — это был вызов.

Я это знаю. Он это знает.

Он знает кто я. Я знаю — кто он.

И я эту перчатку поднял.

— Мне просто не повезло родиться сыном чёртова Сатаны, малыш, — поправил я подушку и едва сдержался, чтобы не охнуть. Сука, поторопился я с выводами — бок болел. — Хоть я отца и не знал. И всего пару дней назад первый раз увидел. Но мама просила передать ему письмо, что я как-то написал ему в детстве. Мне было года четыре, я даже буквы ещё толком не знал. И думаю, просто переписал то, что она мне диктовала. Там, где она мне сказала и всё.

— Она не верила, что отец Сергея умер, — добавил за меня Антон. — А на листе были написаны музейные инвентарные номера.

— И где это письмо?

— Хороший вопрос, — усмехнулся я.

— Сергей его сжёг. Пых и всё! — взмахнул руками Антон, показывая, как взметнулся вверх дым. — Отец хотел слишком много. Ему нужен был и донор печени. И этот список. Но пришлось выбирать.

— Да, моя девочка! Он просто старый больной сукин сын! — я усмехнулся. — Видела бы ты его лицо, когда он выбрал жить и пепел от бумажки полетел по комнате. Уверен, он до последнего думал, что я этого не сделаю. Но после всех лживых слов, что он нам сказал лишь бы получить сраную печень, всё было написано у него на лице. После всех клятв, — я покосился на Антона, тот играл желваками: знал, что я скажу. — Антоний, правда ему поверил. Что папка нас любил. Расплакался. Да, Антох?

— Сам-то! — огрызнулся он и передразнил: — Хочу, чтобы он сдох! И отдал ему кусок своей печени.

— Жаль, что твоя не подошла, — заржал я. — Уверен, ты бы отдал всю. А я, видишь, хозяйственный.

Его и правда не подошла. А я правда, хотел, чтобы папаша сдох. И плевать мне, что он обещал рассказать то, чего я не знаю и никогда не узнаю, если он умрёт. Пусть бы сдох вместе со всеми своими секретами. Но я хотел, чтобы он выжил. Не ради него. Хотя бы ради Антона. Да и сам себе я бы, наверно, не простил, если бы просто равнодушно отвернулся. Я не он. И не хочу быть похожим на него. Уверен, этот живучий старый хрен снова вывернется и покажет костлявой карге кукиш. Но нет, так нет — я сделал, что мог.

— Не очень-то я ему и поверил, — буркнул Антон.

— Но ты же поверил, что у него просто не было возможности нас вырастить. Что он хотел, но был вынужден инсценировать свою смерть и много лет скрываться, когда родился я. А с твоей матерью вышла шумиха, и ему снова пришлось бежать. И столько лет его не было в нашей жизни, и никак было не подать весточку, — хмыкнул я. — Но он ту же нашёл такую возможность, как только ему потребовалась печень.

— Чем же ему было так дорого твоё письмо? Ведь, насколько я поняла, все эти номера у него уже были, — как обычно попала Женька своим вопросом не в бровь, а в глаз.

— Уж точно не моими детскими каракулями, — потянулся я к меню на тумбочке. Заскрипел зубами от боли, но вида не показал. Положил папку на колени. Открыл. — Мама была далеко не глупа. Она не просто спрятала в музее то, что он просил, и записала номера. Она записала их в зашифрованном виде.

— А в этих каракулях был шифр? — округлила глаза Женька.

— Иначе номера достались бы не только отцу, но и тем, кто их искал.

— Но у него остались те же неправильные цифры, — добавил Антон.

— Да, мама молодец! — перевернул я лист. — Горжусь своей старушкой.

— Так вот почему мама Антона принесла не то, что ваш отец просил. Ведь она искала по номеру, что он ей дал! — воскликнула Женька, поразив меня очередной раз, хоть я и выглядел как само чёртово равнодушие. — Она принесла ему какой-то Византийский фоллис, — заглянула она в блокнот.

— Пентануммион, — поправил Антон.

— Но искал то он, наверняка, дайм, аукционная цена которого от тридцати миллионов долларов.

Антон присвистнул. Я скривился.

— Да кто бы сомневался для чего именно была выкрадена и спрятана эта коллекция. Но не знаю, как вам, а мне от разговоров о деньгах всегда хочется есть. Кто что будет, говорите, я закажу, — поставил я на постель гостиничный телефон.

И пока передавал на кухню ресторана пожелания, всё смотрел на Антона. Удивительно, но на том старом снимке, где отец молодой, все видели явное сходство со мной. Но сейчас, высохший из-за болезни, с ввалившимися щеками, отец был больше похож на Антона. Вернее, Антон на него. И русые волосы, что у папаши слегка поседели, но ничуть не поредели, Бринн стриг почти как отец: короткие виски, длинная чёлка. Только тот зачёсывал назад, а этому она падала на глаза. И цвет глаз у обоих более яркий, серый, но ближе к голубому. И точёные скулы, и волевой подбородок. В моих чертах всё вышло как-то грубее, агрессивнее, проще, словно вырублено топором. А над ними словно трудился талантливый скульптор. Ни лишнего миллиметра ни стёсано, ни оставлено. Выверено. Точно. Изящно.

Как только у такого козла вырос такой светлый и чистый мальчишка, как Антон!

И, насколько я понял, Антону Женька часть своей истории уже рассказала, пока я спал.

А пока мы жевали завтрак, они заполняли пробелы и в моих знаниях.

Я ведь понятия не имел ни о том чья это была коллекция, ни о погибшем мальчишке, ни о копиях картин, что Шахманов показывал Женькиной маме, кроме фальшивого Караваджо. Думал, Женькин отец именно его и решил мне всучить за мои услуги, когда он сказал про живопись. Да, я знал, что в музее было семь предметов (раз номеров было семь). Но меня интересовала совсем не их стоимость, и даже не тайны моего отца, хоть и касались меня лично. Всё это были частности, или, как сказала Афина Борисовна, ниточки, что вели так высоко наверх, что шею можно было сломать. Именно те, кто за них держит, и были моей целью. Мне есть что им предложить, у них есть то, что нужно мне. Но, чтобы сделка состоялась, даже просто была озвучена, я должен, как минимум, попасть в тот круг. А это как в какой-нибудь компьютерной игре: пройти по минному полю, уворачиваясь от пуль, и при этом не расплескать в руках воду, которую должен донести. В общем, задача невозможная.

То есть из тех, что нельзя сделать сразу.

А ещё из тех, о которых не говорят, даже самым близким. И особенно — им.

Вот и я не хотел. А точнее — не мог.

И теперь, возможно, стоял у той черты, где придётся выбирать: ведь полуправды моей бандитке будет мало. А правда слишком жестока для неё.

— Ладно, хорошо, с вами, — убрал Антон грязную посуду на сервировочный столик. — Но мне бы с дороги хоть душ принять. Если с тобой всё в порядке, остальное, надеюсь, подождёт. Приеду вечером.

— Я за ним присмотрю, — проводила его Женька до двери.

Не могу сказать, что я рад был его спровадить. Или он мне надоел. Но зря он, зараза, признался в чувствах к Женьке. Душа же теперь болела за него. Хоть я и очень надеялся, что он утешится в Элькиных объятиях. Но сейчас, я и правда рад был остаться со своей девочкой наедине.

И всё остальное подождёт.

Она легла рядом, уткнувшись в моё плечо.

— Не хочу с тобой ссориться, — подняла она лицо.

Это она, конечно, зря. Знала бы ты, моя сладкая, как приятно мириться.

Сейчас научу. Я потянулся к её губам.

— Спасибо, что приехала, — выдохнул я в них, пахнущих кофе и запретными желаниями.

— Спасибо, что не выгнал, — ответила она, потянувшись за моими губами. — Спасибо, что простил. Я такая дура. Я понятия не имела, что ты был на операции. Что ты правда не мог позвонить. Что ты волновался. А я…

— А ты такая вредина, — улыбнулся я, подсаживая её на себя.

— Тебе же нельзя, — вздрогнула она, когда я прижал её к себе. Одним чувствительным местом. К другому.

— Это мне очень даже можно, — потянул я вверх её платье.

И взвыл. Нет, не от боли. Чулки! Твою мать, на ней были чулочки. Венчающие полоской кружев её стройные ножки. И трусики: кружево и нехороший шовчик, идущий ровно по центру её сладеньких, гладеньких, явно побритых с утра для меня складочек. Плохой, плохой шов! Уходи! Засунул я под него пальцы. И нащупал маленький, пульсирующий от моих прикосновений бугорок.

— Иди сюда, — второй рукой подтянул я её за шею к себе.

Облизал губы. Обхватил, играя с языком. Ей не нравилось с языком. Хорошо, душа моя. Давай без языка. Какая разница, где мой язык, если мои пальцы заставляют тебя постанывать. Если ты сама откинула одеяло, стащила трусишки, оголила грудки и уже готова меня простить за всё на три года вперёд.

— Потрись об него, — стащил я трусы.

Мог бы не просить. Наверно, это заложено в нас природой — понимать, как хорошо. И она заскользила, обхватив меня ногами и доводя до исступления, когда цепляла край головки. Когда с сомненьем замирала, остановив её напротив своей крошечной дырочки: Уже? Пора? Нет, милая. Давай растянем удовольствие. Давай подождём, когда тебе будет настолько невтерпёж, что ты не будешь сомневаться. Когда… Ах ты зараза! Так ловко просунула она меня внутрь, что я и пикнуть не успел. И тут же пожалела.

— Тихо, тихо, тихо, — остановил я её, когда она хотела дать обратный ход. — Больно. Я знаю, больно, малыш. Но мы аккуратненько. Потерпи. Ещё чуть-чуть, — протискивался я внутрь неё, чувствуя такую адскую пульсацию, что уже подыхал от желания кончить. — Сейчас будет легче, — чуть сдал я назад.

— Хорошо, — задыхалась она, корчась и от боли, и от желания. И всё же поймала ритм.

— Да. Да. Да! — придерживал я её под ягодицы, чтобы в порыве страсти она не насаживалась так сильно. — На полшишечки тоже хорошо, моя сладкая. Не бойся. Не бойся, я тебя не брошу, — помогал я ей пальцем, подласкивая.

Надеюсь она меня слышала. Закинув голову, закрыла глаза. И я почувствовал его — её первый спазм и… отпустил вожжи, позволив своему коню резвиться. Вздрагивать. И жидкими фейерверками праздновать наше примирение. И победу зла воздержания над добром охуительно вдохновляющего секса.

— О, чёрт! У тебя кровь, — откуда-то из небытия донёсся до меня её голос.

А я думал это у неё должна быть кровь. Но нет, протекла моя повязка.

— Не смотри туда, — подтянул я её к себе за шею, чтобы она не рассматривала промокшие бинты и прижал к другому боку. — Ты как?

— Люблю тебя, — выдохнула она.

— Душа моя, не торопись с признаниями.

— Плевать, — обвила она руками мою шею и соскользнула на кровать. — Я всё равно тебя люблю. Какая разница скажу я это сейчас или потом. Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя.

— Ты же понимаешь, что мне теперь нельзя ответить ничего другого?

— А ты не отвечай, — приоткрыла она один хитрый глаз. — Ничего другого.

— А если я тебя не люблю? — улыбнулся я. — Если просто хотел тебя использовать?

— Значит, ты хотел меня использовать. И я буду любить тебя за двоих. Но знаешь, что бы ты тогда сделал?

— Удиви меня.

Ох, зря я это сказал.

— Ты бы надел презерватив, — коснулась она пальцем моих губ. — Но ты не надел. А если Мистер Контроль не надел презерватив…

— Это значит… — и не важно на каком боку я сейчас лежал, потому что она уложила меня на обе лопатки. Шах и мат.

— Плевать ты хотел на последствия. Они тебя не пугают.

— Конечно, нет, — уткнулся я в её шею. — Ведь это будут мои последствия. Наши, — я прикусил губу. До боли. До крови. Но не сознался. И всё-то ты знаешь!

Нет, малыш, я не люблю, я больше жизни тебя люблю.