Невеста Моцарта

Глава 30. Евгения

«У тебя как раз будет время подумать», — мысленно передразнила я Моцарта, откинула одеяло и села.

О чём?

Люблю ли я его?.. Да. И никакие тайны прошлого этого не изменят.

Хочу ли за него замуж?.. Да! Больше всего на свете.

Или «над чем»?

Над своим поведением?.. Это уже ближе к теме.

И хотела бы я проваляться в постели до его приезда: без Мо было тоскливо, одиноко, грустно. И хотела бы накрыться с головой одеялом и лежать, думая о хорошем. О том, что у нас отношения. Что, чёрт побери, мы — пара! У нас секс. У нас всё круто и взаимно. У нас грёбаный роман. Ему хорошо со мной, и мне с ним. Мы скоро поженимся, но… я не призналась ему, что целовалась с Иваном. И теперь чувство вины отравляло моё существование куда сильнее, чем фотография Артюховой И.Б. на сайте Прокуратуры города. И страх, что Моцарт узнает.

А он узнает! И, если узнает не от меня, будет катастрофа.

— Ну зачем я струсила? — зарылась я в мягкую шерсть Перси. — Зачем пыталась превратить всё в шутку? — Я отпустила вырывающегося пса, тяжело вздохнула. — Лучше бы сказала как есть и всё.

Посмотрела на молчащий телефон. Нет, признаться по телефону — совсем не вариант. Скули не скули — сама виновата. Ревнуй не ревнуй, а красивая баба эта Артюхова, умная, интересная, непростая — я пересмотрела все интервью с ней, что нашла в сети. И сиди не сиди — нет смысла ждать, что Моцарт сам выложит мне свои секреты. Во-первых, не в его это интересах. Во-вторых, не моего это ума дело — он ясно дал понять. А в-третьих, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Он дал мне время подумать и лучше я потрачу его с толком, чем буду сидеть и ныть какая я дура.

Воскресный день начался с того, что я достала папку дяди Ильдара.

И первый же документ, что там увидела, заставил меня натянуть джинсы, рубашку и открыть дверь.

Чёрт! И что с этим делать? Моцарт приказал, и теперь Иван буквально не отходил от меня ни на шаг, и мне не давая забыть о своём «преступлении», и сам сейчас сидел прямо на полу у входной двери, словно наказанный.

— Привет! — мягко улыбнулся он и встал.

— Привет! — кашлянула я. — Ты знаешь где живёт Марго?

— Конечно, — он кивнул и вызвал лифт. — Прости за эту неловкость, — уже в кабине сказал он. — Я бы и рад всё исправить…

— Я тоже, — перебила я. — Но ещё больше забыть и не говорить об этом. Хорошо?

Он молча кивнул. И всю дорогу до Марго тоже молчал.

Марго мы нашли там же, где она вчера говорила с Моцартом — в маленькой часовне у кладбища, куда в её питомнике приходили прощаться с собаками и провожать их в Страну Вечной Охоты.

Всё такая же несгибаемая, гордая, желчная. И бесконечно одинокая в своём горе. Она явно горевала, но что у неё случилось, я не знала.

Марго даже не повернулась, когда я вошла. Так и сидела на деревянной скамье, что стояли с двух сторон от прохода. Так и смотрела на единственную горящую свечу.

Прямоугольник «окна», изображающий алтарь, украшенный спадающей волнами, горел спокойным матовым светом. Перед ним стоял простой, скорее символичный, чем принадлежащий какой-нибудь конфессии крест. Пара тусклых электрических свечей по стенам освещали маленькое помещение. А перед крестом находилась подставка для настоящих свечей. Прежде чем зажечь, им, наверное, говорили какие-то слова.

Я могла только догадываться для кого зажгла свою свечу Марго. Спросить, кого она оплакивает и почему сидит здесь, не повернулся язык.

Я присела рядом и молча протянула документ — копию выписки из медицинской карты.

— Где ты это взяла? — спросила Марго, пробежав по бумаге глазами.

— Вы знаете.

Она вздохнула и понимающе кивнула.

— Ильдар? Я так долго убеждала всех, что в меня попала случайная пуля и во всём виноват Лука, что однажды и сама в это поверила.

— А это не так? — не могу сказать, что я сильно удивилась. Но нашла объяснение почему я всё время повторяла «когда стреляли в Марго», а не в Луку. Я ведь «видела» всё глазами Марго и невольно узнала то, что она скрывала. — Значит, снайпер ошибся не с первой пулей, а со второй? Он стрелял в вас, но нечаянно попал в Луку? А в вас он стрелял, потому, что вы ждали ребёнка? — показала я на выписку, в которой чёрным по белому было написано, что огнестрельное ранение привело к гибели плода. — Его отцом был Сергей? Отец Моцарта?

Эта страшная догадка и привела меня сюда. Даже не догадка, наверное, подсказка дяди Ильдара. Не зря же он подсунул мне этот документ. В беременную Марго стреляли. В беременную жену Моцарта стреляли. В меня тоже будут стрелять, если я вдруг забеременею от него? Сагитов это хотел мне сказать? Беги от него, принцесса? В Моцарта тоже стреляли. Если бы его не закрыл грудью Патефон, то и в нём осталось бы три дырки, а не одна. И не зря ли отец Моцарта скрывал своих детей и исчезал, а мальчишкам давали чужие отчества и фамилии. Может, это спасло им жизнь? И всё началось с него?

— Я любила его до самоотречения, — вздохнула Марго. — Я проклинала его до хрипоты. Я оплакивала его пока не выплакала все слёзы. И до синяков на коленях вымаливала прощение за то, что хотела его смерти, когда он женился, — она припечатала к моей коленке злополучную бумагу. — Но беременна я была не от него. От Луки.

— А он это знал?

— Конечно!

— А Лука?

— Лука был счастлив. А я хотела повеситься.

— Почему?

— Потому что легкомысленно изменила с Лукой тому, кого обещала любить вечно и кому клялась хранить верность до гробовой доски, — она горько усмехнулась. — Оказалось, вечность — это слишком долго, когда тебе восемнадцать. Я забеременела, заливая Лукой тоску, когда решила, что Сатана уже не вернётся. А он вдруг приехал. За мной.

— Сатана?

— С-с-сатана! Проклятый сатана! — произнесла она с чувством. — Никто не звал его Сергей, девочка. Скажу честно, он на это имя с трудом и откликался. Да и Сатана его звали нечасто. Не знаю, кто первый ляпнул «как сам Сатана». Наверное, тогда и прилипло. Никто не знал откуда он приходит, куда исчезает, где живёт, чем занимается. Его боялись и спрашивать. Его просто боялись. С людьми, что имели неосторожность распускать о нём слухи или пытались проследить, неожиданно случались разные несчастья. Он, казалось, был везде, появляясь как тень, и знал о других то, чего никто не знал. Да и «сатана» такое слово, что, знаешь, ни с чем не сочетается, никак не ложится на язык, не произносится вслух. Простое «пришёл Сатана» и то звучит зловеще. СА. ТА. НА, — проговорила она по слогам, тихо-тихо.

Я не вольно поёжилась, словно в помещении резко холодало. Свеча дрогнула и замерцала. И я даже оглянулась.

— А этот ожог на его руке в форме перевёрнутого креста? Это тоже какой-то сатанинский символ?

— Возможно, — пожала она плечами. — Он никогда о нём не рассказывал. Да я и не спрашивала. Кто, говорил, это знак тайного братства, в котором так клеймили членов. Кто — что раньше это была воровская татуировка, которую он свёл, выжег.

— Но он женился. Значит, у него были имя, паспорт.

— Сергей Сергеевич Салтанов? — засмеялась она. — Ну и много Моцарт нашёл информации про этого Салтанова? А он ведь был его отцом, — она вопросительно подняла бровь, но не ждала ответа. — Единственная фотография, что когда-то была у меня. И адрес в Лондоне, спустя сорок лет, который он сам попросил назвать Моцарту, что я и сделала.

— Адрес в Лондоне? Так они полетели к отцу?!

Она посмотрела на меня в упор, и недоумения в её взгляде было куда больше удивления:

— Моцарт тебе не сказал?

— Нет, — выдохнула я, словно придавленная её сомненьем, нарочито подчёркивающим мою ничтожность и незначительность. — Но вы ведь знаете об отце Моцарта больше, чем говорите, правда? Всегда знали?

— То есть Моцарт не сказал тебе элементарно куда летит и зачем, а от меня ты ждёшь ответы, которые даже он не знает? — усмехнулась она. — И почему же я должна с тобой откровенничать, деточка?

Я закусила губу, опустив голову под её презрительным взглядом и… подняла с колен лист, с которым пришла:

— Может, потому, что кое о чём я знаю больше Моцарта?

Марго засмеялась.

— А ты не так глупа, как кажешься, невеста Моцарта. И, возможно, я бы даже рассказала тебе ещё кое-что. Но некоторым тайнам лучше покоиться с миром. Они опасны. Так что пусть они умрут вместе с тем, кому принадлежат.

— Умрут?!

— Да, девочка. Грёбаный Сатана приезжал попрощаться, — она вздохнула тяжело и тоскливо. — У него рак. Последняя стадия. Хорошо, если парни успеют с ним хотя бы поговорить.

— Рак?! — в очередной раз потрясённо воскликнула я.

— Люди смертны, зови они себя хоть богами, хоть чертями. Неожиданно, правда? — снова хмыкнула она. — И, боюсь, в этот раз чудесных воскресений не будет. Я с трудом его узнала, — дрогнул её голос.

И она замолчала. Надолго.

— Маргарита Владимировна, — рискнула я нарушить затянувшееся молчание. — Его боялись. Ему приписывали какие-то нечеловеческие возможности. О нём достоверно ничего не известно. У него странное, жутковатое прозвище. И, возможно, не зря. Но он из плоти и крови. И вы его любили. С восемнадцати лет.

— Всю жизнь. И до сих пор люблю.

— Так и правда бывает? Один мужчина. И одна любовь на всю жизнь?

— И не слушай тех, кто скажет, что этого мало, девочка. Одна ошибка — этого тоже достаточно. Одна ошибка — и я его потеряла. Навсегда. И всю свою грёбаную жизнь ненавидела Луку за то, что он меня трахнул. Отбил, если хочешь. Хотя Луку тогда и сильно надломило, что я потеряла нашего ребёнка и больше не смогу родить, с тех пор он, может, и стал почитать свой чёртов воровской кодекс.

— Но, выходит, вы ему врали? И винили за то, в чём он был не виноват.

Она зло, издевательски засмеялась.

— Я не только врала. Я убила его, девочка. Что мне было до Луки, когда тот, кому я не сберегла верность, так меня и не простил. Как отрезало, понимаешь? Я убила ради него, а он даже головы в мою сторону не повернул. И, боюсь, в их роду они все такие, — сжала она мою руку словно тисками. — Упрямые. Волевые. Гордые. Неистовые. Что в любви. Что в ненависти. Кровь — не водица. И Моцарт такой. Ты не вырвешь из него лишнего слова, но, если он скажет «люблю», будет любить до последнего вздоха, не отречётся. И, если предашь — не простит до последнего вздоха.

Я невольно поёжилась. Но именно сейчас вдруг вспомнила слова Целестины, что сказала: «Между вами никто не встанет. Но, если ты его предашь, он никогда тебя не простит. Просто не сможет».

Холодок пробежал у меня по спине.

Нет-нет-нет! Чёртов поцелуй не может считаться предательством! Ведь я не давала ему никаких клятв, и он дал мне время.

И Марго, словно подтвердила:

— Хорошо подумай, прежде чем сказать ему «да». Способна ли ты? Потянешь? Выдюжишь его любовь? И выживешь ли потом без неё? Понимаешь ли, кто он?

— Понимаю, — кивнула я, почти не раздумывая. И ответила на её удивлённо приподнятую бровь: — Океан.

Она усмехнулась.

— Моцарт? Тогда он самый дикий из океанов. Многие пытались его приручить. Лука пытался его подчинить. Сковать. Нацепить узду. Он совсем помешался, пытаясь сделать сына Сатаны своим служивым псом. Заставить безоговорочно слушаться. Наивный, он поздно понял какую силу выпустил на волю, — она похлопала меня по руке. — А ты лучше беги, пока не поздно.

— Почему? Со мной будет то же, что с его женой Катей? Или с Настей?

— С Настей? Вот же козёл твой дядя Ильдар! Всё дерьмо поднял со дна. Сильно, видать, ему Моцарт хвост прижал, раз про всех вспомнил: и про меня, и про Настю. Эту дурочку Моцарт и пальцем не трогал. И не верь никому, кто скажет обратное. Но лучше беги, или он тебя утопит, — усмехнулась она. — Ведь нет ничего, что может сравниться с океаном. Силой. Мощью. Яростью. Нет никого…

— Есть, — упрямо покачала я головой. — Солнце.

Он сам назвал меня солнцем. Солнцем своего мира.

Солнцем, что взрезает лучами синие воды, дотягиваясь до самых глубин. Солнцем, что тает ледники и иссушает землю, заставляя океан отступать. Солнцем, что он не погасит, не размоет, не поглотит. Ну… или ему придётся очень сильно постараться. Да, любовь океана не просто завоевать. А ещё труднее удержать. Сохранить. Сберечь. Но я постараюсь.

— Я есть. Я смогу. Я буду его солнцем!

Смех Марго, отражаясь от стен, прозвучал презрительно и обидно.

— Ты? Ну что ж, я с удовольствием на это посмотрю. Если придётся.

Она встала. Обошла скамью. И задула свечу. Дождалась, когда исчезнет вьющийся над воском дымок и только потом снова повернулась ко мне.

Худая, высокая, рыжая, злая. Ведьма. Иначе и не скажешь. Она и сейчас выглядела неплохо, хоть и сдала за эти дни, а в молодости однозначно была роковой красавицей. Я даже не удивилась, что стреляли именно в неё. Но не могла не спросить:

— Зачем же стреляли в вас, если это был ребёнок Луки? Кто?

— Не всё в этой жизни крутится вокруг твоего Моцарта и его отца, детка, — скривилась она. — Стрелял киллер. Меня заказала любовница моего папаши, — положила она руки на отполированный спинами верх скамьи. — Отец был очень влиятельным и богатым человеком. А той бабе не нужны были наследники на его капиталы. Моя мать ушла из-за неё. Но мама была женщиной гордой, ушла в чём пришла, не взяла у отца ни копейки, не стала ни судиться, ни спорить, просто подписала бумаги и всё. А я — его плоть и кровь — всё ещё представляла для жадной бабы серьёзную угрозу. Я и мой ребёнок. Только она сильно просчиталась. Я выжила. А вот у отца случился инфаркт. Он так и не оклемался. И так на ней и не женился.

— Она наняла киллера?

— Да. Но мир тесен. И Лука вышел на того же стрелка, когда решил убить жену Моцарта. К сожалению, я узнала об этом слишком поздно. Как и все, думала, что это сделал Давыд. А когда узнала, убила Луку.

— Ильдар Саламович сказал, что киллера тоже убили. Вы знаете, кто?

— Конечно, — она покрутила на пальце кольцо. — Катькин отец.

— Отец жены Сергея? Его тесть?

Марго тяжело вздохнула.

— Катя была их единственной дочерью. После её гибели отец помешался на том, чтобы его найти. И выслеживал не один год. Говорили, научился дышать как он, думать, как он. И убил двумя выстрелами в живот, как тот убил его девочку и внука. А потом сдался ментам. Думаю, он до сих пор сидит, — она посмотрела на меня пристально. — Но всё это дела давно минувших дней. Зачем они тебе, Солнце? — презрительно хмыкнула она. — Хочешь лучше понять Мо? Думаешь, тебе это как-то поможет? — она смерила меня взглядом, словно я пыль на её башмаках.

— Считаете, мне нужна помощь? — вздёрнула я подбородок.

— А разве нет? Иначе бы ты не пришла, Евгения Мелецкая, — хмыкнула она. — Может, ищешь ответ на вопрос: зачем ты ему? Так ты не там ищешь. Ответы здесь, — ткнула она в лист, что я так и держала в руках.

— Где? В документах? У дяди Ильдара?

Она молча постучала ногтем по документу, прижатому к моей груди.

— Во мне?

Марго усмехнулась, сделала ногтем дырку в бумаге напротив сердца, больно кольнув кожу, и о том, что на этом разговор окончен, могла и не говорить.

Она всю жизнь что-то скрывала. Всю жизнь врала. Врала Луке, Моцарту, Антону, всем. Так почему я должна ей верить, что с отцом Моцарта это не связано? Да и вообще ей верить?

Я потёрла словно ужаленную ногтем грудь.

Сука! Всю душу вынула. Высмеяла. Разозлила.

— И зачем только я попёрлась к этой ведьме? — зло хлопнула я дверью машины.

— Может, услышать то, что она и не собиралась тебе говорить? — ответил мне Иван.

— Ты что подслушивал?!

Он слышал, как я заявила: «Я буду его солнцем!»?

Чёрт! Я скривилась: за пафос было стыдно. Не знаю, что на меня нашло. Да и за самоуверенность. Представляю, как это прозвучало со стороны. Грёбаный стыд! Я прикрылась рукой и уставилась в больничную выписку — место, что проткнула Марго, пытаясь сосредоточиться. Ну, Нагайская. И что? Я швырнула чёртов лист в чёртову папку. И осторожно посмотрела на Ивана.

— Я просто выполнял свою работу, — ответил он, всё это время прождав, пока я подниму на него глаза и отвернулся.

Это было грубо с моей стороны, да, заявить, что он подслушивал? Высокомерно? Надменно? Он же просто стоял на улице как швейцар, пока я не вышла. И вообще стоит там каждый день и в дождь, и в зной. Ждёт. Носит мои сумки, открывает двери, возит куда скажу, защищает, заботится и ни на что не жалуется, а я… В конце концов не надо было так орать, что даже из-за двери было слышно. Да чёрт же меня дери! Теперь я и перед Иваном чувствовала себя виноватой.

— Прости, — выдавила я и прикусила губу.

— Это лишнее, — покачал он головой. Но я же видела, что обиделся.

Настроение окончательно испортилось.

Меня даже не обрадовал огромный букет, что ждал на столе в библиотеке.

И душ не смыл отчаяние и обиду, что жгла душу от слов чёртовой ведьмы.

Он что, тебе не сказал?

Нет, он мне не сказал! И что?!

Я с трудом удержалась, чтобы не столкнуть чёртов букет и набрала Моцарта.

— Почему ты ничего мне не сказал?! — выкрикнула я, едва услышала его голос.

— О чём? — уточнил он удивлённо.

— О том, что вы с Бринном полетели к отцу, что у него рак, что он… — я всё же толкнула долбанные цветы. Ваза гулко ударилась о стол. На пол полилась вода. — Лучше бы вместо роз ты подарил мне правду. Это всего два слова, Сергей! Это такая малость!

— Теперь ты знаешь. Это что-то изменило? — холод в его голосе звучал просто арктический.

— Нет, — я толкнула букет, что ещё лежал на столешнице. Он тяжело упал на пол. Так же ухнуло вниз моё сердце. — Уже нет. Это уже неважно.

— Нет? — переспросил Моцарт. — Что-то случилось?

— Нет!

— Тогда не вижу причин, по которым ты решила, что на меня можно орать.

— Я не ору. Я просто…

— Что? Раздражена? В гневе? Искала с кем бы поругаться?

— Я не искала, Сергей. Мне обидно. И неприятно. Кто я для тебя, если ты мне даже про отца не сказал?

— Это не телефонный разговор, — прозвучал его голос ещё холоднее, ещё жёстче.

— Ну, конечно! Это не телефонный! Другой не срочный! Тот вообще не разговор! — размахивала я руками, расхаживая по комнате.

— Жень, я сейчас немного занят, чтобы выяснять отношения.

— Да кто бы сомневался, Сергей! Ты всегда для меня занят! Просто верь мне, детка! — передразнила я. — Ну я верю, и что? Сижу. Жду. Молчу. А стоит ли?

— С этим я тебе точно не помогу. Тебе решать стоит ли, — как отрезал он. — Но сейчас мне правда некогда. И придётся задержаться здесь немного дольше, чем я планировал. Я перезвоню, — ответил он и отключился.

— Когда? — выкрикнула я в пустой комнате. — Когда сочтёшь нужным?

Швырнула на кровать телефон.

Подняла цветы. Снова налила воды в вазу. Вытерла пол.

Принесла документы, ноутбук, блокнот, в котором делала заметки.

Да можешь и не звонить! И загорать в своём Лондоне сколько хочешь. И ничего мне не рассказывать.

— Разберусь сама! — пододвинула я блокнот.

Вырвала несколько листов. Крупными буквами на каждом написала: Сагитов, Нагайская, Семёнов, Вересова-Бринн, Сатана, Моцарт… и разложила на полу.

Я посмотрела на экран и перевернула телефон, завибрировавший очередной раз.

Третий раз подряд звонил Моцарт. И третий раз я тыкала его экраном вниз.

Мы сидели за столиком уличного кафе: я, Карина, Иван.

Карина позвонила сама, вчера вечером, когда к моим листкам добавилось ещё несколько фамилий: часть я уже порвала и выкинула, часть обросла новыми вопросами и пометками. Она предложила встретиться, отметить первый день в универе и я согласилась.

Пригласить Ивана присесть с нами, а не стоять «в карауле», предложила я.

С ним мы вчера поговорили: я объяснила, что была расстроена и не хотела его обидеть, он — что хотел меня поддержать, а не задеть. В общем, не сказать, что напряжение между нами мы преодолели, но сегодня волевым решением я отменила режим «телохранитель» и до сих пор не пожалела об этом.

Нещадно жарило солнце, словно первого сентября решило вернуться лето. Иван развлекал Карину, ненавязчиво переходя на французский, чем приводил в восторг эту любительницу прононса, жареных каштанов и тяжёлого флирта с последствиями. А я обмахивалась меню и жаловалась, что, наверное, из-за этой внезапной жары линейка прошла так бестолково.

— Я думала будет интереснее.

— Жаль, ты столько сил вложила, столько готовилась со своим оргкомитетом, — посочувствовал Иван.

— Вот именно. А в итоге вся моя работа свелась к тому, что я раздала бейджики, сделала пару снимков для новостной ленты сайта универа и поругалась с куратором. Помнишь того парня, что Сергей назвал «сын маминой подруги»?

— Такой с пухлыми щёчками и расчёской в кармане? — скромно улыбнулся Иван.

И я, кажется, только что поняла зачем Моцарт всюду ходил со мной, давал эти забавные прозвища, просиживал штаны на наших заседаниях. Не в качестве телохранителя, как Иван, а вот именно за тем, чтобы нам было что обсудить. Но какая ирония: Ивану тоже было о чём со мной поговорить — он тоже невольно стал частью моей жизни.

— Кирилл, кажется? — уточнил он.

— Ага. Он, оказалось, ещё и куратор нашей группы, — кивнула я. И замерла: теперь телефон зазвонил у Ивана.

Моцарт? Да кто бы сомневался!

Ну пусть помучается. Я тоже вчера весь вечер ждала, что он перезвонит. Всю ночь проспала с телефоном на подушке. И с утра первым делом стала проверять: не оставил ли он сообщение, не села ли у меня батарея. Нет? Значит, теперь мой ход.

— Представляешь, этот урод с третьего курса, куратор, мать его, заявил, что я лично должна заполнять журнал посещаемости и отправлять ему каждый день, — обернулась я к Карине.

— Тебя выбрали старостой? — удивилась она.

— Нет! В том то и дело, — бросила я на стол меню. — Меня назначили. Этот мудак.

Я замолчала. Иван ответил на звонок и теперь смотрел прямо на меня.

— Да, шеф… Рядом… Нет, просто не берёт трубку… Понял. Так точно, — он отключился. Я подождала не передаст ли он что-нибудь. Но он убрал телефон с таким видом, будто меня это не касалось.

— И в итоге была какая-то невнятная линейка, — подняла я бокал с брусничным морсом. Рука дрогнула: последний раз, когда я пила его в этом кафе, за спиной сидел Моцарт. Я невольно оглянулась, но позади был пустой столик. В груди тоскливо заныло, но я не подала вида. — Нас тупо поздравили и пригласили даже не на занятия, а на ярмарку, где разные клубы по интересам устраивали презентации. Только было так жарко, а я сдуру вместо обычной купила сладкую воду и думала только о том, что хочу пить.

— Ты бы хоть намекнула, я бы принёс. Я же был рядом, — посмотрел на меня Иван. Сегодня тоже он, а не Моцарт, заказал мой любимый бутерброд. И он так мягко выдохнул это «рядом», что я сглотнула, глядя не на бутерброд, а на телефон. Не знаю кого я наказывала больше: себя или Моцарта — я всё ещё злилась на него, но от этого только сильнее скучала.

Так и быть, отвечу, если снова позвонит.

— А что на ярмарке-то было? — напомнила о себе Карина.

— Ой, — отмахнулась я, — там на разные голоса зазывали «свежую кровь» кто в волонтёры, кто на танцы, кто на участие в массовых мероприятиях и экологической инициативе, и хрен знает куда ещё. У вас тоже была такая ерунда?

— У нас была накануне. Тоже зазывали в разные кружки, — кокетливо отломила кусочек безглютенового хлеба эта вечная диетчица.

— И куда ты записалась? — спросил Иван. — Où aller?

— Куда я? — закатила глазки Карина, похлопав наращенными и густо накрашенными ресницами. — Думаю, пойти на курсы массажа. Вот только найду на ком практиковаться.

Иван улыбнулся: пламенный взор начинающей массажистки практически не оставлял ему шансов, но он отвёл глаза и обратился ко мне.

— Et toi?

— А я? В клуб юного детектива, — пожала я плечами.

— Серьёзно?! — округлила глаза Карина. — У вас и такой есть?

— Да, — уверенно соврала я и растянула губы в улыбку: ну а кто той Карине виноват, что иронии она не понимает. Покосилась на телефон. Молчит. Теперь я с трудом сдерживалась, чтобы снова не проверить: может, сел? — А знаете о чём нам рассказывали на первом занятии по описанию и анализу произведений искусства?

Иван заинтересованно выпрямился на стуле. Карина кисло сморщилась.

— О рынке фальсификата, — ответила я.

Это была чистая правда. Единственная лекция. Но она настолько совпала с моими актуальными интересами, что я набралась смелости и, несмотря на все регалии, полчаса мучила кандидата искусствоведения, эксперта Министерства культуры и лауреата премии Правительства РФ, Илью Витальевича Любимова, своими наболевшими вопросами.

— И как? — улыбнулся Иван.

— Феерично. Вот вы, например, знали, что рынок антиквариата по доходности и обороту сравним разве что с торговлей лекарствами и алкоголя? — повторила я слова преподавателя.

— Откуда! — манерно удивилась Карина.

И этот её насмешливый тон как обычно отбил у меня всё желание рассказывать.

Я пыталась вспомнить почему мы вообще дружим. Всё, что было интересно мне: книги, живопись, её история, она игнорировала. Ску-у-чно! А всё о чём взахлёб рассказывала она: клубы, косметика, шмотки — не понимала я.

Да и остальные подруги больше любили потрещать про парней, кто с кем спит, с кем трахаться не очень, а с кем вау, у кого какой: маленький/большой, кто кого бросил, отшил, что сказал, а не слушать мои «лекции».

Одному Моцарту было не скучно: он устало и безнадёжно не вздыхал, когда я делилась своими знаниями. Или историями. Да чем угодно!

— Теперь знаете, — натянуто улыбнулась я. И, убирая телефон в карман, всё же глянула не сел ли он. Не сел.

— Я бы с удовольствием послушал, — мягко улыбнулся Иван.

Я ему верила. Но сейчас Карина тянула меня «попудрить носик».

— Нет, ну везёт же некоторым, — возмущалась она по поводу двойного ряда ресниц у Ивана, поправляя у зеркала помаду. Это я посвятила её в тайну его магического взгляда. — Тут, блядь, наращиваешь, утолщаешь, а он с такими родился! Вот зачем ему? Он же и так — космос! Ослепнуть можно! А он точно твой телохранитель?

— Точно, — тяжело выдохнула я, и подняла вверх средний палец, честно говоря, посылая её на хуй, но делая вид, что демонстрирую кольцо на безымянном.

— И не будешь против, если я с ним… ну это… замучу?

— А почему я должна быть против? — закрыла я воду. И, вырвав бумажное полотенце, вытирала руки.

— Просто он так на тебя смотрит, — оценила она меня взглядом. — Спрошу по-другому. А твой альфач, на звонки которого ты не отвечаешь, не будет против?

— Думаешь, Иван станет у него спрашивать? Или сама хочешь Сергею позвонить, узнать? Дать тебе номерок альфача?

— Думаю, я это с Ванечкой решу, — опять не оценив иронии, подтянула она лифчик. Уж не знаю куда больше: её сиськи и так выпрыгивали из выреза почти целиком. — Он же сегодня свободен? Дашь нам пять минут? — покрутилась она перед зеркалом, перед тем как выйти, а меня оставить в туалете. Вернее, я сама осталась: пусть решает.

С Ванечкой! Хм… всматривалась я на следующий день в его синие глаза, внимательно следящие за дорогой.

И на следующий.

И чёрта с два по ним можно было понять насколько бессонными были его ночи.

После занятий сегодня мы ехали к моим родителям. Иван, как всегда, молчал.

И я молчала, прислушиваясь к своим ощущениям. Ревную ли я? Не против ли, что Карина спит с Иваном?

И не понимала, что чувствую.

Иван не был мне дорог: я сто процентов любила Моцарта.

Но именно из-за Ивана я так и не простила Сергея. Злилась за то, что он уехал, и чёртов чужой поцелуй теперь стоял у меня поперёк горла. Ненавидела, что приставил ко мне именно Ивана, который стал молчаливым укором и каждый день напоминал о том, в чём я провинилась. Обижалась, что Моцарт больше так и не позвонил. И чувствовала себя ещё хуже от того, что не выдержала, сама набрала, а его телефон оказался отключён.

Наказывал он меня, проверял, сколько я выдержу или давал понять, что детские игры в «не возьму трубку» — не его вариант, я не хотела и знать. Я тоже упрямая.

А ещё я впадала в панику, замечая, что моё чёртово тело покрывалось мурашками каждый раз, когда Иван был близко. Нет, не он старался меня коснуться, он как раз виртуозно уворачивался, скорее я была такой неловкой и задумчивой эти дни, что регулярно на него натыкалась. Только он тоже был не святой и так порой на меня смотрел, что я забывала о чём думаю. И это тоже изматывало: что Иван так на меня действовал, но хотела-то я всё равно не его, а Моцарта. Моцарта, и снова Моцарта, и только Моцарта. Чёрт бы побрал этого Моцарта, но, похоже, он был нужен мне один. И желательно немедленно. И чтобы продолжить всё, что мы начали, а потом не вылезать из грёбаной постели месяц, два, год, всю жизнь.

Но Моцарта рядом не было. И это всё только усугубляло.

Меня штормило.

Мы первый раз поссорились. И этот глупый несуразный конфликт затягивался.

Я злилась на то, что мне не с кем поделиться, а он забрал с собой Бринна.

Я расстраивалась, что решила докопаться до истины сама, а в итоге бегаю как мышь в лабиринте, находя кусочки сыра и не вижу цельной картины.

Я переживала как они там с Антоном — сидеть у постели умирающего отца, которого они ни разу в жизни не видели — то ещё испытание.

И я невыносимо скучала.

Одно радовало: слава богу, Карина не звонила поделиться. Подозреваю, Ванечка её мягко отшил, иначе она бы мне уже все уши прожужжала.

А ещё у меня есть университет, и родители всё же передумали разводиться.

Папа воспрял духом и даже что-то периодически напевал, расхаживая по дому. А мама увлечённо пекла, что она делала только в моём детстве.

— Мам, я сейчас лопну, всё, не подкладывай мне, — откинулась я к спинке стула, так и не осилив последний, кажется, пятый творожный рогалик.

— Заверну вам с Ванечкой с собой, каждому, да пойду ему в гостиную ещё молочка отнесу, а папе чай, — суетилась она на кухне, гремя чашками, шурша пакетами, хлопая дверцей холодильника.

Я достала из сумки папку, а из кармана — маленький блокнот с карандашиком, что теперь постоянно носила с собой: никогда не знаешь, когда, где и что придёт в голову.

Например, на одном из занятий всё у того же Любимова я поняла, почему дядя Ильдар назвал дело по антиквариату «тухлым»: по подделке антикварных изделий их даже не возбуждают. Отсутствует умысел. «Исполнитель» подделки ничего не продаёт, а просто выполняет работу заказчика, в чём бы она ни заключалась. А антиквар продаёт, но не он заказчик, и всегда уверяет: не знал, что вещь не подлинная, вот тут у меня написано.

Во время разговора с отцом, своих родителей и сестру я тоже включила в схему, что занимала уже весь пол комнаты. С папой был связан особняк и его продавец Семёнов (шестьсот тысяч ссылок что выдавал поисковик на запрос с простой фамилией Артёма Алексеевича я пока не осилила, но каждый раз добавляла к нему новое слово: +бабушка, +родители, +инженер, +талантливый, и была уверена, что скоро подберу нужное сочетание и пойму кто он такой). С мамой — картина. С Сашкой — Михаил Барановский.

И Барановского я вспомнила прямо к месту.

— Как там у Серёженьки дела в Лондоне? — вернулась мама с пустой тарелкой, довольная тем, что заставила меня пригласить Ивана в дом, и он не торчал в подъезде, счастливая и что-то мурлыкающая себе под нос, когда позвонил Михаил.

— Нет, Мишенька, у нас Саши нет, — удивилась мама. — И не приезжала. И даже не звонила… Да зачем же мне скрывать?.. Нет, я ничего странного не замечала. Я же говорю, я её даже не видела… Она вроде в Люцерн собиралась, нет? На фестиваль академической музыки… Отменили?.. Нет в гостинице?.. Так, может, выбрала другую?.. Что? Как раз звонит? Ну слава богу! Слава богу, нашлась, — отключилась она. И посмотрела на меня, вспоминая о чём мы говорили.

— Серёженька сам тебе всё расскажет, когда вернётся из Лондона. Ты помнишь это дело, мам? — толкнула я по столу обгоревшую папочку с тем самым «тухлым» делом.

Делом о подделке оружия.

Настоящий палаш начала девятнадцатого века продали известному человеку как личное оружие Дениса Давыдова. И дело завели лишь потому, что антиквар отказался возвращать деньги, а обиженный олигарх пошёл на принцип. К материалам прилагались показания реставратора. Тот подтвердил, что некий господин N ему принёс ему оружие, которым, возможно, пользовались сотни или тысячи военных и кто-то из них наверняка участвовал в войне 1812 года. Попросил убрать ржавчину, почистить эфес, но сохранить истлевшую кожаную оплётку и добавить на клинок две буквы «Д.Д». Зачем это нужно заказчику — подарить Диме Дуракову, оставить в дар музею или впарить олигарху как клинок известного гусара и поэта — реставраторы не спрашивают. Они делают свою работу. И всё.

— Оружие Дениса Давыдова? — удивилась мама. — Конечно, помню.

— Я знаешь, что не пойму? Зачем прокуратура приходила к тебе. Ведь ты не специалист по оружию.

— Ну, как выяснилось, новый владелец клинка увлекался не только саблями, в его коллекции антиквариата была и живопись. И мне принесли на оценку полотна. Не лично мне, но как специалист отдела научной экспертизы, именно я выписывала заключение и консультировала прокуратуру.

— Дело, вижу, закрыли. Но чем фактически закончилась эта история?

— Насколько я помню, под давлением улик, продавец всё же вернул деньги. А вот неплохие работы европейских художников, увы, — она вздохнула, — оказались безнадёжно испорчены фальшивыми подписями «Шишкин» да «Айвазовский». Продавайся они под своими настоящими именами, каждая стоила бы не одну тысячу долларов, а так, — она махнула рукой.

И опять мимо. Я откинула папочку за ненадобностью и тяжело вздохнула. С особняком ничего. С делом по антиквариату — опять ничего.

— Что ты ищешь, девочка моя? — подняла соскользнувшую на пол папку мама.

— Я и сама не знаю, — придержав за крышечку чайник, я налила себе свежую порцию чая. — Но мне кажется, что дядя Ильдар, папин особняк и этот коллекционер, которого интересуют картины в запасниках твоего музея как-то связаны. И связаны с Моцартом. Как его, кстати, зовут?

— Коллекционера? — поставила мама на стол очередной поднос с горячим печеньем. В кухне запахло свежей выпечкой. — Шахманов Модест Спартакович.

Я потянулась было за чашкой, но рука замерла на полпути.

— Подожди!

Мама удивлённо подняла на меня глаза.

— Мы были на прошлой неделе у Разумовского на закрытом показе, — вместо чашки, я взяла карандашик. — И он знакомил нас с этим Шахмановым. Меня и Сергея. Такой невысокий полный мужик…

— … в интересных очках? — продолжила мама.

— Да, — ткнула я карандашом в блокнот. — С пантерами на заушниках.

— И сапфирами, — добавила мама, — в оправе.

Шахманов Модест Спартакович, записала я.

— И этот Шахманов подбивал тебя на кражу?

— Вот если по справедливости, — отставила она поднос, бросила на стол прихватку и села. — Я, конечно, зря назвала это кражей. Я ведь проверила ту картину. Пробила номер по базе. Она ведь в музее действительно не значится. Нет, номер такой есть. Но под ним хранится совсем другой экспонат, понимаешь? Совсем не Ван Эйк.

— Ван Эйк? — вытаращила я глаза.

— А ты думаешь, за тебя я предложила бы какого-нибудь Куккука? Что-то вспомнила про него, беднягу, когда про подписи Шишкина с Айвазовским говорила, — показал она на папочку.

— Куккук?!

— Маринус Адриан Куккук, как и Шишкин, учился в дюссельдорфской школе, поэтому манера его письма напоминает шишкинскую. Подделки Шишкина чаще всего делают именно с его работ…

— Так, погоди, не отвлекайся, мам, — перебила я. — Откуда у вас вообще Ван Эйк?

— У нас его и нет, солнышко, — развела она руками. — Его вообще нет ни в одном музее России. Но, насколько я поняла по изнанке картины, она могла быть из той коллекции Эрмитажа, что советское правительство распродавало в тридцатые годы. Николай Первый купил эту работу голландца Яна ван Эйка у самого короля Нидерландов. А в коллекции Екатерины Великой, кроме него были и Тициан, и Рембрандт. В ту распродажу кроме живописи попали и византийские эмали, и гравюры, и скифское золото.

— Но ты только что сказала, что он есть.

— Да, девочка моя. Он стоит между «Спуском в новую шахту» и «Стройкой заводских цехов» под номером замечательной картины «Работница», что была передана в дар Курской картинной галерее на родину художника к его очередному юбилею лет сорок назад. Вместо полотна советского реализма на холсте с подрамником, — показала она широко разведёнными руками, а затем свела их почти на половину, — северное возрождение, дубовая доска, масло. Потускневшая, конечно, но ещё в неплохом состоянии. Ещё. Сколько она там протянет и предположить не возьмусь, — вздохнула мама.

— А если ты скажешь руководству музея про Ван Эйка?

— Упаси бог! — подняла она обе руки. — Они его скорее сожгут в печи, чтобы и следа не осталось, чем станут выяснять откуда он. Начнётся шумиха, проверки, комиссии, следствие. Один раз мы через это уже проходили. Ничего хорошего не вышло.

— А он дорого стоит?

— Если он настоящий, то боюсь даже предположить. Думаю, десятки миллионов долларов, — встала она и поставила в раковину остывший поднос. — И знаешь, что удивительно. Он не замечен ни в каталогах подделок, ни на аукционах. Не заявлен как похищенный. Идеальный провенанс. Атрибутирован Эрмитажем ещё в тридцатые годы. А значит, с тех пор хранился в одной из частных коллекций, куда, возможно, и был изначально продан. Имена владельцев таких коллекций не принято называть вслух. Твоему отцу за каждую из показанных работ предложили, — она кашлянула, — по миллиону долларов. Наличными.

И мне стоило бы присвистуть. Но я никак не могла понять:

— Но как тогда картина могла попасть в музей? Зачем? Откуда?

— Я думала над этим. И единственное, что мне пришло в голову: её здесь спрятали. Похитили и спрятали. До лучших времён.

— Но ты же говоришь, что в списках краденого картина не значится.

— Это если Национальный музей Лондона или Лувр ограбят, будет скандал, пресса, полиция, поиски. А когда из особняка какого-нибудь миллиардера вынесут десяток другой ценных лотов, я думаю, в лучшем случае он наймёт частного детектива, чем озвучит на весь мир своё имя.

— Но ты его знаешь? Настоящего владельца Ван Эйка?

— Нет, конечно. Но я знаю, что ценителей, кто купили бы его за те деньги, что он стоит, в мире не больше двух десятков. И это не Шахманов.

— Но ты их знаешь?

— Нет. Но их знают в той неслучайной горстке людей, что приглашают на показы к Разумовскому.

Я замерла.

— То есть Шахманов просто посредник?

Мама кивнула. А потом ей снова позвонили, и она отвлеклась. Да и мне было пора, потому что, кажется, я поняла…

— Мам, ты сказала, что подобное вы уже проходили. Что именно? Найденный в музее, ценный, но неучтённый экспонат? — спросила я на следующий день.

Всю ночь я просидела на полу в библиотеке. И до кровавых зайчиков в глазах пялилась в ноутбук, разыскивая информацию по Шахманову, Разумовскому и Куккуку заодно.

Нет, Куккука я в свой список не внесла. Его и правда было жалко — он стал известен только потому, что из него «делали» Шишкина. А вот братья Ван Эйк были вписаны мной в одну карточку с двумя полотнами Вермеера, пучком волос Наполеона (надеюсь, не лобковых), что он подарил своему камердинеру, редкой монетой в десять центов, скрипкой, портретом некой обширной обнажённой дамы, китайской вазой и словно вскользь упомянутых Рембрандта, Мане и Дега — всего восемнадцать предметов, похищенные сорок лет назад и уже тогда оценённые более чем в полмиллиарда долларов.

Они все считались безвозвратно утерянными, пока двадцать лет назад целлюлитная дама не была продана за двадцать миллионов, словно вынырнув из небытия на аукционе Бонхамс. Мне удалось найти старую заметку, что освещала это событие.

«Конечно, ничего из ряда вон выходящего, да и дама, возможно, была не та: британский художник любил писать натурщиков больших размеров и вообще ещё жив, но…», — написал автор статьи. А далее была ссылка на фото британской газеты, вскользь упомянувшей похищение. Они скупо, через запятую и перечислили экспонаты, без подробностей, не все, и так же скупо пособолезновали владельцу: Александр Вальд потерял при ограблении сына. Чёрно-белое фото мальчишки лет семи, которого то ли задушили, то ли сам он задохнулся, прячась в пыльной портьере, увидев похитителей, тоже прилагалось. В официальном отчёте полиции указали асфикцию. На попытках разобраться в медицинских терминах удушения (странгуляционное, компрессионное, обтурационное) меня вчера и срезало.

— Экспонат? — мама хлопнула дверцей холодильника и села, так ничего и не достав.

Она сегодня была какая-то растерянная или задумчивая. Но на мой вопрос «Что случилось?» отмахнулась, не захотела делиться.

— Давно, лет двадцать назад в нашем музее случилась одна история. Не нашумевшая. Скорее, наоборот, её очень старались замять, — вздохнула она. — Тогда в секции нумизматики шла инвентаризация монет Византии. Более двенадцати тысяч экземпляров решили описать, сфотографировать и сделать электронный архив по аналогии с Британским музеем. Наши молодые специалисты как раз вернулись оттуда со стажировки. Ну и одна из сотрудниц, выпускница магистратуры Бирмингемского университета, куда отправляли наших особо талантливых студентов, устав возиться в тесной комнатушке архива, забрала часть коллекции домой. И никто бы не заметил никакой пропажи, да пропажи и не было. Просто девочка приболела, а к тому времени как вышла и принесла эти медяшки, которым рубль цена в базарный день, уже разразился скандал. Стали выяснять — ничего и не пропало. Но нарушение же! Нельзя оставить так, тем более до главного руководства дошло, девчонку чуть не с собаками по городу разыскивали. Её хотели уволить, но она сама заявление написала, бедняжка. И ушла. Говорят, даже фамилию сменила. Но может, просто замуж вышла.

Девушка. Двадцать лет назад. Британский музей. Бирмингемский университет. Наследие древней цивилизации, Византии… щёлкало у меня в голове, словно костяшки старых деревянных счёт, ложась одна к одной. В плюс.

— А в чём тогда скандал? Если ничего не пропало? — открыла я свой блокнот, резко покрываясь холодным потом. Это же не может быть совпадением?

— Тогда ведь одной Византией не ограничились, — вздохнула мама, посмотрела на лежащий на столе телефон, словно ей надо было позвонить, но передумала. — Стали всю нумизматику переписывать. Все эти чёртовы ордена, медали, драхмы, свинцовые печати, запонки с масонскими символами — более миллиона единиц. И среди них, будь они все неладны, откопали какую-то американскую монету позапрошлого века. Признали её шибко ценной, давай запросы слать по своей находке. Вот тогда мы горя и хапнули…

Я сглотнула. И, если бы стояла, то сейчас, пожалуй, села бы. Уставилась в свой блокнот, потом в телефон. И как в итоге замяли чуть было не разразившийся международный скандал, признав фальшивкой и ошибкой музейных экспертов прототип десяти центов, созданный монетным двором США, что так и не был пущен в обращение, прослушала в пол уха.

— Эта монета? — показала маме, развернув к ней экран.

— Похоже, — прищурилась она, разглядывая тётку с распущенными волосами на аверсе.

— Тридцать миллионов долларов, мам, — прочитала я пояснение, — именно за столько одна из таких монет ушла в коллекцию частного покупателя несколько лет назад. А всего их было выпущено не больше десятка. Я стесняюсь спросить, что сделали с вашей?

— Выкинули, — кашлянула она и всё же потянулась к телефону. — Я же говорю. От греха подальше кинули в печь музейной котельной и… всё. Если я заикнусь про Ван Эйка, боюсь, его ждёт та же участь.

— Мам, — остановила я её руку, — а фамилия той девочки, что уволили, случайно была не Вересова?

— А ты откуда знаешь? — подняла она на меня глаза и передумала звонить. — Да, Аллочка. Алла Вересова. Хорошо её помню. Так она потом и уехала. Благо сейчас всё оцифровано, можно в любой точке мира жить и работать, а хорошие редкие специалисты, как она, востребованы всегда.

И вот теперь, кажется, я точно поняла, что к чему.

Частные коллекционеры. Узкий закрытый круг ценителей антикварного искусства. Уникальные коллекции. Бандиты. И как там сказал Илья Витальевич Любимов? Доходность и оборот сравнимый с алкоголем и лекарствами?

— Мам, пару минут мне ещё удели, хорошо? — перехватила я очередной её взгляд на телефон. — Скажи, а в запросах Модеста Спартаковича, что носит очки Картье с пантерами, случайно не было, — я открыла блокнот. — Пряди волос Наполеона?

Мама улыбнулась.

— И много за них дают?

— Не очень, — я посмотрела в свой телефон. — Гугл говорит миллион рублей.

— Тогда нет, — открыла она морозилку и положила на стол пачку масла. — Хотела ж сегодня к вечеру торт постряпать, а масло забыла достать. Да что-то уже и не хочется.

— А что было у Шахманова? — не унималась я. — То, что тебе показали?

— Как же тебе объяснить, — села она и ткнула пальцами замороженное в кость масло. — Картины. Пять штук. Но их даже подделками назвать нельзя, хотя меня пригласили якобы подтвердить подлинность, поэтому поддельными я их и назвала. Но это просто копии. Довольно тщательные, в оригинальном размере и очень талантливо выполненные. Вот знаешь, если бы не было сейчас фотографии, или нельзя было бы что-то сфотографировать, то примерно так картины и нарисовали бы с оригинала. Так во всех музеях мира студенты рисуют. Стоят и малюют на своём холсте какого-нибудь Шишкина.

— Вот дался тебе этот Шишкин! И что за картины?

— Детка, я могу только имена тебе назвать. Полотен этих я никогда не видела. Не могу даже с уверенностью сказать существуют ли они.

— Если я правильно поняла, они должны пылиться где-то в вашем музее, а ты сомневаешься существуют ли они? — хмыкнула я. — Ну? Вермеер? — ткнула я в свой блокнот наугад.

— Ты и это знаешь? — удивилась она.

Так и хотелось воскликнуть: я же невеста Моцарта! Да, чёрт побери, знаю! Не знаю только плакать мне сейчас или смеяться.

— Просто угадала. По миллиону долларов наличными за Куккука не дают. Кто ещё?

— Дега, Мане… — загибала она пальцы.

«Рембрандт», — мысленно продолжила я. Но мама удивила:

— Караваджо. Всего пять.

— Не ещё один Вермеер? Не Рембрандт? — сверилась я ещё раз с записями. Странно, Караваджо в них не было.

Но мама уверенно покачала головой. И я согласилась: Караваджо и правда трудно с кем-нибудь спутать. Я разогнула мизинец, с которого она начала считать, назвав «Ван Эйк».

— И одну из них ты уже нашла. Осталось найти четыре.

— Детка, без инвентарного номера в наших запасниках ничего не найти, — не оценила она мой горькую иронию. — Там сотни, тысячи тысяч экспонатов. Можно жизнь потратить, ковыряясь в архивах, но так все полотна и не пересчитать, не то, что увидеть. Ведь многие из них конвертированы. То есть стоят завёрнутые в бумажный конверт, на котором только номер.

— А зная инвентарный номер, легче найти?

— Легче. Нужен только допуск и основание, чтобы затребовать тот или иной лот из архива.

— Но у господина Шахманова их нет? Этих номеров? Или тебе их дадут, если ты согласишься?

Она пожала плечами. Но мне уже и не нужен был её ответ.

И я даже не хотела больше ни в чём разбираться. У меня было мерзкое чувство, что меня всё же использовали. И как стало очевидным, не меня одну.

Нет, в глубине души я всегда это знала, что нужна Моцарту за чем-то ещё. Что не просто так он меня выбрал и сам попросил у отца. Что всё это сложная игра, полную версию которой видит только разработчик. Симфония, что исполняет оркестр под управлением опытного дирижёра. А я… я даже не первая скрипка.

Но я сложила головоломку.

Без его помощи и подсказок.

И теперь мне было тошно.

— Спасибо, мам! — подала я маме телефон, собирая свои вещи. — Звони. Надеюсь, это действительно важно.

Стало почему-то обидно, что одной мне это и надо. Что всем в принципе плевать на то, что интересно мне, на эту историю, на то, почему всё так случилось. Всё же обошлось и ладно. Вот если бы я сказала, что беременна — вот это да, это событие. Новость! Или целовалась с другим мужиком. Происшествие! Масло вон растаять не успеет — и то переживания. А какие-то картины, украденные сорок лет назад… да кому они нужны!

— Ох, она и сама уже звонит, — села мама, но, глядя на трезвонивший аппарат, словно боялась брать трубку.

Сашка? Заметила я краем глаза, уже выходя из кухни. Ясно. Опять поругалась с мужем? Или где-то шлюхается, а маму просит её прикрыть? Да, это куда важнее.

— Солнышко! — окликнула она меня. — Ты же, наверно, не знаешь.

— О чём? — резко обернулась я в коридоре. Наверное, слишком резко.

— Саша ушла от мужа, — едва слышно произнесла она.

— Да неужели?! — воскликнула я. — Мои поздравления!

И хлопнула дверью.

— Поговори со мной, — сказала я в трубку Бринну, выйдя на улицу.

Иван уже стоял у машины, но я качнула головой и пошла куда глаза глядят.

Всё было так просто. Просто как божий день.

Александр Вальд. Похищенная коллекция.

Сорок лет назад её, возможно, похитил отец Моцарта, а его мать — спрятала. В музее, где работала. Тогда, сорок лет назад моя мама первый раз и увидела Ван Эйка, засунутого, словно поспешно. И до сих пор он там стоит.

Затем двадцать лет назад на аукционе появилась «дама» из той коллекции. Но хер с ней, допустим, дама другая, но монета тоже всплыла и снова в нашем музее. История с матерью Бринна. Возможно именно монету она и искала. Но не нашла. Для отца Моцарта.

И сейчас опять. Ищут эти шедевры. Дорогие. Бесценные. И теперь точно знают где искать и что. Шахманов: копии картин, большое вознаграждение. А моего отца ставят в условия, когда ему нужны деньги.

Моцарт. Особняк Мелецкой. Подстроенная афера с Главстройнадзором.

Чёртов Моцарт! Чёртов сраный Моцарт. Это же он ищет эти спрятанные отцом раритеты.

Мой отец, попавший в крупные неприятности, чтобы сосватал меня. Моя мама — чтобы достать то, что ему надо. И я — чтобы познакомить с Разумовским. С Шахмановым. Чтобы выйти на нужных людей, которые способны оценить Ван Эйка по достоинству. Ну и, возможно, чтобы уговорить маму.

Чёртов сраный Моцарт! Вот куда он рвался. Вот в какой закрытый круг.

И вот зачем ему нужна я.

— Что случилось? — встревоженный голос Антона, перекрикивал шум города вокруг.

— Моцарт рядом? Если да, то выйди куда-нибудь, пожалуйста, не хочу, чтобы он слышал.

— Нет, его нет. Он в палате, — Антон запнулся. — В больнице.

— У отца? Прости, что я так не вовремя.

— Неважно. Говори. Но сама знаешь…

— Да плевать! — выкрикнула я. — Пусть он прослушивает хоть все телефоны мира, мне плевать. Плевать, что да, ты ему сам расскажешь. Я знаю зачем ему нужна. Зачем вашему отцу была нужна твоя мама. Это связано с антиквариатом. С музеем. И меня Моцарт тоже просто хочет использовать, — всхлипнула я.

— Нет, это не так, Жень, — прозвучал голос Бринна уверенно. — Да, это связано. Но с тобой всё совсем не так. Я точно знаю.

— А как?! — остановилась я.

— Жень, мы вернёмся, и он сам тебе всё расскажет. Это точно не телефонный разговор.

— Господи, как же я устала от ваших тайн, секретов и нетелефонных разговоров! Всё же Марго была права: вы похожи куда больше, чем кажется. Вы все: ты, Моцарт, ваш отец…

— Жень! Жень! — ещё кричал он в трубку, но я отключилась.

Резко развернулась. И наткнулась на мужскую грудь.

— Ты чего? Дрожишь как зайчонок, — обнял меня Иван, и я глупо, по-детски громко расплакалась.

— Надоело всё, — всхлипнула я, пачкая слезами его идеальную белоснежную рубашку. — Не хочу больше ничего знать. Не хочу никого видеть. Никого. Ни Моцарта, ни родителей, ни подруг.

— Тогда поехали со мной.

— Куда? — отстранилась я.

— Я знаю, что тебе поможет, — мягко улыбнулся он. — Или кто.

— И кто же? — прищурилась я с недоверием.

— Не бойся. Тебе ничего не грозит. Просто познакомлю тебя со своей семьёй.

— С твоей… семьёй?!

— Тебе понравится, — уверенно кивнул он и повёл меня обратно к машине.

— А-а-а! Нет, нет, нет, уберите, а то я умру от умиления, — верещала я у загона с цыплятами, когда маленькие жёлтые комочки своими острыми клювиками щекотали ладошки, склёвывая корм.

— Пытка мимимишностью продолжалась третий час, — скривилась Диана, сестра Ивана и упёрла руки в бока.

Девчонка выглядела как типичный подросток. Густо нарисованные веснушки — последний тренд Тик-Тока, колечко в носу, подведённые красными тенями глаза, отчего те казались воспалёнными или заплаканными. Наушники в ушах. И два типа ответов на любые вопросы: саркастическое молчание или едкая шуточка. В общем, да, типичный желчный подросток, впереди у которого последний год в школе, ЕГЭ, выпускной.

И это тоже было трогательно, что у Ивана есть младшая сестра. А ещё милая, добрая, улыбчивая, просто восхитительнейшая мама. Крутой отчим, потерявший ногу в Афганистане, чего, глядя на него и не скажешь — он лишь едва заметно прихрамывал. Большой дом с садом, мамиными грядками и теплицей, папиными цыплятами и кроликами. Добрый лохматый пёс. С десяток хитрых кошек, гуляющих сами по себе. И ухоженный участок с кучей всяких приятных вещей, которые своими руками сделал отчим: гамак между двумя деревьями, куда я завалилась, навозившись с цыплятами, качели, на которых визжала Ди — Иван раскачивал её как космонавта на тренировке, мангал, где уже так вкусно пахло жарящееся мясо.

Я не знаю кто и как всё так быстро организовал, и почему с этими людьми мне было так легко, приятно и просто. Но Иван был прав — мне понравилось.

Нет, мне очень понравилось. Я была в полном восторге, проведя с ними полдня.

Мы засиделись до позднего вечера. Грелись у потрескивающего поленьями костра и жарили на тонких палочках зефир, словно бойскауты в походе. И, когда я рассказывала истории про Юдифь и Церцею, Медею и Далилу, и про то как по разному их видели художники, никто недовольно не морщил нос, даже Диана, которая и завела разговор о женском коварстве.

Все делились своими историями. Обо всём. Только Иван промолчал, когда до него дошла очередь.

— Он с детства такой, — махнула рукой мама и взъерошила его волосы, — слова не вытянешь, а эта наоборот, — пригрозила сестре, что тыкала палкой в бок ленивой кошке, — в карман за словом не лезет.

— Лучше бы мне достались его ресницы, а не красноречие, — Ди обвела себя рукой, — а ему всё это, и короткие ноги.

— Да нормальные у тебя ноги, — фыркнул Иван. — Не напрашивайся!

Дианка показала ему язык, толкнула и спряталась за мной. И он бы поймал её в один рывок, но она прикрывалась мной как щитом и визжала, словно её режут. Он её всё же поймал. Диану схватил одной рукой, меня обнял — другой. Прижал к себе. Сильно и нежно. И, чёрт побери, это был единственный момент, когда я до слёз хотела, чтобы Иван был Он. Тот самый. А не хотела, чтобы на месте Ивана сейчас был другой. Но этот момент прошёл.

— Приезжай ещё! — обняла меня Дианка на прощание.

— Обязательно, — искренне пообещала я.

— Ты ей понравилась, — пояснил Иван, когда мы уже возвращались домой.

— Точно? — удивилась я.

— Уверен. Она даже ни разу не спросила, когда мы поженимся, не беременная ли ты, и будешь ли жить с нами или я наконец съеду, а она сделает из моей комнаты таксодермическую лабораторию или будет варить мет: всё равно её уже никогда не проветрить, — улыбнулся он.

Я долго смеялась.

За последний месяц это был определённо один из лучших дней в моей жизни.

У меня даже щёки болели — давно я столько не улыбалась. Никто не говорил мне никаких неприятных вещей, никто от меня ничего не хотел, никто не был связан ни с музеями, ни с бандитами, если не считать меня. Настолько было уютно, что уезжать не хотелось.

— Спасибо! — искренне поблагодарила я Ивана, прощаясь у двери.

Это было немного неловко, но уже совсем не так, как было раньше.

Неловкость от того, что я не знала, как выразить словами благодарность за этот чудесный день. За волшебство простого человеческого общения. За теплоту в душе. За…

Он молча скользнул большим пальцем по моей щеке, кивнул и… сделал шаг назад.

С бешено бьющимся сердцем я закрыла дверь. Развернулась и едва устояла на ногах.

В проёме стены стоял Моцарт.

— Привет!

Сергей стоял, опираясь плечом на косяк. Словно осунувшийся за эти пять дней. Похудевший. Уставший. Но больше по его лицу ничего нельзя было прочитать.

— Привет! — сцепила я руки в замок. Проклятье! Они дрожали.

— У тебя всё в порядке?

— Да. Да, — я суетливо закивала, чувствуя себя не просто преступницей. Меня словно поймали на месте преступления. — Я … я не знала, что ты прилетишь.

— Я, признаться, и сам не знал. Но ты плакала, — отступил он в комнату. Прихрамывая на правую ногу, дошёл до дивана. Медленно, осторожно сел. Скривился от боли. И так же осторожно откинулся к спинке. — Плакала и звонила Бринну. Почему не мне?

— У тебя был отключён телефон.

— Правда? — удивлённо покосился он на карман, который как раз разразился трелью. Достал аппарат, ответил. — Да. Да, долетел. Всё нормально. Антон, давай ты не будешь изображать мою маму. Кашу доел. Шнурки завязал. И да, до дома доехал. Давай! — он уронил руку с телефоном на сиденье, словно держать её у него не было сил и поднял на меня глаза. — Что случилось?

Взгляд у него был такой, словно у меня всего одна попытка.

И я её с треском провалила.

— Н-ничего, — сглотнула я. — Ты ранен?

Он тяжело, разочарованно вздохнул.

— Нет.

— Но ты… — искренне не понимала я, что с ним происходит.

— Что? — сверкнул он глазами.

— Ты болен?

— Нет.

— Почему ты не перезвонил?

— Я звонил. Но ты не брала трубку.

— Я ждала весь вечер, всю ночь, пол дня.

Он многозначительно кивнул.

— Ясно. Не помню, чтобы я сказал, что перезвоню вечером. Но будь по-твоему: да, я не перезвонил. Был занят.

— Чем?

— Это важно?

— Видимо, нет, — взмахнула я руками. — Ведь важно только то, что говоришь и делаешь ты. Ты занятый, деловой, вечно решающий какие-то проблемы человек, а я так, — не нашла я подходящего слова. — Плевать на меня.

— Меня бы здесь не было, будь мне плевать. Но ты не хотела со мной разговаривать, а я не стал навязываться. Ведь я дал тебе время подумать.

— Я перезванивала, Сергей, — села я рядом. Диван прогнулся, и он опять поморщился от боли. Что у него болит. Нога? Грудь? Правый бок? — Ты был недоступен. И я тоже не стала тебя больше беспокоить.

— Какая похвальная забота. Что ж, спасибо! Тронут, — он растянул губы в улыбку. — Как учёба?

— Мне нравится, — пожала я плечами.

— Как поживает твоя подруга Карина?

— Не знаю. Наверно, неплохо, мы виделись всего один раз.

— Чудесно. Папа? Мама?

— Прекрати! — не выдержала я.

— Прекратить что?

— Издеваться! — подскочила я. — Если хочешь что-то сказать, скажи.

— А мне показалось это ты хочешь мне что-то сказать.

Он знает, да? Он уже знает? Он ведь всегда всё знает?

— Да, я хочу! — выкрикнула я.

Он поднял руку, как ведущий, дающий докладчику слово.

— Я целовалась с Иваном.

В его взгляде, направленном на меня, ничего не отразилось. Ни одной эмоции. Моцарт просто смотрел и молчал. А потом спросил:

— Понравилось?

Проклятье! Вот как он умудряется задавать такие простые и такие беспощадные вопросы. И как он умудряется делать так, что все оборачивает в свою пользу? Это я должна выступать с обвинительной речью! Я поверила, что ему не безразлична, а это был просто план. Да, план у него был всегда, он и не скрывал, я помню. Но и до сих пор — всё ещё план. Это я должна злиться, чёрт побери! А в итоге я блею, не зная, что сказать и чувствую себя виноватой. И, хуже всего, что, глядя в его бледное лицо, хочу только одного: чтобы он меня простил.

— Да, мне понравилось, — и хотела бы я соврать, но он ведь поймёт.

Я уже сказала «ничего». И хотела бы добавить, что целоваться с тобой мне нравится больше, но я и так выглядела жалко, а эти оправдания и сравнение его ещё и оскорбят.

Моцарт усмехнулся.

— Спасибо за правду.

Ну вот, о чём я и говорила!

— Он тебя поцеловал или ты его?

Чёрт, он не знал? Проклятье! Он просто спросил. И я могла сказать что угодно.

— Он меня. Но я… наверно, я дала повод. Поэтому я себя не оправдываю. И он…

— Не надо его защищать, — скривился Моцарт. И в этот раз не от боли. Не от той, что мучила его в боку.

Телефон, что он так и держал в руке, снова требовательно затрезвонил. Моцарт посмотрел на экран.

— Прости! Я должен ответить.

Да, пожалуйста! Взмахнула я руками. Когда я была против!

— Да… Что?!.. Я понял! — он посмотрел на часы. Отключился. И так же медленно, как садился, встал.

И вот теперь схватился рукой за бок. Всё так же прихрамывая на правую ногу, подошёл ко мне. Обнял.

Шумно вдохнул мой запах.

— Спасибо! — поцеловал в макушку.

— За что?! — вырвалось со стоном. Ноги подкашивались от его близости. Он здесь. Он рядом. Он…

— За всё, — скользнула его ладонь по моей спине.

Нет, нет, нет! Не отпускай меня! Не отпускай, пожалуйста! Вцепилась я в него двумя руками. Только не сейчас.

— Не уходи, — прошептала я, прижимаясь к его груди и едва сдерживая слёзы. — Пожалуйста, не уходи!

— Я должен, — провёл он губами по моему лицу. Собрал ими слезинку. — Не плачь! — и убрал руки.

— Это что, кровь? — с ужасом уставилась я на тёмное пятно справа под рёбрами на его серебристом свитере.

— Ерунда, — отмахнулся он и остановился у двери. — Я там добавил пару деталей в твою схему, — показал в сторону библиотеки. — Думаю, теперь картинка будет полной.

— Серёж! — кинулась я за ним, но он остановил меня рукой.

— У нас через четыре дня свадьба. Говорят, так принято: жить до неё поврозь. Чтобы жених случайно не увидел платье. И что там ещё? — улыбнулся он. — Я поживу пока в гостинице, а ты оставайся здесь. Хорошо?

— Нет! — всхлипнула я. И, как ни старалась, проклятые слёзы текли. — Я не верю в дурацкие приметы!

— А я верю. Встретимся, — он подмигнул и вышел.

Дверь хлопнула. Я вздрогнула. У ног заскулил Перси.

Я подхватила его на руки. Что же делать? Что делать? Бежать следом? Оставаться?

Я не понимала, что чувствую. Кроме огромной зияющей дыры, что словно расползалась теперь в груди и пустоты, что стала вдруг такой зловещей в этой огромной квартире.

Господи, как же всё сложно! Как же с ним всегда всё сложно!

Про какие ещё детали, чёрт побери, он сказал?

Я открыла дверь в комнату, куда с тех пор как начала складывать здесь свою схему, Перси не пускала. Поставила его на диван и опустилась на колени.

Под фамилией Семёнов было написано «+Руслан Кретов» и стрелочка к Фонду Моцарта.

А от фамилии Шахманов шла жирная стрелка к Сагитову.

Шахманов связан с дядей Ильдаром? А кто такой Кретов?

Я открыла блокнот.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — листала исписанные листы, но ничего не находила.

— Собирайся! — сказала я Перси, наблюдающему за мной с дивана, словно в этом был смысл. — Мы поедем за ним и вернём домой. Даже если он уже казнил Ивана, плевать, — достала я их кармана телефон, — поедем на такси.

Но Иван ответил. И выглядел не спокойнее, но и не взволнованнее, чем обычно, когда открыл дверь машины.

«Моцарт ничего ему не сказал? Ведь он не мог его не видеть?» — недоумевала я.

Но заставленная машинами с мигалками площадь перед зданием «MOZARTa» заставила меня забыть обо всём остальном.

— Что происходит? — уставилась я в окно.

— Облава, — показал мне Иван на чёрную машину, у которой мы остановились.

И я сначала прочитала белую по красной полосе надпись: «ПРОКУРАТУРА РОССИИ», а потом увидела её — женщину в синей форме с погонами.

— Моцарта же не должно было быть в городе. Они знали?

— Думаю, именно на это они и рассчитывали, — задумчиво сказал Иван. — Но тебе здесь делать нечего.

— Нет! Выпусти меня! — дёргала я заблокированную ручку двери, когда машина поехала. — Моцарт ранен!

— И чем ты ему поможешь?

— Ничем… — осеклась я.

— Что он тебе сказал? — перекрикивал Иван лай Перси, что явно был на моей стороне.

— Оставаться дома.

— Тогда слушайся! — вывернув руль, нажал он на газ.

И последнее, что я видела из отъезжающей машины, припав к заднему стеклу, как Прокурор города Ирина Борисовна Артюхова что-то поясняет одетому по форме дяде Ильдару и провожает нас глазами.