Невеста Моцарта

Глава 37. Моцарт

— Нет, сознание ты, сука, не потеряешь, — плеснул я в Сагитова водой, что зачерпнул из фонтана и отставил ведро. — Так легко не выкрутишься и не мечтай.

Урод сидел на полу, прижимая к себе сломанную руку. Его трясло от шока и боли. Но единственный глаз — второй заплыл — смотрел зло, не сломлено.

Как же я это ненавидел! И как же ненавидел себя за то, что снова приходится это делать. Но к чёртовой матери гнал эти мысли. Он же… нет, я даже мысленно не мог повторить, что он сделал.

Сагитов сплюнул кровь.

— Ну давай, бей дальше, что же ты остановился, Моцарт? — он упёрся головой в стену. — А лет семнадцать назад и базарить бы со мной не стал, замочил молча. Сразу. Размяк, размяк ты, Моцарт. Теряешь хватку! — кивнул головой, показывая в сторону кухни. — А чего принцессу там оставил? Пусть посмотрит каков ты в деле, ёбаный ты Моцарт. Пусть полюбуется, кого она так отчаянно защищала. Это не он! Он не мог! — пропищал он тоненьким голоском. — Покажи, что можешь. Эй, Солнышко! Цып-цып-цып-цып! Иди сюда, детка! Посмотри, для кого ты раздвигаешь ножки. Кто оприходовал твою маленькую дырку. Иди смотри! Ну же, Моцарт! Давай! Ударь ещё! Оторвись по полной, не стесняйся. По глазам вижу: тебе мало! И тебе всегда будет мало. Всегда!

Он нарочито обнюхал он свои грязные пальцы, потом высунул между ними язык и стал нализывать, называя Солнышком и заставляя меня багроветь от ярости.

Нет, я не отвернулся, хоть кулаки сжал. И больше всего на свете хотел пристрелить этого сукина сына так, как он сказал: молча и быстро. Семнадцать лет назад я бы именно так и сделал. А потом сел. За убийство. Но сейчас… Нет, сука, ты ведь именно этого и добиваешь. Но такую лёгкую смерть ты не заслужил.

— Да за этим не заржавеет, дяденька Ильдар, — пнул я его по ноге с окровавленной брючиной. Он скривился. Я улыбнулся. — С тобой даже девчонка справилась. А я послушать тебя хочу. Больно красиво поёшь.

— Лыбься, лыбься, Емельянов, пока можешь, — хмыкнул он. — Недолго тебе осталось. Недолго. Ты же не думаешь, все вокруг дураки, а ты один умный? Что всё просчитал, всё предусмотрел? Один за тебя в тюрьму сел, другая замуж вышла, третья под пулю полезла, дура, — снова сплюнул он в сердцах. — Да ты рожу-то сделай попроще, Емельянов! Ёбаный ты спаситель маленьких девочек. Прямо защитил бедняжку от злого дядьки.

— Ну, что есть, то есть, — усмехнулся я. Достал из-за пояса Беретту, демонстративно проверил магазин. Снял с предохранителя, перещёлкнул затвор.

Сагитов нервно сглотнул, следя за моими руками, но не замолчал:

— Одно мне никак было не понятно, когда все дорожки вроде как вели к тем картинам, что припрятал твой папаша: зачем всё так сложно у тебя? Ты бы с Женькиным отцом куда лучше договорился без посредников. Мелецкий мужик сговорчивый, а жена ему слова за всю жизнь поперёк не сказала. А с ним не вышло, так есть способ лучше: любую бабу в том музее охмурил, как твой сраный папаша, и дело с концом. Выбрал кого помоложе, выеб с душой, девка бы тебе и дала за так, и в благодарность полмузея вынесла. К чему эти сложности? — поднял он голову и теперь смотрел мне в лицо. — Но потом понял. Не, не твой это метод. Не интересно тебе, когда всё просто. Мало тебе одной скрипки, тебе надо дирижировать оркестром. И чтобы красиво. С размахом. И вроде своя партия у каждого, но всё вместе как жахнет! Музыка! Красота! Мощь! Симфония! Это твой уровень. Да? — хмыкнул он.

Я промолчал. А он заржал.

— Хуй на! Но ты же и не думал, я поведусь на эту хуету? Серьёзно думал, не разберусь? Не догадаюсь?

— А ты неужто разобрался? — присел я на бортик фонтана, предчувствуя, что разговор затянется.

— А то! Умно, умно, Моцарт. Когда все подумали, что тебе нужна девчонка, чтобы сливать гнилую инфу мне, ты прокладывал себе путь к музею. Когда же меня слили и уже поставили твою прокуроршу, а ты продолжал всем пудрить мозги со свадьбой, стало предельно ясно, что тебе нужен музей, а заодно добраться до возможных покупателей украденных шедевров. Но всё снова оказалось с точностью до наоборот. Плевать ты хотел на музейную рухлядь. Видишь, я всё понял и всё, всё-ё-ё разложил по полочкам. Рассказать?

— Ну давай, похвастайся, — сложил я ногу на ногу.

— Легко, Моцарт. Твой секрет в том, что ты переобувался на ходу. Пока рисовали фальшивого Караваджо, ты рисовал фальшивые планы на особняк. Когда решили форсировать смену прокурора и не дать тебе времени на подготовку, оказалось у тебя уже всё готово, компромат, Госстройнадзор, ты пошёл ва-банк и вскрыл карты, не оставив выбора мне. Ты всё сумел использовать в свою пользу. Вот в чём твоя сила, Моцарт — в гибкости. Утечка деталек твоего ёбаного устройства вряд ли была тобой спланирована. Но ты хитро повернул: именно тогда, когда оно попало в прокуратуру, его и оценили по достоинству. Те, кому ты хотел его показать. И захотели иметь. Плюсик твоему плану. Потом началась хуета с фотографией убитого Луки — мальчишка решил произвести на тебя впечатление — ну мелочь же, пустяк, досадное недоразумение, но ты использовал и эту ситуацию, и возникшее недоверие к Патефону. Ты так технично его слил, что все поверили: он предатель. А его речь Мазаю, что наверняка написал ты! Она была великолепна. А потом, когда он пошёл с тобой на встречу! Какой спектакль! МХАТ отдыхает!

— Патефона обвешали прослушкой, правда?

— Самой банальной. Но ты даже не проверил. Ты же типа доверял другу. Но на самом деле ты знал. По твоей указке он пел и про ваши секретные сервера. И рассказывал, как работают все эти хреньки, что вы печатаете на 3D-принтерах и начиняете электроникой, которую не найти. Они же выглядят как самые банальные вещи: кнопка в пульте ДУ, наклейка с маркой телека или кондиционера. Какая-нибудь пластиковая херня в машине, которых там легион. Ну кто подозревает такие вещи? Но они работают. И все думали: ты попался, тебя сдали, предали, подставили. Потирали ручки. А ты, сука, тупо пиарился. Ну кто не захочет иметь такие игрушки себе? У кого такие игрушки — тот и главный. Ну а кто не прельстится стать всемогущим? Но пока это принадлежит тебе. Да, ты сумел заинтересовать того, кого хотел.

Я усмехнулся. Ну, в принципе, да, на это и было рассчитано.

— Да, Мо. И о чём не догадался никто, так это о том, что Патефону именно эти его показания и можно предъявить. Что ты и это используешь: он сядет вместо тебя. И ведь логично. Ну кто ещё может знать лучше, чем занимается его высокотехнологичная, но все же банда, если не её лидер. О тебе услышали. Тебя услышали. Я ничего не забыл? Ах, да, девчонка.

— Что снова вернёмся к Женьке?

— Ну а как же! Дача губернатора. Выставки, картинные галереи, закрытые показы, куда она там тебя ещё водила? На них шли, чтобы на тебя посмотреть. Присмотреться. Познакомиться. Вот зачем она была тебе нужна. Тебя увидели.

— Да, именно за этим, — усмехнулся я. — Всё в дом. Всё в дело. Парень я хозяйственный.

— Одно только ты, сука, забыл. Почему тебя не посадили много лет назад. Зачем и кто дал тебе свободу семнадцать лет назад.

— Свободу? — сплюнул я. — Ты называешь это свободой? Меня тупо бросили в дерьмо и сказали: выплывешь — хорошо, нет — твои проблемы.

— Но ты же выплыл. Навёл порядок в городе. Организовал бизнес. Открыл фонд. И, можно сказать, смыл кровь благородными деяниями.

— Кровь не смыть, тебе ли не знать.

— Нет, — усмехнулся Сагитов. Упёрся рукой в пол. С трудом, но встал. — И с этого крючка не соскочить. Ты знал, что толстую папочку с твоим делом в любой день достанут, стряхнут пыль. И тебя посадят. Или устранят. Если перестанешь играть по правилам. Если начнёшь рыпаться. Но ты устал сидеть на крючке. Ты решил установить свои правила. Не стал ждать, когда выйдет отпущенный тебе срок, выйдет срок давности, и тебя отпустят. Сыграл на опережение.

— Можно подумать, меня бы отпустили, — встал и я. — А не подтёрлись мной, когда я стал бы не нужен.

— Именно так. Спасение утопающих дело рук самих утопающих. И ты сыграл умно. Очень умно. Ведь тебя откровенно недооценили. Трудно заподозрить в лысом парне со шрамами на черепушке, в спортивном костюме на голое тело такие ум и силу. О тебе наивно подумали, что ты просто зарвался. Решил податься во власть. Устал быть решалой. Поднял хвост. Посмеялись. Не отнеслись серьёзно. Но ты… поднял голову. Шах и мат. Когда тут прозрели, там, выше, уже назвали тебя неприкасаемым. Красиво, Моцарт.

— Не буду благодарить. И на хуй мне не упали ваши аплодисменты. Но ты не я. Тебе, Ильдар Саламович, лучше было выполнить приказ. А не сводить со мной личные счёты.

— А вот хер им всем! — показал он характерный жест и скривился от боли. — И тебе хер, Моцарт! Да, я проиграл. Мне было велено всего лишь сказать, что тебя услышали, увидели, оценили, с тобой свяжутся. Тебя запрещено трогать. И всё. Но я не послушался. И мой последний бой я проиграл. Гейм овер. Для меня все закончено, но для тебя игра ещё только начинается. Да ты и сам это знаешь, ты же умный мужик, Моцарт!

— А вот ты дурак, Ильдар, — хмыкнул я. — Неважно какой приговор вынесли мне: обвинительный или оправдательный, твой подписали задолго до этого. Не справился ты. Не смог. Не сумел. Не оправдал. Иначе не рискнул бы лезть к моей жене. Ты думаешь, я не понял? Что ничего у тебя не вышло, и ты решил напоследок хоть ногой, а дёрнуть. Да и тут… не вышло, — я брезгливо сплюнул и потёр о рукав Беретту.

— Жену? — переспросил он.

— Жену, — убрал я за спину пистолет. Достал из-за пазухи цепь. Снял кольцо и надел на палец. Подышал на него. И тоже потёр о рукав.

Со второго этажа как раз спустился Иван.

— М-м-м, — промычал Сагитов, глядя на него. — Да, и ты понял, Серёжа, не всё.

— Может быть, Ильдар Саламович. Но тебя это уже не касается. Пусть это говно зачищают те, кому ты больше не нужен. Пусть пытают, ведь ты этого так боишься. Умирать не страшно, страшна боль. Пусть выдерут тебе ногти, выколют глаза за непослушание, за то, что заврался, зажрался, решил, что ты сам по себе, сам себе хозяин. Мне плевать. Я с тобой закончил. У меня всё, — развернулся я, чтобы уйти.

— А ты в курсе, что этот холуй ебёт твою подружку? — крикнул он, не желая сдаваться. — Вот этот, которого ты всюду таскаешь с собой? — кивнул он на Ивана, заставив меня развернуться. — Ой, прости, прости, жену. Ты же сказал: жену, — вдруг смотрел он на меня с пониманием.

Ну наконец-то дошло, хмыкнул я, что весь этот замут со свадьбой был совсем не ради замужества, а ради красивых декораций. А женился я потому, что признаю лишь одну причину связать свою жизнь брачными узами и клятвой: потому что люблю.

Я усмехнулся.

Он зло оскалился. Но не угомонился.

— Жаль, не разглядел я кольцо у Принцессы на пальце, а то, конечно, был с ней поласковее, — снова лыбился он кровавыми зубами, не оставив попытки меня задеть, вывести. Корчился как уж на сковородке. — А тебе, после того, как обрюхатил её сестру, не икается, когда лезешь на жену? Или ты теперь на два фронта? И ту поёбываешь, и этой присовываешь? Семейный, так сказать подряд, — заржал он.

Мимо, Ильдар Саламович, всё мимо. Я уныло скривился.

Он скрипнул зубами и повернулся к Ивану.

— Ну Серёга у нас, вижу, кремень, а вот ты, Ванька, оказался, жидковат. Ты же так ему и не сказал да, ублюдок ты Давыдовский? Не смог? Слабак! Кишка у тебя не отцовская, тонка. Ну давай, скажи сейчас! Хочу на это посмотреть. Не так уж много в моей жизни осталось удовольствий. Да и жизни той немного. Давай, скажи, что его дочь…

Выстрел прогремел так внезапно, что я даже не понял откуда. Только башка Сагитова дёрнулась, а из дырки во лбу тонкой струйкой потекла кровь.

Его грузное тело с остекленевшими глазами медленно сползло на пол и завалилось на бок.

Я закрыл глаза. Твою мать! Ёбаное дерьмо!

Да твою же мать!

В кухне, где я оставил Женьку, что-то со страшным грохотом полетело вниз. Какие-то железяки. Кастрюли? Сковородки?

Я встрепенулся, в секунду приняв решение.

— Милосердно, — выдохнул я. — А теперь давай сюда!

Протянул руку к «Гюрзе».

— Сергей, нет, — смотрел Иван на меня, всё ещё сжимая ствол в руке.

— Давай, я сказал! — рявкнул. — Потом поговорим. А пока делай, что велено. Если сяду я, меня вытащат. А вот тебя — нет. А у тебя мать, сестра, семья.

— Какой ценой вытащат?!

— Уже не важно, — я засунул за пояс его ствол, когда получил. И присел возле тела, силясь его поднять. — Иди сюда! — кивнул. — Сука, он у нас правша? Левша?

— Правша, — подпёр его плечом Иван.

— Ну вот и славно, что я ему левую сломал, — вложил я в правую руку покойного зам прокурора свою Беретту. — Ну, ты знаешь, что делать, — отошёл я шага на три к фонтану.

— С такого расстояния опасно.

— Поздно думать про опасно, Ваня! Давай стреляй! Стреляй, твою мать! — рявкнул я… и в этот момент получил пулю в грудь.

Меня откинуло. Ударило о мраморное ограждение.

Сука! Я хватал ртом воздух. Как же больно.

— Слушай, а почему «космос»? — прохрипел я, с трудом поднимаясь. — Шило крикнул: «Космос! Снайпер!»

— Мои позывные «Космос», — выдохнул Иван.

— Ну, давай ещё раз пали, Космос, — пошатнулся я. — Вряд ли этот трус выстрелил бы один раз.

И хоть собрался, но и ко второму выстрелу был не готов. Упал, жадно глотая воздух.

А потом услышал её крик:

— Сергей!

И топот её быстрых ножек.

Увидел заплаканное лицо.

— Всё хорошо, малыш. Всё хорошо! — с трудом сел я. Дёрнул на груди рубашку, показывая две сплющенные о бронежилет пули.

Иван помог мне встать.

— Дядя И… — вдруг замерла она, открыв рот.

— Не смотри туда, — развернул я Женьку. — Уходим! Уходим отсюда на хер! — опираясь на Ивана похромал к выходу.

Женька подхватила меня под руку с другой стороны.

— А Лёвин? — уставилась она на наш вертолёт.

— Твою мать! Ещё же гандон!

— Заводи, я его найду, — помог мне Иван забраться в кабину. — Он так обдолбался, что далеко вряд ли ушёл.

— У него был с собой телефон, Жень? — превозмогая тошноту, щелкал я по клавишам управления.

— Я не видела.

Я кивнул. И начал стягивать рубашку.

Женька мне помогала. Она же отстегнула липучки жилета. И я, наконец, вздохнул полной грудью, пока она рассматривала расплывающиеся на коже бордовые кровоподтёки.

Достал из кармана свой телефон.

— Антон, ну что там? — включил громкую связь.

— Ещё оперируют, — прозвучал бесцветный голос Бринна.

— Значит ещё жива, — выдохнул я и отключил связь. — Ну и то ладно.

Иван вернулся, когда как раз застрекотали винты.

В воздухе разговаривать было бесполезно, очень шумно, ничего не слышно.

Но сейчас я молился только об одном: чтобы нам хватило топлива дотянуть до больницы.

— Лёвин что-нибудь видел? — спросил я Ивана уже на лестнице госпиталя, на ходу натягивая стоящую колом от крови рубашку. Другой у меня всё равно не было.

— Трудно сказать. Но одно точно: камер в доме нет. Только по периметру.

— А телефон?

— У меня, — показал он аппарат. — Запаролен, пока не могу сказать записал он что-нибудь или нет.

— Ясно, ну наши разберутся, — я повернулся к Женьке. Она за нами еле поспевала. Я отправил Ивана вперёд, а сам отстал. — Малыш, ты как?

— Нормально. Господи, мы выглядим как кровавая свадьба.

— Я и предложение сделал тебе не как все нормальные люди. Не мудрено, что и на свадьбе всё пошло не как, — улыбнулся я и прижал её к себе. — Не знаю, сколько у нас есть времени. Двадцать минут, час, а, может, повезёт, и до утра, пока за мной приедут менты, поэтому я скажу сейчас. Ничего не бойся. И никого не слушай. Я вернусь. Просто дождись. Хорошо?

— Тебя посадят? — положила она обе руки на моё лицо, заглядывая в глаза.

— Да.

— За убийство дяди Ильдара?

— Это была самооборона. Он выстрелил. Я выстрелил. Ты ничего не видела.

— Я и правда ничего не видела. Я даже не поняла, что это выстрелы. Я схватилась за стойку, чтобы встать, а она рухнула вместе с висящей посудой.

— Я слышал, — улыбнулся я. — Ванька за тобой присмотрит, — обнял я её за плечи. — А ты, главное, учись хорошо, — давал я какие-то дурацкие советы, пока мы спускались.

И знал, что сердце у неё разрывается. Но пока я держусь, держится и она.

— Скажите, у вас есть лор? — остановил я медсестру, что даже не вздрогнула, глянув на нас. — Девушку надо осмотреть. Ухо. Её ударили по лицу.

— Да, конечно, — кивнула она. — Сейчас. Вы пока присядьте.

— Мы будем вон там, — показал я на одиноко сидящего на диванчике Антона.

Женька его обняла, и он всё же расплакался, уткнувшись в её плечо.

Руки у него до сих пор были в крови. И одной он так и держал Элькину маленькую сумочку, что срезали с неё в «скорой». Я с трудом забрал клатч из его словно застывшей руки. Заглянул внутрь.

На экране телефона висело непрочитанное голосовое сообщение.

От неизвестного номера.

Без особой надежды на результат, я сдвинул иконку вбок. И приложил телефон к уху.

— Отмена приказа на уничтожение, — прозвучал металлический голос. — Объект нужен живым.

Что?! Ничего не понимая, я посмотрел на горящий экран. А Элька тут при чём?

Но, боюсь, у меня теперь будет куча времени над этим подумать. В тюрьме. Я посмотрел на Ивана, что курил за стеклянной дверью служебного входа. И он том, что я не должен был услышать. Настолько не должен, что Сагитов получил пулю в лоб.

Дочь? «Скажи, что его дочь…»? Или мне показалось? Моя дочь?

Я засунул Элькин телефон в карман. И достал свой: сейчас я должен звонить чёртовым адвокатам, чтобы не усложнять им и без того трудную задачу и всё сделать правильно.

— Нет, я не буду туда возвращаться, — шипел я. — Я не скрывался с места преступления. Моей жене была нужна медицинская помощь. Как? Хером о косяк! И привезите уже кто-нибудь мне чистую рубашку! — закончил я разговор.

— А вы не хотите показаться врачу, — показал ЛОР на мои синяки, став невольным свидетелем разговора. — Вам тоже не помешало бы…

Что? Усмехнулся я. Пройти освидетельствование?

Не помешало бы. И это он ещё не видел повязку у меня на боку.

— Спасибо, док, — обнял я Женьку, выходя из кабинета, где в присутствии адвоката составили все нужные бумаги. Проверили даже уровень алкоголя в крови. — Ты как?

— Ась? — спросила она как старушка и засмеялась.

Главное, у неё всё в порядке. Ушиб. Отёк, но перепонка цела, крови нет, само пройдёт.

— Говори громче, ничего не слышу, баба Женя, — подыграл ей я, делая вид, что, как дряхлый старик, подволакиваю ноги.

— Как думаешь, мы до этого доживём?

— До дряхлости? Я так точно. Я тебя старше на двадцать два года.

Она обняла меня, уткнувшись в шею.

И я подхватил её на руки.

— Но пока я ещё ничего.

Со стороны служебного входа как раз пришёл врач.

И судя по его уставшему виду и по тому как подскочил Антон — тот самый, что оперировал Целестину.

— В общем, не знаю, как она держится. Видимо, на чистом упрямстве, — стянул он с головы шапочку. — Всё, что смогли, мы сделали. Достали все восемь осколков. У каждого был свой раневой канал. Повреждения серьёзные. Так что прогнозы самые неблагоприятные. Я бы не стал обнадёживаться, — ответил он на все наши молчаливые вопросы.

— Её можно увидеть?

— Не сейчас, — однозначно покачал он головой, отвечая Антону, и ушёл.

— Тогда я останусь здесь, — выдохнул Бринн.

— Хорошо. Держи нас в курсе. А, мы, пожалуй, домой, — кинул я. И нагнулся к Женьке. — Не знаю, сколько времени у нас осталось, — шепнул я, — но я обещал сам снять с тебя это платье. А я всегда выполняю свои обещания.

Я не хотел её будить. Но звонок в двери был таким настойчивым, что она проснулась.

— Господин Емельянов?.. — ткнули мне в нос корочки.

Ну, это мы уже проходили.

— Простите, господа, одну секунду, — пригласил я в квартиру людей в форме. — Я не буду оказывать сопротивление. Будьте добры, к вашим услугам горячий кофе и мои хладнокровные адвокаты, — махнул я в сторону гостиной.

И уже потом, когда были соблюдены все формальности, я оделся — протянул руки для наручников. А, когда их надели, перекинул руки через голову моей девочки и обнял.

— Люблю тебя, малыш, — шепнул я.

— И я тебя, — ответила она, оставив на губах самый сладкий и самый горький из наших поцелуев.

— Увидимся, жена, — подмигнул я.

— Увидимся, не сомневайся, — улыбнулась она. — Ведь я не чья-то жена, я жена Моцарта.

Конец первой книги.