Невеста Моцарта

Глава 22. Евгения

— А это кто? — тыкала я пальцем в оцифрованные цветные снимки на экране ноутбука, всматриваясь в лица.

На огромной кровати Моцарта был такой жёсткий матрас, что поднос с остатками ужина даже не шевельнулся, когда Моцарт встал.

— Это Патефон, — улыбнулся он тепло.

Золотозубый? Ну надо же! Ни за что бы не узнала. Двадцать лет назад у него и грива была гуще. И улыбка белой, а не золотой. И пусть он был всё такой же сутулый, высокий и старше Моцарта лет на пять, выглядел интересно.

Правда я отвлеклась на Патефона лишь бы не смотреть на Сергея на экране, когда он стоит у меня за спиной. От него в свои двадцать у меня кружилась голова. Пусть он был худее и более жилистым что ли, ему не шли волосы, делая его простоватым. Но эта яркая сумасшедшая хулиганская улыбка, разворот обнажённых плеч, подтянутый живот, когда, повязав рубашку на поясе и согнув ногу, он стоял, прислонившись к стене, подставив лицо солнцу… Я пошла бы за ним на край света, влюбившись в эту фотографию.

— Что? — переспросила я, не услышав вопроса.

— Я говорю: ты будешь доедать или я унесу? — усмехнулся он.

— Уноси. Родители никогда не разрешали мне есть в комнате.

— Я разрешаю, — включил он телевизор, бросил пульт на кровать и поднял поднос. — И телевизор допоздна смотреть тоже разрешаю.

— А гулять до утра? — крикнула я ему вслед.

— Только со мной, — прозвучал его голос из коридора с интонацией «не наглей!».

Я заторопилась открыть другие папки, пока его нет. Хотя и знала: того, что мне надо, здесь я не найду. Мне нужны снимки сорокалетней давности. Снимки тех дней, когда я увидела окровавленные руки Марго, одна из которых была украшена кольцом, и мужчин, что были с ней в парке. Один из них был Лука. Теперь я знала. Но на руки её подхватил не он. Лука упал, то ли инстинктивно, то ли в него всё же попала вторая пуля: Моцарт эту историю знал лишь приблизительно. А того, кто держал Марго на руках, я не видела. Зато прекрасно видела того, кто стоял бледный и испуганный, не зная, что делать.

Молодой дядя Ильдар.

Вот в него я бы точно ни за что не влюбилась даже сорок лет назад. Рыхловатый, с крупным носом, в мешковатых штанах, он вряд ли пользовался популярностью у девочек. И я легко его узнала, увидев мельком в воспоминаниях Марго: у отца были его фотографии — они учились в одной школе и знали друг друга с детства. Но мне и в голову не приходило, что всё настолько связано.

Впрочем, сейчас меня интересовал не дядя Ильдар, и даже не тот «третий», что держал на руках раненую Маргариту, а папка, которую Моцарт, судя по дате изменения, не открывал уже несколько лет.

Его жена. Их свадебные фото. Я щёлкнула на иконку дрожащей рукой. И тут же захотела стукнуться головой обо что-нибудь типа стены.

Господи, он такой счастливый! А его невеста такая хорошенькая и смотрит на него таким влюблённым взглядом, что глаза защипало от слёз.

Она совсем на меня не похожа. Совсем. Тёмные волосы. Карие глаза. Широкая кость. Словно меня он выбрал на контрасте…

Чёрт! Зачем я сравниваю? Меня он не выбирал. А её — да. Выбрал сам. Любил и потерял. Навсегда. Жизнь провернула его словно через мясорубку, но он выжил. Вряд ли кто-то знает, как. И что ещё, кроме жены и ребёнка, он потерял на этом пути. Насколько он разрушен. Что в нём сломалось и не наладится уже никогда. Может, способность любить и испытывать привязанность?

Я закрыла папку, захлопнула ноутбук и упала навзничь на кровать.

Зачем я только смотрела!

Теперь перед глазами стоял чёртов снимок, где Моцарт такой молодой, отчаянный, красивый. Тот, каким он был. Мне, наверное, уже никогда не избавиться от этого образа. Теперь, глядя на него, я всегда буду видеть того парня с фото и тосковать. О несбыточном.

Я услышала цоканье собачьих лап и шумное дыхание Перси в лицо и тогда только поняла, что Моцарт вернулся. Он поставил на тумбочку с моей стороны стакан воды. А Перси запрыгнул на кровать и улёгся в ногах.

— Увидела, что хотела? — спросил Моцарт, конечно, с издёвкой. Конечно, знал, куда я полезу.

— Да, — кивнула я, подняв голову. Но, увидев, что он раздевается, снова уронила её на кровать. — Того, что мне надо, здесь нет. Да и не может быть. Ты тогда ещё не родился. Скажи, ты знал, что Лука, Марго и мой дядя Ильдар знакомы? — спросила я у ряда потолочных светильников над кроватью.

И никак не ждала тишины в ответ. Я даже подумала, что Моцарт ушёл и меня не слышал. Пришлось повернуть голову. Упереться глазами в его накачанный пресс. Шрам на боку. А потом встретиться с его удивлённо буравящим меня взглядом.

— Твой дядя Ильдар? Первый заместитель прокурора Сагитов Ильдар Саламович знаком с Марго?

— Когда-то давно, — я села: говорить лёжа, когда надо мной нависает его обнажённый торс, оказалось не очень удобно, — похоже, они были друзьями. По крайней мере в том воспоминании, что заставила меня увидеть Целестина, они были вместе в парке: он, Лука, Марго и ещё один мужчина. Его лица я не видела. Только руку.

— Ебануться! — хмыкнул он, но больше ничего не добавил. — Я в душ. А ты, если не собираешься спать в этом, — показал он на спортивный костюм, который я надела после ванной, можешь пока переодеться. Давай помогу расстелить, — переложил он закрытый ноут на свою тумбочку. Согнал Перси. Стряхнул покрывало. Откинул полог одеяла. — Я не спросил, но обычно я сплю с этой стороны, — показал направо, что в принципе и так было понятно.

— Я не против, — пожала я плечами, тиская крутящегося у ног пса. Но Перси привлёк звук из глубины квартиры, подозреваю из кухни, и рыжая жопка тут же сбежала, только его и видели.

— Оно и к лучшему, — закрыл за ним Моцарт дверь спальни.

А когда, спустя минут двадцать, вышел из душа в одних трусах — чёрных бо̀ксерах с серебристыми буквами на резинке, я уже лежала под одеялом, укрывшись по самую шею, и судорожно переключала каналы телевизора.

— Это твоё, — отодвинул Моцарт край одеяла со своего места. И достал со шкафа второе в таком же кофейном пододеяльнике. Оно так гармонично сочеталось с бежевыми спокойными тонами спальни.

Упругий матрас захрустел под его мощным телом. Яркий свет сменился на приглушённый. Я закрыла глаза.

Господи, как всё было бы проще, если бы между нами был только договор. Если бы я ничего не знала, ни о чём не думала, ничего к нему не чувствовала и жила в счастливом ожидании, когда всё это закончится и моя жизнь станет прежней. Наверное, мы бы даже могли дружить: у него так ловко получалось удерживать нейтралитет и возводить стену, подшучивать, подначивать и при этом держаться по-дружески, что будь я с ним на одной волне — так же к нему равнодушна — мы бы, наверное, целыми днями смеялись. Но я всё время то злилась, то обижалась, то ревновала, то скучала и никак не могла реагировать на него сдержано и адекватно.

Я чувствовала себя роем растревоженных ос, нервных неблагодарных ос, что жалили просто потому, что им было плохо.

А он… он был как острый перец. Я его словно вдохнула и никак не могла выдохнуть. Он застрял в груди, жёгся, зудил, горел огнём.

И никакой надежды, что этот огонь затухнет.

И никакой надежды, что я высеку хотя бы подобие искры из выгоревшего дотла костра в его груди.

Я ему безразлична. И мне бы смириться. Принять. Повзрослеть. Но я не могла. И пусть понимала, как не оправданы мои притязания, лежала, боясь пошевелиться на своей половине кровати к нему спиной, мучилась и сама себя изводила.

А он вёл себя так, словно один. Грыз яблоко, тыкая по клавишам ноутбука. И, поставив телек на музыкальный канал, то добавлял, то убавлял громкость, видимо, в зависимости от того насколько ему нравилась звучавшая композиция.

— Тебе звонят, — сказал он, словно точно знал, что я не сплю.

Я открыла глаза: поставленный на беззвучку телефон ярко сверкал вспышкой.

— Это сообщение, — развернула я экран и едва сдержала разочарованный вздох.

Артур приглашал завтра встретиться.

— У нас на завтра какие планы? — слегка обернулась я.

— Грандиозные, — он пружинисто поднялся, взял с комода ежедневник в кожаной обложке, открыл и, обогнув кровать, положил передо мной. — Завтра мы проснёмся. Вместе. Позавтракаем. Вместе. Потом ты поцелуешь меня на дорожку, и я отправлюсь на работу, — то ли в шутку, то ли всерьёз перечислил он и ткнул в ежедневник. — Это наше расписание. Остальные дни и часы займи по своему усмотрению.

— Как предусмотрительно, — хмыкнула я, рассматривая графы, где было указано куда и во сколько мы приглашены, и когда Моцарт занят (если я правильно поняла проставленные крестики). Меня словно обдало жаром, когда я увидела обведённую красным дату свадьбы.

— Это для тебя. Я помню и так, — пояснил он.

— Хорошо, — сев, я вытащила из-под резинки приложенный к ежедневнику карандашик и завтра на «17.00» размашисто вписала «Артур». И ниже, напротив «18.00» и «19.00» поставила два крестика.

— Не устанешь? За три-то часа? — улыбнулся он.

— Надеюсь нет, — отложила я на тумбочку чёртов блокнот и устроилась поудобнее на подушке, чтобы написать Артуру ответ. — Что? — с вызовом спросила я, когда Сергей не ушёл: так и стоял у кровати.

— Сама прими это решение. Пусть оно будет твоим, а не моим.

— Какое? — удивилась я.

— Ты со мной или ты против меня, — смотрел он в упор. — И то, и другое у тебя не получится. Даже не пытайся держать меня за дурака.

— Я не…

Он покачал головой, заставив меня замолчать.

— Я приму любое твоё решение. Но выбор тебе придётся сделать самой. Или ты со мной. Или против меня.

Он вернулся на свою сторону кровати. Свет на его половине потух. Но это было ещё не всё.

— Поцелуй на ночь тоже входит в обязательную программу, — постучал он пальцем по щеке, лёжа на спине в позе усопшего фараона.

— Это нечестно! — возмутилась я.

— Нет, — равнодушно пожал он плечами. — Но я без него не усну.

Я перегнулась и клюнула его в щёку сжатыми губами.

— Тиран! — фыркнула я, когда он удовлетворённо кивнул.

— И тебе спокойной ночи, дорогая, — он закрыл глаза, делая вид, что уже давно спит, а потом вдруг резко повернул голову и показал на мой телефон. — Один маленький совет: никогда сразу не соглашайся на то, что предлагает парень. Назначай свои дату и время. Не беги по первому зову. Устанавливай свои правила. — Диван опять захрустел, когда он перевернулся и удобно вытянулся на животе, подоткнув под голову подушку. — Не благодари.

И прошло всего несколько минут, когда он действительно заснул и задышал тихо и ровно. Уснул как убитый. Словно нет у человека никаких забот, и совесть чиста, и кошмары не мучают.

А я всё переваривала его слова. Нет, не те, что нельзя соглашаться сразу. Другие.

Ты со мной? Или против меня?

Чёрт бы тебя побрал, Моцарт!

Я чуть не забыла отправить Артуру сообщение, но опомнившись, советом всё же воспользовалась: «Завтра не могу. Давай послезавтра в то же время?» И Артур согласился.

Воюя с настройками телефона, чтобы не блякал, и не сверкал, я чуть Моцарта не разбудила. А потом долго смотрела на его бритый затылок, на голые плечи, на расслабленные мышцы…

Ну почему ты не можешь мне сказать: я с тобой?

И что будет, если я решу «против»?

Над тем, что имел в виду Моцарт, когда сказал: ты со мной или против меня, я думала день и ночь. Даже на свидании с Артуром. Но так ничего и не придумала.

А если точнее, то на двух свиданиях.

Первое не задалось совсем. И вины Артура в этом не было.

Художественный планетарий, куда она меня пригласил, был великолепен: мы лежали на креслах-подушках, а над нами под красивую музыку на потолке вместо созвездий менялись мировые шедевры, иногда превращаясь в 3Д-картины, иногда даже в анимацию. К диктору тоже не было никаких претензий. Было интересно. Но я… уснула.

Первые дни квеста «В постели с Моцартом» вышли изматывающими.

Я ничего не знала о его привычках, он — о моих потребностях: всё же жить через стенку и в одной комнате — разные вещи. Мы то сталкивались в гардеробной, то я заходила в ванную, когда он брился (мог бы, между прочим, и запереться!), то он выходил из комнаты, а я заходила, и мы никак не могли разойтись в дверях (или он намеренно топтался, пока, замирая от волнения и ужаса, я натыкалась на его грудь).

Раньше я вставала поздно, когда он уже уезжал на работу, поэтому в ванной мы не встречались, но теперь я засыпала, когда он вставал.

Наверное, думая, что я сплю, начинал свой день с лёгкого поглаживания по моей щеке. Но рядом с ним я лишь к утру забывалась беспокойным сном, и только после его невинного прикосновения блаженно засыпала. А к тому времени как меня прибегал будить Перси, Сергей уже возвращался: из спортзала, из бассейна, с пробежки и чёрт его знает откуда ещё. Его обязательная утренняя тренировка начиналась ещё до рассвета. Я едва успевала натянуть халат, спросонья приглаживая волосы руками, а он уже весь потный, бодрый, с бугрящимися мышцами, довольным лицом и сразу в ванную… передо мной.

Нет, к моим услугам, конечно, был и второй душ, и вторая раковина, и незапертая дверь, но до такой степени раскрепощённости я ещё не дошла. Я так задолбалась отворачиваться, то и дело замечая то его обнажённую грудь, то обтянутые трусами ягодицы, что мечтала о скафандре или полном наборе рыцарских доспехов, и чтобы на шлеме обязательно закрывалось забрало, а чёртов Моцарт не видел куда я смотрю и как мучительно краснею.

Вот только Моцарта это ничуть не смущало, скорее забавляло. Подозреваю, он именно этого и добивался. И то, что я встречаюсь с Артуром — тоже выглядело теперь как его коварный план, а не мой: так эпично я всё портила.

Второе свидание тоже не задалось.

В этот раз Артур пригласил меня на какой-то жутко депрессивный фестивальный квир-фильм с полным спектром ЛГБТК+ о парне гее, что зарабатывает вебкам-трансляциями, во время которых обмазывает своё тело неоновыми красками, и мечтает открыто говорить о своей ориентации.

И лучше бы я опять заснула: теперь хотелось повеситься.

Я надеялась, что, хотя бы после сеанса мы развеемся, погуляем по городу, посидим где-нибудь в кафе, поговорим, но не успели мы покинуть небольшой зал, как Артур передал мне свой телефон.

— Это тебя, — натянуто улыбнулся он.

Я с опаской приложила к уху телефон. Моцарт? Он мог. Но услышала в трубке голос дяди Ильдара.

— Привет, принцесса. Надеюсь, ты порадуешь меня новостями, — и пока я хватала ртом воздух, не зная, что сказать, добавил: — Я тут недалеко. И у меня есть кое-что для тебя.

При отеле, в котором проходил показ кино, были спа-центр, бассейн, несколько ресторанов и кафе. Но меня пригласили пройти в бар с кофе и закусками.

Полумрак, красивая музыка, вежливые официанты — всё это, конечно, было круто, но меньше всего мне хотелось пить на ночь кофе (я и так не сплю, а после фильма я бы с радостью согласилась на алкогольный коктейль). И ещё меньше — находиться в этом изысканном месте с дядей Ильдаром. Даже с Артуром я бы посидела с большим удовольствием. Но Артур незаметно слинял, а передо мной поставили капучино.

Итальянцы прибили бы за такое кощунство: пить кофе с молоком, по их мнению, можно только утром и никогда после еды. Теперь я буду страдать не только от бессонницы, но и от несварения — к густой пенке с рисунком пёрышка прилагался ещё и круассан. С добрым утром, дорогая Евгения Игоревна!

Хотелось кричать: господа, налейте водки! У меня такой трудный разговор. А ещё больше: заберите меня отсюда, плиииз, кто-нибудь! Но увы…

— Я слушаю, — натянуто улыбнулась я, отломив кусочек круассана.

— А я думал, у тебя будут вопросы, — удивился Ильдар Саламович.

О чём? О том, что чёртов Артур, наверняка только затем и вернулся, чтобы стать ширмой для встреч с первым заместителем прокурора? Я же не дура! Его неискренность чувствовалась. Я, правда, подумала, что Артурчик решил взять реванш и всё же уговорить меня на секс. Или принудить, если уговорить не получится, и только затем, чтобы тут же бросить. Он не из тех, кто легко мирится с поражением, а я сказала ему «нет». Но одно другому ведь не мешает.

— Они есть, дядя Ильдар, — послушно кивнула я. — Но не о том, что вы позвонили Артуру, чтобы пригласить меня. Я так понимаю «Тамара» дискредитирована, и Моцарт знает?

Он сделал движение бровями «к сожалению!» и кивнул.

— У вас слишком много общего с господином Емельяновым, — усмехнулась я. — Слежка. Вербовка агентов. Давление. Манипуляции. Этому я не удивилась. Но знаете, что вас невыгодно отличает? Моцарт честнее.

— Честнее? — засмеялся дядя Ильдар. — Это в чём же?

Кажется, я была в отчаянии, раз Моцарта выдвигала как аргумент и снова кинулась его защищать. Но плевать…

— Во всём, — гордо вскинула я подбородок. — Он никогда не даёт обещаний, которых не выполняет. Не рассказывает небылиц. И не принуждает меня делать то, чего я не хочу.

— Не обольщайся на его счёт, — затряс он то ли головой, то ли одними подбородками как индюк. — Я же тебя предупреждал: не обманывайся! Он не благородный рыцарь, не доблестный паладин и не джентльмен. Он использует тебя, как ты не понимаешь! И пока не получит всего, что хочет, не успокоится, — скривился Ильдар Саламович, словно то, как Моцарт хочет меня использовать, доставит мне боль только одного, совершенно определённого толка. Не ошиблась. Он понизил голос: — Он не отпустит тебя, пока не изнасилует. Самым грязным образом. И будет насиловать, как рабыню, пока ему не надоест, а потом, может быть, и вернёт родителям или человеку, за которого ты хотела бы выйти замуж. Но будешь ли ты ему нужна?

И таким сальным взглядом блуждал он при этом по моему телу, что у меня закралось обоснованное сомнение: не проносились ли эти грязные мыслишки в голове у самого зампрокурора? Не мечтает ли он сам всё это со мной сделать? Слишком уж сильно разыгралось его воображение.

Вот только не поздновато меня запугивать, да ещё так дёшево? Что помешало бы Моцарту уже мной попользоваться? И кто вообще сказал этому служителю закона, что я против?

А если учесть, что Неджентльмен, Непаладин и Нерыцарь мне и предложение сделал, и сплю я с ним в одной постели, а он меня даже не поцеловал ни разу…

— Поверь, я знаю, о чём говорю. Он так уже делал. И я уже ничем не смогу помочь, солнышко, когда вы будете женаты. Он будет в своём праве. А он хочет… — продолжил было Ильдар Саламович.

— Чего бы он ни хотел, у нас договор. И я хочу выполнить свою часть честно, — пресекла я его попытку и дальше рассказывать гнусности о Моцарте. И удивилась тому, что даже не смутилась. Всё же жизнь с Нерыцарем и его двусмысленными намёками давала свои плюсы — меня не вогнали в краску скабрёзности дяди Ильдара и даже его противный липкий взгляд не вызвал мучительного стыда, как было бы раньше.

Чёрт, я взрослею.

— Значит, не хочешь на него шпионить? — легко догадался дядя Ильдар и пожевал губами, словно ему жмут зубы.

— Я хочу правду. И ответы на свои вопросы.

— Так задавай, принцесса. Я с радостью на них отвечу.

— Хорошо, — усмехнулась я, уже предвкушая как они ему не понравятся. — Когда вы рассказывали мне про бандитские разборки, то случайно, не забыли упомянуть, что были лично знакомы с Вадимом Лукьяновым?

— Солнышко, — расплылся он тёплой улыбкой, — я всю жизнь в органах. Борьба с бандитизмом — моя работа. Конечно, мы встречались лично. И не раз.

— Нет, — скривилась я. — Вы знали его задолго до того, как он создал свою банду. Задолго до того, как пришли в прокуратуру. Сорок лет назад, когда в парке стреляли в Марго, сколько вам было? Больше, чем мне?

Он застыл, глядя на меня не моргая. Глубокая складка залегла между бровей, но больше по его лицу ничего не читалось.

— Чуть больше, — наконец, выдохнул он. И от благодушия, с каким он обычно общался с глупенькой послушной девочкой Женечкой Солнышко Мелецкой, не осталось и следа. — Я уже учился на юридическом факультете. Мы познакомились курсе на третьем. Я, Лука, Давыд, Марго…

— Так это Давыд был с вами в парке?! Тот самый Дмитрий Давыдов, что расстрелял беременную жену Моцарта? И которого потом Сергей…

— Сергей! — зло усмехнулся он. — Да, это твой Сергей нафаршировал Давыда свинцом как рождественского гуся яблоками, — кивнул Ильдар Саламович. — Только в его жену стрелял не он, а палач.

— Да какая разница! Это же был палач Давыда! Его приказ, его предупреждение Моцарту. Неужели когда-то вы с этим Давыдом тоже дружили?

— Знаешь, говорят, нет врагов злее, чем бывшие друзья, — отхлебнул он кофе и скривился. Себе он заказал ристретто, самый крепкий, самый бодрящий, «самый итальянский» кофе, как его отрекомендовал бариста. Я кисло посмотрела на свой дамский напиток, бросила сверху несколько крошек круассана, словно проверяя крепко ли взбита пенка, и снова подняла глаза на дядю. Он как раз выдохнул и продолжил: — Дружили — это Лука с Давыдом. Я был так, сбоку припёка. Меня и всерьёз не воспринимали. Терпели, посмеивались, гоняли за выпивкой и сигаретами.

— А потом они поссорились? — предположила я. — Из-за Марго?

— Из-за Марго? — он засмеялся. Его обширный живот заходил ходуном, как у жабы, и подбородки на груди тоже затряслись. — Нет, Марго они никогда не делили. А вот город — да. Особенно когда Давыда переклинило на деньгах. Наркотики — это были большие деньги, а Лука сотрясал своим кодексом как священным писанием: не иметь ни жены, ни семьи, ни имущества. Давыд, в отличие от него, как инок жить не собирался. Но тогда я уже уехал, меня отправили по окончании института работать в другой регион. А когда вернулся, и они стали врагами, и я с ними уже стоял по разные стороны закона. Лука мне не то что руки бы уже не подал, головы в мою сторону не повернул.

Что-то смутило меня в его рассказе. Нет, не правдивость. В то, что это правда — я верила. Какая-то деталь, мелочь, вопрос мелькнул, но я отвлеклась, мысли ушли в другую сторону, и я забыла, что ещё хотела спросить про парк.

— Значит, с моим отцом вы сдружились уже позже?

— Да, мы хоть и учились в одной школе, в детстве не особо общались, а вот уже потом… Как-то прокуратура расследовала одно тухлое дельце, связанное с подделкой предметов искусства, и мы консультировались у твоей мамы. Можно сказать, это благодаря ей мы снова встретились с твоим отцом и тогда уже подружились.

— Жаль, что родители никогда не рассказывали мне эту историю, — снова бросила я несколько крошек в кружку с капучино, вздохнула и вскинула подбородок, чтобы снова посмотреть на него: — Ильдар Саламович, почему вы не помогли папе? Почему допустили, что он влип в эту аферу? Почему…

— Давай я тебе отвечу, милая, — прозвучал голос Моцарта у меня над ухом.

Он коснулся губами моей шеи. Скользнул рукой по талии.

Я умерла.

Потом воскресла.

И снова умерла: на Моцарте были кроссовки, рваные джинсы, белая майка, чёрная кожаная косуха.

А ещё он принёс цветы.

И как по мановению волшебной палочки передо мной поставили коктейль. Чёртову Маргариту. С солью по ободку. Долькой лайма. И двумя обрезанными трубочками.

Кофе, раскрошенный круассан, который к концу разговора с дядей Ильдаром был больше похож на корм для голубей, чем на выпечку, тоже исчезли как по щелчку.

И человек, который только что рассказывал мне, что Моцарт насильник и гад, каких поискать, как-то сильно обесценил свои собственные слова, когда вдруг резко покрылся потом от страха и стал суетливо оглядываться, словно надеясь сбежать.

— Прости, что испортил твоё свидание, — тихо, на ухо сказал мне Моцарт, конечно, с издёвкой. Но я с лёгкостью его простила.

Почему у меня было такое чувство, что он явился меня спасти?

— Твой благочестивый крёстный сам участвовал в этой афере, солнышко. Правда, Ильдар Саламович? — Моцарт что-то показал пальцами бармену и перед нами поставили тарелку с закусками и открыли две бутылки пива. — Я угощаю, — кивнул он дяде Ильдару. — Не стесняйтесь. Для храбрости.

— Сергей Анатольевич, — возмутился тот, — у вас нет никаких оснований обвинять меня…

— У-у-у! — с сожалением протянул Моцарт. Стукнул бутылкой по моему бокалу, чокаясь, и опрокинул её в рот, чтобы сделать пару больших глотков. — У меня как раз есть. И основания, и доказательства. Я бы и дальше оставил вас в счастливом неведении на этот счёт, если бы не устал слушать лапшу, что вы вешаете на уши моей невесте.

У меня сердце остановилось. И упёрлось в рёбра после его слов, не желая идти, как упрямый мул. Моя невеста. И, может, всему виной чёртова Маргарита, которую я всосала полным сечением двух широких трубочек, но мне уже было плевать о чём этот разговор, сейчас я хотела только одного — чтобы он никогда не заканчивался.

Потому что Моцарт поставил свой барный стул так, что я сидела боком между его ног, в кольцн его рук. И никогда в жизни не чувствовала себя такой защищённой.

Пожалуй, расстояние между его рук — были самые безопасные и самые уютные полметра на земле.

Я развернула букет на стойке, чтобы видеть нежнейшего розового оттенка розы. И снова засунула в рот обе трубочки. Если напьюсь и упаду — я знаю чью руки меня поймают.

— Дорогая, напомни, как называлась строительная компания, что кинула твоего отца?

— Строй-Резерв? — с опаской спросила я.

— Её ведь даже не проверили, правда, Ильдар Саламович? В вашем раскормленном Госстройнадзоре так устали от миллионов, что им несли, и несли, и несли на взятки, что даже не заглянули в реестр, хотя, скажу честно, если бы и заглянули — не подкопались, но они и не полезли. Даже не уточнили кто заказчик, хотя в документы чёрным по белому было вписано: И.В. Мелецкий. Господин Тоцкий, лениво ковыряясь в зубах после сытного обеда спросил своего помощника: «Что у них есть ещё?» И тот с готовностью отрапортовал: «Большой госзаказ». «Так замораживайте его к херам собачьим, чего вы ждёте? Пусть платят, если хотят работать!» — Моцарт выразительно посмотрел на смертельно побледневшего дядю Ильдара. — Я рассказываю Евгении Игоревне, не вам. Вы-то как раз были на том обеде и слышали всё своими ушами. Да, Ильдар Саламович? Как Тоцкий скривился: «Спокойно поесть не дадут. Ничего сами сделать не могут». Как вы дружно с господином Ружниковым заржали. «Ну чего тебе ещё?» — лениво, по-барски развернулся Тоцкий. — Моцарт словно показывал спектакль, озвучивая его в лицах. — «А сумму какую?» — проблеял помощник. «Ну скажи пятьдесят миллионов», — бросил тот и отмахнулся. Так? Я ничего не перепутал?

— Дядя Ильдар? — я не собиралась спрашивать правда ли это. Я знала — правда от первого до последнего слова. И, может, виновата Маргарита во мне, но сейчас я даже немножко гордилась тем, что господин Сагитов узнал про «Строй-Резерв» не от меня. А ещё я точно знала, что ни за что не услышала бы тот телефонный разговор, если бы Моцарт этого не хотел. Я только выводы сделала неправильные. Я думала Моцарт хотел подставить отца, а он метил куда выше — в зам прокурора.

— Дядя, Ильдар, «Строй-Резерв» заплатил папины деньги Госстройнадзору? Господин Тоцкий их получил?

Он долго молчал, глядя на салфетку в руках, а потом сдержанно кивнул.

— И всё? — возмутился Моцарт. — Куда же делось ваше красноречие, Ильдар Саламович? Вы так подробно рассказывали крестнице о недобросовестных строителях, о мошенниках, что кинули её отца. Уверен, и про два мешка цемента и охапку досок, что от них остались, не забыли упомянуть. И об ответственности за дачу взятки, что грозила её отцу, не смогли умолчать. Вот только про ответственность за получение взятки должностным лицом в особо крупном размере забыли упомянуть. И про то, что пятая часть этих денег шла лично вам. И как жиденько вы обкакались, когда ваш друг господин Мелецкий пришёл писать заявление, а оказалось, что «Строй-Резерва» и не существовало никогда. Этот запах, уверен, ударил вам не просто в ноздри, он до сих пор стоит у вас поперёк горла. Даже после спешной отставки Тоцкого. Даже после того, как вы громко заявили своему, простите, другу, что не сойти вам с этого места, но вы достанете мошенников из-под земли, неужели вы всерьёз думали, что сможете выставить виноватым меня? Неужели не поняли, что это не доктора исторических наук, члена РАН и сенатора верхней палаты парламента господина Мелецкого, это вас, господин будущий прокурор города, подставили? Неужели всерьёз думали, что у вас получится выйти сухим из воды? Хотя… с изобретательностью у вас, честно говоря, не очень.

Моцарт снова махнул бармену, глянув на мой пустой бокал.

— Если я выпью второй, меня придётся нести, — ткнулась я в его плечо.

— Не волнуйся, детка, я донесу. Как всегда, — улыбнулся он мне, погладив по спине, и повернулся к дяде Ильдару. — Использовать Женьку как шпионку — это ведь была ваша идея, правда, Ильдар Саламович? И рыбку съесть и на хуй сесть — таков был план?

— Будьте добры не выражаться, Сергей Анатольевич, — покосился он на меня. — С нами всё же дама.

Моцарт заржал так, что на нас стали оборачиваться посетители.

— После того, как вы в красках рассказали, какой я грязный насильник? Батюшка, вы уже или трусы наденьте, или крест снимите, — поднял он бутылку пива и посмотрел на меня. — Но если ты против…

— Я, блядь, не против, — выдохнула я, поднимая свою Маргариту. — Но третью мне не заказывай.

— А то что? — он повернулся, чтобы посмотреть влево от меня, но вышло, что скользнул своей щекой по моей и прошептал свой вопрос прямо в моё несчастное ухо, которое, конечно, тут же стало пунцовым. Нет, на Моцарта реагировать, не смущаясь я ещё не научилась. Но уже верила, что всё впереди.

— Я думаю такой грязный насильник как ты, знает это лучше меня.

Он засмеялся, ткнувшись в меня лбом. Я же говорила: если бы я не была им околдована, не злилась и не обижалась — мы бы смеялись всё время и вообще неплохо проводили время.

— Может, надо чаще пить?

Я с сомнением посмотрела на бокал в своей руке.

— Это плохая идея, — Моцарт забрал бокал и поставил на стойку. Чёрт! Я что, сказала это вслух? Он выразительно посмотрел на часы, следом — на Ильдара Саламовича. — У вас не так много времени, чтобы задать мне свои вопросы, господин Сагитов, или, возможно, сделать предложение.

— Вы мне угрожаете? — отшвырнул дядя Ильдар салфетку, что мял в руках, пока мы хихикали.

— Пффф! Упаси бог! — фыркнул Моцарт. — Мне это как-то не по статусу. Это же вы за мной следите, не я. Что, скажем прямо, малоэффективно. Вы, видя, что крестница крепкий орешек, решили, что господину Лёвину она будет рассказывать куда больше, чем вам. Даже припугнули парня. И опять просчитались. Поторопились. Дали бы им больше свиданий. Неужели, так горит пукан, господин начальничек? Боитесь, что Тоцкий запоёт? Так вы не того боитесь. Это у меня, если вы до сих пор не поняли, есть и записи ваших обедов, и увлекательное кино, как господину Тоцкому директор «Строй-Резерва» денежки передавал лично в руки. И бесценная, как «Поезд братьев Люмьер» съёмка, как вы получили от него свои десять миллионов. Те самые, что с таким трудом собирал ваш друг. С комментариями за что именно господин Тоцкий передал вам скромный пакетик, — назидательно поднял он палец.

— Чего вы хотите, Моцарт? — сказал Ильдар Саламович бесцветным голосом.

— А вот это уже похоже на серьёзный разговор, — усмехнулся Сергей и встал. — Но его мы закончим без дам. — Он приобнял меня за талию и поднял одной рукой. — Я не прощаюсь, но сейчас, простите, я должен проводить свою невесту. Нас же ждут эти, как их? — пощёлкал он пальцами, обращаясь ко мне.

— Грязные насилия? — засмеялась я, обнимая его за шею.

— Точно! — подхватил он меня двумя руками, хотя уверена, имел в виду совсем не это.

Так и вынес на свежий воздух.

— Жень! Жень! С тобой всё в порядке? — догнал нас по дороге к машине Артур.

Господи, я про него и забыла. Думала, он давно ушёл. А он ждал?

— С ней всё в порядке. Шёл бы ты уже домой, Лёвин, — ответил Моцарт, развернувшись со мной на руках, а потом продолжил свой путь.

Я глупо хихикнула и развела руками, глядя на Артура за спиной Моцарта.

— Но я позвоню? — бежал Артур следом как собачонка.

Я посмотрела на Моцарта. Он поднял ко мне лицо и выразительно кривился:

— Позвони лучше Антону. Он мне больше нравится.

— Антону? — в очередной раз забыла я про Артура, не понимая, этот чёртов Моцарт сейчас шутит или говорит серьёзно.

— Жень! — раздалось за его спиной.

Чёрт!

— Нет, Артур. Не надо. Прости, — покачала я головой.

И больше мне было не до него.

Иван открыл нам дверь машины. Моцарт посадил меня на заднее сиденье. Но сам не сел.

— Сергей, ты это серьёзно про Антона? — выглянула я, видя, что он садиться не собирается.

— Вполне, — пожал он плечами. Этот жест я знала, он читался как «А что не так?» — Считай, ты только что получила официальное разрешение.

— Почему это прозвучало как «заслужила»?

— О, нет. До «заслужила» ещё далеко, — усмехнулся он совсем невесело. Достал из кармана пакетик и протянул мне. Я машинально взяла, но смотрела только на лицо Моцарта, ставшее вдруг чужим и непроницаемым. — Надеюсь, теперь ты понимаешь, что я имел в виду, когда сказал, что ты должна решить сама?

— Нет, — отчаянно помотала я головой. — Не понимаю.

— Мне ничего не стоит решить за тебя, Жень. Щелчок пальцами, коктейль, цветы и ты… — … «потекла», добавила я мысленно за него. — Я знаю, что не красавец и намного старше тебя. Но я слишком хорошо знаю и насколько это неважно, когда ты мужчина. — Он обречённо выдохнул, видя в моих глазах непонимание, и присел передо мной на корточки как перед маленькой девочкой. — Не влюбляйся в меня. Не привязывайся. Не выдумывай наш роман. Его нет. Сейчас понятно?

— Более чем, — сцепив зубы, кивнула я.

— Вот и хорошо, — коротко сжал он мою руку, безвольно лежавшую на сиденье.

— Но что тогда значит: я с тобой?

— Это значит не рассчитывай на взаимность. Если ты со мной, то только потому, что так решила ты. Сплю я с тобой или не сплю — неважно. Важно: могу я тебе доверять или нет. Важно: доверяешь ты мне или нет. Все эти сцены ревности, сложности, сования носа в мои дела — сразу нет.

— А если я против тебя?

— Значит будет как сейчас: тотальный контроль. Звонки, переписка, разговоры, перемещения — я слышу каждый твой вздох, но при этом ничего тебе не рассказываю, ничего не объясняю, ни во что не посвящаю. Хоть все наши договорённости и останутся в силе.

Больше у меня не было вопросов. Только один.

— Почему? — боясь моргнуть, заглядывала я ему в глаза, преданнее собаки. — Почему, Сергей?!

Он тяжело вздохнул. Но я была уверена: понял о чём я.

— Потому что я однолюб, Жень, — Он поцеловал меня в щёку. — Спокойной ночи!

И захлопнул дверь машины.

Я вздрогнула от этого звука, словно внутри меня разлетелась на осколки огромная стеклянная конструкция. Видимо, так и разбиваются мечты.

— Евгению Игоревну домой. За мной возвращайся… — обратился он к Ивану.

Я не услышала, когда. Я вообще больше ничего не слышала из-за оглушающего хрустального звона.

И пакетик у меня в руках теперь жёг пальцы. Я его узнала — это были детальки, что я подняла с полу в гольф-клубе и отдала дяде Ильдару.

Он считает меня предательницей? Он…

Нет, нет, он же дал мне выбор. Он с самого начала всё знал.

Слёзы потекли сами.

Спать я легла без него.

И, что бы он там себе ни думал, заснула на его подушке.