Невеста Моцарта

Глава 32. Евгения

— О чём задумалась? — Бринн откинулся к спинке лавочки, подставляя лицо солнцу.

Лето как вернулось первого сентября так целую неделю и не сдавало своих позиций.

Мы сидели у грота в Воронцовском поместье.

Внутри маленькой пещеры, полукругом обложенной серым гранитом, журчал родник. Выше от него по склону, на площадке перед особняком, шли последние приготовления к свадьбе. От самого особняка, покрашенного в яркий голубой цвет с отделкой золотом, с места, где мы сидели, была видна только круглая башенка-бельведер, да наполовину окна верхнего этажа.

— Чувствую себя сволочью, — сползла я по сиденью и положила затылок на руку Бринна, что он вытянул у меня за спиной.

Все выходные я провела у Моцарта. Его поили таблетками, приходила медсестра, ставила ему капельницы, делала перевязки. И он, конечно, иногда спал. Но, когда не спал… В общем, ему надо было поправляться и набираться сил, но устоять под его натиском было невозможно. Поэтому отдыхать, когда я рядом, у него получалось плохо. А ещё я мучила его своими допросами. Но вчера всё, уехала домой, чтобы он выспался, отдохнул и к свадьбе был как огурчик. С утра училась, а после университета приехала посмотреть, как идут последние приготовления к свадьбе.

— Он сорвался из-за меня из Лондона, сбежал с больничной койки, думал, что я хочу его бросить, — пояснила я на вопросительный взгляд Антона. — Прилетел, чуть не истёк кровью, а я…

— Что?

— Донимаю его своими сомнениями и недоверием, — вздохнула я.

— И откуда это всё появилось? Чем ты занималась, пока нас не было?

— Кроме того, что мучила маму и рылась в архивах? Ездила в гости. К Ивану.

— Куда?! — резко сел он. И мне тоже пришлось поднять голову.

Антон смотрел на меня странно.

То есть нет. Сначала он посмотрел на меня обычно, просто удивился. А уже потом, когда я призналась, что ещё творила всякие глупости, например, целовалась с телохранителем, уставился на меня, словно я спрыгнула с самолёта без парашюта.

— Что? — покосилась я на него. — У Ивана чудная сестра. Восхитительная мама. Очень мужественный отчим. И большой красивый дом за городом. А целовались мы ещё до того, как вы уехали. Если что, Моцарт знает.

Бринн посмотрел на Ивана, что наверху разговаривал с Ксенией. Свадебный агент размахивала руками, видимо, поясняя что и где будет. Иван кивал.

— Давно?

— Что давно?

— Моцарт знает?

— Это важно?

— Да. Раз Иван ещё жив.

— С того дня как прилетел.

Бринн многозначительно качнул головой.

— Ну тогда ясно.

— Да что тебе ясно, Антон? Если что, я в тот день была не в себе. А Мо ещё даже про вас с Элькой не узнал. — Или узнал? Что-то столько всего произошло за эти дни, что мне казалось они в Лондоне прожили год, а не пять дней. — Я бы могла и с тобой целоваться. У нас с Мо не было отношений.

— Так то я, — усмехнулся он.

— А что с Иваном не так? Он даже посимпатичнее будет, — добавила я из вредности, конечно.

— Да кто угодно будет посимпатичнее твоего Моцарта, но ты же все равно любишь его, — имел он чудесную черту не обижаться.

Я пожала плечами. Увы.

— Скажи, а ты знаешь, что в «MOZARTe» за номер двенадцать двадцать один? — без его руки шее было больно и я села. Солнце слепило и в глазах теперь прыгали зайчики. Но, подняв тонкий прутик, что прибило к берегу ручейком, я начертила на плоском камне: «1221».

Вчера вечером, пока я ждала машину в лобби гостиницы, у стойки про этот номер громко перешёптывались две помощницы, пока не пришла администратор и не рыкнула. И мне сразу не понравились их разговоры, а она ещё и покосилась на меня.

— Двенадцать двадцать один? — усмехнулся Антон. — Думаю, после того как ты целовалась с Иваном тебе не стоит переживать. Этот номер имеет славу личных апартаментов Мо.

— Но он же остановился совсем в других, — удивилась я.

— Так они не для него и предназначены. Для его особых гостей.

— Для каких особых? — не понимала я.

— Расслабься, — похлопал он меня по руке. — Мо давно их услугами не пользуется.

— Ты имеешь ввиду?.. — выпучила я глаза.

— Жень, он свободный взрослый мужик. Да, этот номер когда-то был для его женщин.

— Но я слышала, что номер занят. Что в нём как раз остановилась женщина.

— Значит, его просто начали сдавать постояльцам и всё. Жень, ну какие женщины? Ты его видела? Он еле ходит.

Да, чёрт побери, я его видела. Не так уж он и слаб, как кажется! Но Бринну я, конечно, этого не сказала. И это было глупо — ревновать его сейчас, но эти сучки говорили такие вопиющие вещи про дамочку с чемоданами и распоряжение Моцарта, что трудно было истолковать превратно: он сказал его женщина не должна ни в чём нуждаться и дважды он повторять не будет.

Проклятье! Я и так чувствовала себя странно. Неуверенно что ли. Теперь ещё это.

Да, Сергей добавил в моё «расследование» пару деталей. Некоторые моменты пояснил. Но меня не оставляло чувство, что, не прижми я его к стенке, не раскопай всё это сама, так и сидела бы сейчас в счастливом неведении. И много чего ещё неприятно зудило. Только этот зуд, чем ближе была дата свадьбы, тем становился всё громче и громче.

Господи, а свадьба уже через день. Сегодня, завтра и… уже десятое.

Я резко встала и пошла вверх по склону.

— А здесь что будет? — перекрикивая стук молотков, спросила я у Ксении, которая волновалась, кажется, сильнее меня.

— Дополнительный навес от дождя. Сергей Анатольевич распорядился, чтобы зрителям, которым не хватит сидячих мест, тоже было где укрыться, если погода испортится.

— А там? — стоя посреди широкого прохода, я показала на небольшую площадку на возвышении. Арка, что начали украшать цветами, вазоны, драпировка — всё это уже выглядело очень наглядно, нарядно и впечатляюще. Волновало кровь. Заставляло кожу покрываться мурашками. Красота обещала быть просто ошеломляющая.

— Это как раз место, где вас обвенчают, — улыбнулась Ксения. — Знаю, знаю, это всё же светская церемония и слово неверное, но, мне кажется, оно очень подходит. Смотрите, вы пойдёте вот отсюда, — махнула она рукой. — Это скамьи для почётных гостей. За ними стоячие места. Здесь будет пресса. Здесь музыканты. Антон, — махнула она Бринну, что поднялся вслед за мной, — будьте добры. Да, спасибо. Вот там, где сейчас стоит Антон, — объяснила она мне, — и будет вас ждать Сергей Анатольевич.

Я так отчётливо это представила. Всюду цветы. Музыка. Развевающиеся воздушные шторы. Дамы в нарядных платьях. Кавалеры в смокингах. Я — в свадебном платье. И Сергей…

Антон улыбнулся и склонил голову.

И я только успела подумать, что видеть там никого кроме Моцарта не хочу, как тёмной тенью надо мной взметнулся Иван, прикрывая.

На дорожку вокруг и ему на спину тут же посыпали гвозди.

— Мужик, ты там охренел что ли? — сбросив с себя упавшую сверху бумагу, рявкнул, задрав голову, Иван, когда гвоздепад закончился.

— Простите. Простите, пожалуйста, — свесился в проём между досок пожилой мужчина с густой рыжей бородой. — Пакет порвался. Не специально я.

— Не специально, — качнул Иван головой. И осмотрел меня. — Ты как?

— Даже испугаться не успела. Спасибо, — отряхнула я нападавшие ему на плечи опилки.

— Поехали уже, отсюда, — подоспел Антон. — А то ты тут наинспектируешься, ещё что-нибудь на голову свалится. Сергей же сказал: не нужна вам никакая репетиция, да и проверять не обязательно.

Иван даже не усмехнулся. Просто посмотрел на Антона так, что тот и без слов понял: раскомандовался! Будь рядом Антон, и не только гвозди, но и молоток сверху мог бы прилететь. Но именно для того, чтобы даже муха на меня не села — рядом был профессионал. Целовал он меня или нет — в том, что мою безопасность Моцарт поставил выше моей глупости, трудно было усомниться.

Мы пошли вдоль большой вертолётной площадки: покрытие для неё тоже уложили специально к нашей свадьбе.

— Как там Целестина? — спросила я.

— Не знаю, — невнятно пожал плечами Антон. — Она просила, чтобы я пока не приезжал.

— Почему? — удивилась я.

— Занята.

Странно. С таким же недоумением посмотрел на меня Сергей, когда я сказала, что Целестина ко мне не приходила. И не звонила. «Она ненавидит звонить, — пояснил он, но всё же удивился. — И, конечно, ничего тебе не рассказала, — подтвердив этот факт, закончил он задумчиво и тоже сказал: — Странно».

— А ты её видел? — пытала я Антона.

— Нет, — качнул он головой. И я отстала.

Оглянулась, прощаясь, ведь следующий раз я приеду сюда уже невестой.

И села в машину к Ивану.

— Наверно, ты должен знать, — кашлянула я, когда мы выехали на дорогу. — Но я сказала Сергею.

— Я знаю, — кивнул Иван. И я ждала он что-нибудь добавит, но он только спросил: — Куда едем?

— К Целестине, — ответила я.

И несмотря на то, что, как обычно, Иван поднялся со мной, когда Эля открыла дверь, я отправила его обратно в машину.

Целестина открыла дверь с таким видом, словно знала, что я приду, но не рада меня видеть. Оставила в гостиной. И её не было так долго, что я пошла искать.

Нашла на кухне. Она сидела на полу, прислонившись спиной к шкафу. Над ней шатром висела шторка, придавленная книжкой к табуретке. У батареи стояла фотография мужчины с женщиной и горела тонкая церковная свечка.

— Можно, мне?.. — показала я на пол, прежде чем опуститься на корточки рядом с ней.

Она молча кивнула, давая понять, что не против.

— Странный у тебя алтарь, — не нашлась я что сказать, всматриваясь в старое фото.

— Спрашивай, что хотела. Другой возможности у тебя не будет, — холодно ответила Эля.

У меня и правда было к ней столько к ней вопросов, но как назло все тут же вылетели из головы. Я не понимала за что она на меня злится и что я сделала не так, откуда эта враждебность, из-за которой я чувствовала себя неуютно, но об этом спрашивать не стала.

— Я… Мне… Ты знала, что дядя Ильдар хотел подставить моих родителей? — начала я с того, что упомянул Сергей.

— Караваджо? — усмехнулась она, так и глядя в одну точку: то ли на мерцающую свечу, то ли на блики, что она оставляла на фото. — Понятия не имею как Сагитов собирался уговорить твою мать принести картину из музея. Раз соблазнить деньгами не получилось, думаю, просто выкрал бы тебя, и твои мать с отцом согласились бы на что угодно. Но да, всё началось с Караваджо. Моцарту донесли, что Шахманов заказал две копии, и одну из них доставили к заму прокурора. За кражу этого фальшивого, а, скорее всего, настоящего Караваджо — у Шахманова наверняка есть подлинник, с которого рисовали копии, и музей наверняка получил бы его в дар, иначе что это за кража, — твоих родителей и должны были посадить, а ты осталась бы на попечение дядюшки-крёстного.

— Но Шахманов надеялся получить и всё остальное?

— Конечно. Пусть инвентарных номеров у него нет, но прокуратура устроила бы в музее большой шухер…

— Чёрт, ну конечно! — перебила я. — Если двадцать лет назад из-за пропажи Византийской монеты описали больше миллиона предметов нумизматики, то в этот раз устроили бы ревизию в архиве живописи и сколько бы картин там ни было, хоть два миллиона, хоть десять, искали бы, пока всё, что им надо, не нашли. И, конечно, решили бы этот вопрос с руководством музея. Тем и шумиха не нужна. И дурная слава. И неприятности. Да музей ничего и не потерял бы, ведь эти предметы в их коллекции не числятся, а по сути краденые.

— Да, судьба удачно свела Модеста Спартаковича с Сагитовым, у тебя выросли сиськи, у дядюшки потекли слюнки, так и созрел их совместный план. Здесь ещё надо что-нибудь пояснить?

— Нет, — покачала головой.

— И не хочешь спросить, откуда я это знаю?

— Нет.

— А зря. Потому что я отвечу. Я трахалась с твоим дядей, детка. Вернее, он меня трахал, а я терпела, как всегда. Первый раз, когда мне и лет было чуть больше, чем тебе. Но это был взаимовыгодный обмен. Он получал что хотел, я получала что хотела. А знаешь, как мы познакомились? Это потом он ушёл работать в отдел по борьбе с коррупцией, а до этого работал с серийниками. Серийными убийцами. Глядя на истерзанных и убитых маленьких девочек, таких как я, видать, крыша у него на малолетках и поехала.

— Таких как ты?

— Да. Меня только недоубили. Лицо порезали. Изнасиловали вот у такой же батареи на кухне. Мать, что вернулась с работы не вовремя, убили. А все улики указали на отца. На него и повесили. Он якобы напился до белой горячки, всех порешил и с балкона спрыгнул. А он и правда накануне всю ночь пил. Поссорились они. Потому и спал, потому ничего и не слышал.

— Но ты его помнишь? Того, кто…

— Хороший вопрос. Но какая разница? Мне было семь. Так у батареи за шторкой в луже крови и нашёл меня Сергей. Так нашёл меня и мой дар. Пока тот педофил разрывал меня надвое своим хером, прикрыв лицо лыжной маской, я узнала о нём всё. Не знаю какой дурак назвал это даром, — горько усмехнулась она. — Это проклятье: знать то, что люди тщательно скрывают. Но только когда выросла, я поняла, как мой дар особенно эффективно работает и всё вспомнила. Теперь я знаю, как добывать информацию, что недоступна никому. Вот только не знаю, как это отключить. Теперь, когда я вижу то, что на хер никому не надо, зачем мне этот дар?

— Ты трахалась с моим дядей, чтобы что-то узнать?

— Я трахалась со всеми, деточка. Престарелый генерал, получивший свой массаж простаты. Или младший советник юстиции, ратующий за облаву в «MOZARTе». Все они, как котята, ведутся на секс. Нет, Моцарт знает не всё, — хмыкнула она. — Этого он не знает, — сама ответила на мой следующий вопрос. — Не знает, как я порой добываю информацию. Не всю, но некоторую, особенно ценную. Не знает, что меня тогда изнасиловали. И как всё было на самом деле. Да и зачем ему знать? Ему было двенадцать. Я даже не понимала, как назвать то, что со мной сделали. Да и не думала об этом. Забыла. Детская память легко избавляется от плохого. Поверь, со шрамом на лице жить куда труднее, чем со шрамами в душе или промежности.

Она первый раз убрала за ухо волосы и посмотрела на меня глазом из-под обезображенного века.

— Ничто не даётся нам за просто так. Но большие знания — большие печали.

— Почему ты сказала, что другой возможности спросить у меня не будет?

— Потому что её не будет. А ещё потому, что мне страшно, девочка. Первый раз в жизни страшно, — она усмехнулась. — Знаешь такое «моление о чаще»?

— Иисус Христос на Гефсиманской горе? Просил «да минует меня чаша сия»?

— Даже ему было страшно. Даже он в трагическом одиночестве просил отвратить от ожидающих его страданий. И мне страшно. Но страшно не за себя.

— За Сергея? — всё оборвалось в душе.

— Он побывал в таких передрягах, что и вспомнить тошно. Выжил, когда на него охотилась целая орда головорезов, а в спину дышали все, от главарей банд до прокуратуры и ментов. Он стал тем, кем стал, и я ничего не боялась, потому что знала: он защищён. Знала, что будет. Знала: он просто должен идти, как бы тяжело ему ни было. А сейчас… Он ездил в монастырь к Насте, а я узнала об этом от него. Он полетел в Лондон, отдал отцу половину печени, и я узнала об этом от Бринна.

— Ты не знаешь, что случится? Это тебя пугает?

— Меня пугает, что я знаю, — он упёрлась руками в пол и встала.

Вышла из кухни. Я встала и пошла за ней. Но она словно меня не видела. Словно разговаривала сама с собой, мечась по спальне.

— Я не важна. Не нужна. Бесполезна. Важен только он. Я не важна… — повторяла она как молитву.

— Ты важна, Эля. Ты его лучший друг. Ты его единственный настоящий друг.

— Глупая девчонка! — повернулась она, швырнув на кровать какие-то тряпки. — Ты не понимаешь о чём говоришь! Лезешь со своими расспросами. Болтаешь на всех углах о том, о чём и понятия не имеешь. И думаешь, что мир вращается вокруг тебя. Ты же его Солнце! — презрительно всплеснула она руками. — Но и ты не важна. Важен только он. Что? — дёрнула она подбородком, призывая меня сказать.

— Ничего, — покачала я головой.

— Вот именно. Ничего. Ты без него никто. Объясню на понятном тебе языке, школьница. Кто Наталья Гончарова без Пушкина? Кто Софья Толстая без Льва Николаевича? Кто бы знал о них? Кто бы знал о тебе. Как тебя зовут? Ты — невеста Моцарта. А я? — подняла она руку, когда я уже готова была возразить. — Кто знает, как зовут меня? Я — гадалка Моцарта. А кто я без него? Жалкая шаманка, камлающая с бубном о дожде. Шарлатанка, зарабатывающая на жизнь подтасовкой фактов, гипнозом и внушением. Не пророчица, не оракул. Ничто. Провидцы не нужны обычным людям, они нужны гениям, великим личностям, значимым, весомым. А знаешь, зачем?

— Чтобы уберечь их от беды? — усмехнулась я.

Она посмотрела на меня, склонив голову. И покачала сочувственно.

«Ничего ты не поняла», — было написано у неё на лице.

Но я поняла. Я поняла куда больше, чем она думает.

И хотела ей объяснить.

Но она отвернулась, стянула через голову широкое домашнее платье, стоя ко мне спиной, швырнула его на кровать…

Я так и застыла с открытым ртом.

Между её лопаток белел шрам в виде перевёрнутого креста.

— Этот крест у тебя на спине? Ожог? Откуда он? — не могла я отвести глаза.

Она замерла. Словно испугавшись. Или раздумывая, что мне ответить. Я не видела её лица и, конечно, не могла знать о чём она на самом деле думает… если бы её голос в ответ не прозвучал так фальшиво.

— Помнишь, я говорила, что меня хотели сжечь? — словно отмахнулась она, желая придать этому значения меньше, чем есть на самом деле.

— Демоноборцы. Тебя хотели сжечь как ведьму на костре, — помнила я.

— Так вот, сначала они меня заклеймили, — натянув футболку, она резко развернулась. — Всё! Убирайся!

— Что? — хлопала я глазами.

— Я сказала вали к чёртовой матери!

— Хорошо, хорошо! — подняла я руки, отступая назад.

— Шевелись! — буквально вытолкнула она меня в прихожую.

— Да ухожу я, ухожу, — пыталась я попасть ногами в туфли, но в итоге надела только одну, вторую схватила в руку. Но пока возилась с дверным замком, она подошла.

— Я обещала, что расскажу тебе о Насте, — после крика прозвучал её голос так тихо, что я невольно остановилась и прислушалась. — Все эти фотографии, синяки, кольцо. Всё это правда. Он это сделал.

— Ты врёшь, — покачала я головой.

Она усмехнулась.

— Думаешь, он не такой? Думаешь, белый и пушистый? Сильный и нежный? А что ты скажешь, глядя на меня? Думаешь, я могла перетянуть резинкой, чтобы не истёк кровью, и потом садовыми ножницами отрезать член тому насильнику? А заставить его сожрать свои причиндалы? А потом облить бензином и заживо сжечь, могла? Скажи? — развела она руки в сторону. — Вот эта маленькая хрупкая девушка. Вот эта бедняжка со шрамом на лице, — стал её голосок приторно ласковым.

— Ты сумасшедшая.

— Да. А он? — растянула она губы в гаденькую улыбку. — Сколько людей надо убить, чтобы получить это почётное звание? Скольких близких похоронить, чтобы перестать понимать, что плохо, а что хорошо? Но я могу хоть до второго пришествия тебя убеждать, что он мог. А ты мне доказывать — что нет. Но ответь мне на простой вопрос: тебя не пугает тот факт, что ты вообще рассматриваешь такую возможность? Что вообще задумываешься: а мог ли он? И сама говоришь: нет, конечно, нет. А в душе понимаешь, что тебя бы это не удивило. И да, ты готова его простить. За всё. Даже за это. Потому что это случилось давно. Он был не в себе. Он похоронил жену. Он должен был отомстить. И что там ещё? Ах да, шла война. А он же ёбаный великий уравнитель. Да?

Я промолчала. Она усмехнулась.

— Но что, если кто-то считает, что это Моцарт был не прав и отомстит ему? За смерть отца? За смерть сына, дочери, мужа? Готова ты будешь простить того, кто убьёт его? Или тебе уже будет всё равно кто прав, а кто виноват, если его не станет? Когда бросишь гость земли в его могилу, и она гулко стукнется о крышку гроба, важно тебе будет сколько женщин у него было? Какие у него были причины попросить тебя у твоего отца? Нужна тебе будет эта правда? Готова ты будешь сказать, что ты в этом не виновата? И готова была на всё ради него?

— Я не знаю, к чему я буду готова, а к чему нет, если мне будет суждено его пережить. Я не знаю, готова ли я даже выйти за него замуж, — так и прижимала я к груди чёртов туфель. — Всё это уже слишком для меня. Но если ты ждёшь, что я скажу тебе: иди и переспи с ним. Спаси его, о великая провидица! Увидь его будущее! Ведь ты потому мне всё это рассказывала? Так вот: нет, этого не будет, я так не скажу. Потому что я не важна — ты сама это сказала. И ты не важна. Предскажешь ты или нет, то, чему суждено быть, всё равно случится. И твоё предсказание этого не изменит.

— Уверена? — хмыкнула она.

— Ещё ни одна пророчица не изменила ход истории. Но каждое пророчество приносило беды, боль и страдания. Ироду предсказали, что родился царь Иудейский и мы имеем избиение младенцев. Ясона не отправили бы за золотым руном, если бы царю Пелию не предсказали, что его место займёт человек в одной сандалии. И даже Вещий Олег не убил бы коня, если бы не должен был принять смерть от него. И что? Иисус спасся в Египте, а тысячи младенцев убили. Ясон вернулся с руном, но Пелия убили его дочери. И Вещий Олег всё равно умер, наступив на череп коня. Поэтому мой ответ: нет.

— Убирайся! — распахнула она дверь.

Дверь захлопнулась у меня за спиной.

Опираясь о стену, я надела туфель.

На что я готова ради него?!

Совершенно сбитая с толку, я пыталась думать.

А ведь я ей поверила. Целестина спала с Моцартом, чтобы предсказывать? Камлает, сидя на его хрене, сказал дядя Ильдар. И не так уж был не прав, знал, о чём говорит. Но она сказала, что не встанет между нами. И теперь видит только то, что даёт ей связь с Бринном. Он его брат, его кровь, она спит с ним ради этих прозрений, но он… не Моцарт.

Но кто она? Друг ли ему? Ведь он изливает ей душу, а о ней, выходит, почти ничего и не знает.

Чёртова ведьма! Да на чьей она вообще стороне?

Я ведь ей почти поверила. Потому что кроме этого дядя Ильдар сказал про её фокусы. Она сама упомянула про гипноз и внушение. И если бы не этот шрам на спине. Если бы не фальшь в голосе… Если ты его предашь, он тебя никогда не простит. Я ненавидела её за это предсказание. За одно единственное. А сколько крови они выпили из Моцарта?

Словно в бреду я доехала до гостиницы.

Нет, я не хотела вставать между Моцартом и Целестиной. Обвинять её в чём-то. Клеветать. Я просто не знала, что мне делать. Мы с Сергеем расстались, чтобы встретиться только на свадьбе. Расстроить его ещё и своими подозрениями? Или всё же лучше промолчать, а не вести себя как ревнивая дура? Мало ли что мне показалось.

Я так и не решила, как поступить, когда остановилась в вестибюле.

И остановилась не просто так.

Александра?! Я не верила своим глазам.

— Двенадцать двадцать один, — громко сказала моя сестра администратору.

Получила ключи, и, покачивая бёдрами, пошла к лифту.

— Евгения Игоревна! — чуть не сбил меня с ног Андрей. — А Сергей Анатольевича нет. Он… уехал.

— Куда? — потрясла я головой.

— Ну вы же сами понимаете, дела, — виновата улыбнулся он, потому что не мог ответить на мой вопрос. — Я видел, вы Ивана отпустили, отвезти вас домой?

— Нет, нет, спасибо. Я… У меня тоже есть… дела, — улыбнулась я.

А когда он кивнул и побежал наверх по лестнице, пару секунд сомневалась, а потом крикнула:

— Саш!

И бросилась к лифту.