Невеста Моцарта

Глава 34. Евгения

Я бросила последний взгляд в зеркало.

Пора!

Приподняла подол белого платья. Выдохнула в тесном декольте, набираясь смелости. И пошла за горничной, Антониной Юрьевной, что последняя ждала меня в коридоре.

Осталась позади суета, когда надо мной одновременно трудились косметолог, парикмахер и швея. Разговоры, звонки, наставления — всё осталось позади. Остались только я и мои сомнения, собранные в маленькую сумочку, что я держала в руках.

— Куда? — удивилась я, когда Антонина Юрьевна показала путь не на крышу, а в комнату.

— Сергей Анатольевич просил, чтобы сначала я проводила вас сюда, — распахнула она дверь.

Я замерла на пороге.

Белоснежная комната. Пол, засыпанный алыми лепестками роз. И только узкая дорожка среди них, в конце которой меня ждали стул, стол, а на столе… такие знакомые конверты.

Значит, вот когда пришло их время?

Я села и с замиранием сердца открыла первый.

«Восемнадцатое августа. День нашего с тобой первого семейного праздника.

Когда я пишу это письмо, я ещё не знаю, как он пройдёт. Что это будет. Захочешь ли ты запомнить этот день. Но точно знаю, что я его запомню. И буду хранить в душе до последнего вздоха.

День, когда я понял, что хочу прожить эту жизнь с тобой».

Я отложила лист, прикрыв на пару секунд глаза от нахлынувших чувств, и… распаковала следующий конверт.

«Я знаю, у тебя будет ко мне много вопросов. И однажды тебе расскажут то, что ты не захочешь знать. Клянусь, многое о себе я и сам не хотел бы знать и помнить. Но я уже не смогу, а ты ещё да.

Просто знай, что в душе я всё ещё тот же двадцатилетний пацан, что мечтал стать дирижёром, ловил губами снег, когда он шёл, и верил, что ничего плохого никогда не случится. Это тебе. Я. Такой как есть».

И конверта на стол выпала та самая фотография.

Где он худой, молодой, с волосами. С завязанной на бёдрах рубашкой.

Я провела пальцами по его лицу. И, с трудом сдерживая слёзы, открыла следующий конверт.

«Однажды ты узнаешь, что я умею врать. Да, малыш, я делаю это виртуозно: говорю не то, что на самом деле думаю с совершенно непроницаемым лицом. «Не хочу», когда хочу. «Уходи», когда внутри кричу «Останься!». Но иногда и я обманываюсь. Думаю, что вру, а выходит наоборот. Помнишь, как я сделал тебе предложение?

— Бандитка моя, выходи за меня замуж!

Ты сказала «да». А потом:

— Ненавижу тебя!

Я подумал, как дорого бы я дал, чтобы услышать «Люблю тебя!».

И удивился, что, чёрт побери, это было так по-настоящему.

На самом деле так оно и было, бандитка моя. По-настоящему!»

Сверху на конверте была приписка: «Большой свёрток у стола. Разверни, как прочтёшь!»

Внутри бумаги лежал его спортивный костюм. Я зарылась в него носом, закрыв глаза. Такой родной. Такой знакомый запах. И потом только прочитала вложенную записку:

«Костюм одинокого мужика, которому в принципе плевать, что он нём думают. Сдаю его тебе на вечное хранение. Мне не плевать, что думаешь ты. А он ведь тебе не нравился, правда?»

Очень не нравился. Я улыбнулась, открывая следующий конверт. Особенно в первый день. На моём дне рождения. Когда этот Неандердалец заявился и…

В руки выпала очередная фотография.

Не может быть! Как раз мой день рождения. Я задуваю на торте свечи.

«Я не знаю, что ты загадала. Уверен, не меня.

И да, ещё одна новость для тебя: Моцарт знает не всё!

Но я очень хочу, чтобы твоё желание сбылось.

И я не волшебник. Я только Моцарт. Человек приземлённый и прагматичный. И я точно знаю, что на 99 % наши мечты материальны. Поэтому хочу, чтобы у тебя были на них средства. Сегодня я открыл счёт на твоё имя и положил на него восемьдесят миллионов, что твой отец заплатил «Строй-Резерву», а ещё все до копеечки деньги, что он потратил на покупку особняка и немного сверху.

Ты права (ведь ты уже догадалась, что это был я, да?) Но если нет, то обязательно догадаешься, мой юный следопыт, что особняк княгини Мелецкой — моих рук дело. Ты права в том, что это был никому не нужный старый хлам. Но если вдруг ты загадала, чтобы тыква превратилась в карету, теперь у тебя есть средства её модернизировать или, например, отремонтировать развалюху и сделать из него настоящий дворец.

Твой скромный фей».

— Да я скорее спалю его к чертям собачьим! — воскликнула я.

Достала из сумочки лист, где было написано «+Руслан Кретов», порвала и выкинула. Спасибо за подсказку! Да, я нашла что Семёнов и Кретов были друзьями. И очень талантливыми и перспективными студентами. Обучение обоих оплачивал Фонд Моцарта. Но Семёнов потом уехал работать по контракту в Калифоннию, в Кремниевую долину. А Руслан Кретов тот самый парень, что придумал подслушивающее устройство, что невозможно запеленговать. Да, в принципе и найти. Он до сих пор работает на Моцарта. Но не зря, не зря, чёрт побери, скребло, когда я слышала «инженер» и «высокотехнологичные корпорации» рядом с фамилией Семёнов.

Я подняла фотографию, где задуваю свечи.

Да, Моцарт знает не всё. Но я загадала выйти замуж по любви! А он невольно напомнил мне именно этот момент, именно в тот день, когда я…

Чёрт побери! Моцарт! Захныкала я. Ну вот как у тебя это получается?

И открыла следующий конверт. Пятый.

«О чём ещё ты захочешь меня спросить, я могу только догадываться. Но знаю точно, что об этом спросишь. Нет, я этого не делал. Я не оправдываюсь и не пытаюсь себя обелить в твоих глазах. Но хочу, чтобы ты знала: не я это сделал, но девочка пострадала по моей вине. Может, поэтому я так не торопился с тобой сближаться, что больше всего на свете боюсь, что из-за меня пострадаешь ты. И я приложу все силы, чтобы этого не случилось, но, увы, я такой как есть. И хочу, чтобы это ты тоже понимала. Не закрывала глаза и не отмахивалась. Рядом со мной всегда неприятности. И это никогда не закончится. Да, я могу убить. И говорю это не ради красного словца. Я убивал. И совру, если это трудно. Разве что первый раз. И убью снова, если придётся, не обманывайся на мой счёт.

Это очень трудное для меня письмо, потому что я не хочу об этом говорить. Но хочу, чтобы ты знала. Я могу быть очень жестоким, нетерпимым, свирепым и безжалостным. И я не знаю на что я способен в таком состоянии, и лучше бы тебе этого не знать. Но из песни слов не выкинешь. Иногда я такое чудовище, что сам себе противен.

Хотел всё это зачеркнуть и выкинуть. Толку об этом говорить. Да и звучит как-то…. В общем, не мастер я писать письма, я уже понял. Но оставлю. Не для того, чтобы потом, если что, сказать: а я предупреждал. Нет. И не затем, чтобы ты боялась. Только ты можешь решить хочешь ты остаться со мной или разумнее всё же будет уйти и забыть.

Я обещаю, что приму любое твоё решение.

Но… Я убивал. У меня были женщины. У меня была жена, беременная нашим ребёнком, но их убили. Мой любимый цвет — серый. Моя любимая музыка — классическая. Мой любимый композитор (угадай). Я ем всё. Люблю пельмени (с бульоном). Я кусаю палец, когда думаю. Сплю… (А как я, кстати, сплю? Храплю?) И если вдруг ты захочешь мне соврать, но не хочешь, чтобы кто-то это понял, назови меня Серёга.

Это письмо сожги к чёртовой матери. Я не шучу».

— Чёрт тебя побери! — ругалась я, двигая по столу, конечно, предусмотрительно приготовленную тяжёлую пепельницу. Чиркнула спичкой.

В этот же маленький костёр отправился и порванный листок. И фото из дела об изнасиловании, что дал мне дядя Ильдар. Да, я хотела спросить Мо о Насте. Да, чёртова Целестина посеяла во мне сомнения. Но я только что поняла: это ничего не изменит. Я всё равно буду его любить. Даже если он сделает что-то плохое. Даже если буду злиться и обижаться на него. Буду любить. И, надеюсь, что никогда не разлюблю.

Я выдохнула. И открыла шестой конверт.

«Сейчас будет неожиданно.

Но я взял этот чистый лист и понял, что хочу сказать только одно.

Я люблю тебя.

Да, малыш. Люблю и всё.

Я не знаю, как это происходит. Как и откуда спускается и зажигается в сердце этот огонёк. Он то превращается в бушующее пламя и ревущий неудержимый огонь. То вдруг становится мягким теплом, что согревает душу. А иногда становится единственным светом во тьме, на который бредёшь, не разбирая дороги и знаешь, что будешь брести сколько хватит сил. Пока он горит.

Кто зажёг в моём небе тебя, моё солнце, я не знаю. Но знаю, что без тебя темно и холодно. Без тебя… в общем, я не хочу давить. Но я не хочу без тебя. Не хочу.

Не хочу настолько, что вынужден спросить: ты выйдешь за меня замуж?

Наплюй ты уже на этот договор. Забудь всё, что я тебе говорил до этого. Нет больше никакого договора. Всё безвозвратно изменилось. То, что было у меня на уме. То, что когда-то казалось важным. То, что заставило меня украсть тебя с собственного дня рождения. Ты нужна мне просто потому, что это ты.

Это единственная правда, которую тебе нужно знать.

Да, со мной трудно. Я деловой. Я занятый. Я взрослый, хоть порой и творю всякую фигню. И я не знаю зачем я тебе. Если бы мне предложили меня, клянусь, я бы отказался. Поэтому я надеюсь, у тебя было достаточно времени, чтобы подумать. И если ты действительно подумала, то тебя ждёт конверт с документами. Свои подписи я там уже поставил. Когда там будут стоять твои, официально, то есть документально, мы будем уже женаты.

Если ты ещё не подумала… Да и чёрт с ним!

Бывают в жизни моменты, к которым всё равно никогда не будешь готов, сколько ни готовься. Выходи за меня, а? (рожица с жалобными глазками). Я люблю тебя. Честно, честно!

Ну, что нам стоит развестись, если я стану тебе невыносим? Правда?

А смотри что у меня есть (соблазняю, не сомневайся)…

Наш подарок, от меня и Перси, ждёт тебя позади стола. Доставай!..»

Я полезла за стол и извлекла оттуда ещё один конверт. Вернее, два.

Сначала, стоя, открыла первый — поменьше, хоть и тяжёлый. В нём был один мой потрёпанный и весь изгрызенный кед.

«Перси не хотел с ним расставаться, когда ты ушла, — прочитала я в записке. — А кто я такой, чтобы запретить ему так зверски тосковать. Но он решил торжественно с ним расстаться ради такого случая».

«А это от меня», — прочитала я на вкладыше к картине, что освободила от бумаги.

И не смогла не улыбнуться. Он её всё же склеил. Картину, что я разорвала в клочья.

«Светлое будущее».

«В общем, не Вермеер, ты права. Но кто его знает, вдруг однажды прославится.

Я не обещаю, что наше будущее будет таким же светлым (упаси бог!), но ведь всё в наших руках…»

Я рухнула на стул, отложив картину.

И достала из сумочки последний приготовленный мной «сюрприз».

— Если ещё ты скажешь, что предугадал и это, — положила я на стол фотографию, где за столиком кафе сидел он, Сашка, между ними в коробочке лежал тест на беременность, а она так нежно держала его за руку, — то, клянусь, я подпишу эти чёртовы бумаги, даже если их надо подписать кровью и в них я отдаю душу дьяволу.

То есть тебе.

«Надеюсь, подарки тебе понравились, — гласила следующая строка письма.

Волнуюсь. Ты же помнишь: Моцарт знает не всё.

Малыш, жду тебя наверху.

И хотел бы я сказать, что буду ждать тебя вечно. Да. На самом деле ДА. И что бы ты ни ответила — этого уже не изменишь: ВЕЧНО.

Но сейчас ты должна решить.

Согласна ли ты, Евгения Мелецкая, в горе и радости, в богатстве и бедности, в болезни и в здравии… (Правильный ответ: Нет. Да. Да. Нет. Нет. Да.)

Документы в последнем конверте.

И я всё ещё жду тебя…

Твой Я».

Чёртовы документы никак не хотели заканчиваться.

Я и не думала, что для замужества столько всего нужно подписать.

За дверями уже настойчиво скулил Перси, когда я поставила последнюю подпись, откинула лист. И вдруг увидела бумажку, что была на дне большого конверта с бумагами.

«P.S.: Чуть не забыл. Если вдруг ты узнаешь, что кто-то ждёт от меня ребёнка (и это не ты), то она тебе не сестра».

Я улыбнулась и встала.

Нет, Моцарт, ты точно знаешь не всё. Она мне сестра. Я знаю, что это не твой ребёнок. Эту фотографию мне подбросили вчера в универе. Но Сашка уже рассказала, что беременна от Барановского. Что ушла от него, а ты предоставил ей убежище. И даже охрану выделил. На всякий случай. Мы чу̀дно посидели с ней вечером в гостинице. А вчера после универа встретились у родителей. И давно уже не было у нас такого душевного обеда в кругу семьи.

Но всё это уже было не важно. И не потому, что я подписала чёртовы бумаги. И не потому, что больше я не сомневалась. Я всю жизнь буду в чём-нибудь сомневаться, ревновать, переживать, лить слёзы, ждать, но верить в Моего Мужчину. И, дай Бог, пусть будет так! Лишь бы его любить! Лишь бы чувствовать этот огонёк в своём сердце и видеть в Его глазах тот же свет.

Я распахнула дверь. И обомлела.

На мою любимую рыжую жопку нацепили такую нарядную попонку! С отложным воротничком как у смокинга. С бабочкой.

— Ну с богом! — перекрестила нас Антонина Юрьевна, принимая из моих рук конверт с подписанными документами, и спустила Перси с поводка. — Перси, аллюр! — скомандовала она, вручая ему розу.

И они всё же довели меня до слёз, когда эта жопка вдруг пошла впереди парадным шагом, поднимая передние лапки, как лошадка. Важный такой. С розой в зубах.

Так вот чему учили его на той «вязке». Хитрецы.

И не важно, что его хватило от силы шагов на пять. А потом Перс выплюнул цветок и рванул наверх. Важно, что это было для меня. И только для меня.

Я даже слёзы не стала вытирать. Так и вышла на крышу.

И там меня ждало очередное потрясение…

Нет, Сергей там был. Уф!

А ещё был ворох алых лепестков, что поднял ворвавшийся в зимний сад Перси. Ненавязчиво звучала музыка. И зимний сад, от которого осталось только название, был украшен белыми воздушными шторами и белыми розами в атласных лентах.

— Ты не хотела торжественную церемонию, я же правильно понял? — улыбнулся Сергей.

— Нет, — выдохнула я. Горло перехватило.

— Тогда у нас только один гость, — показал он на Перси, что носился как сумасшедший.

Сергей подал мне руку. Вытер с моего лица слезинку. Прижался губами к моим пальцам. И с облегчением выдохнул.

— Ты правда думал, что я не приду? — улыбнулась я.

— Не могу придумать ни одной причины зачем тебе это надо, — дёрнул он ворот. — Чёртов смокинг.

— Тебе идёт. Не трогай, — поправила я бабочку. — Причин и не должно быть много. Только одна. Я люблю тебя.

— И я люблю тебя, малыш, — как всегда шумно вдохнул он мой запах, коснувшись губами виска. И видимо подал какой-то знак.

Из-за шторы материализовался мужчина в строгом одеянии, что издалека можно было принять за наряд священника, но на самом деле на нём был просто костюм такого кроя и белая стойка — воротничок рубашки.

— Любовь подобна звёздному небу, так же таинственна и непостижима, — сказал он и поднял глаза вверх.

Словно по волшебству с потолка вдруг посыпались лепестки роз. Такие же алые, как на полу. Закружили в воздухе, в завораживающем танце.

Я не могла оторвать от них глаз.

— Существует предание: когда на Земле соединяются любящие сердца, на небе зажигается новая звезда, — снова звучал голос мужчины торжественно и сильно. — Наверное, поэтому влюблённые всех времён смотрят как зачарованные на звёздное небо, пытаясь ответить на вопрос: любимы ли, желанны ли они. Но взаимной любви будут удостоены лишь те, кто сумеет найти своё счастье в счастье другого.

Мы посмотрели друг на друга.

— Сделать это очень непросто. Но только от вас будет зависеть сумеете ли вы. Позвольте спросить, готовы ли вы стать родными людьми и доверить свои судьбы друг другу? Прошу ответить вас, жених.

— Да, — ответил Моцарт, не сводя с меня глаз. — Клянусь любить, хранить верность и оберегать тебя любой ценой. Защищать наш семейный очаг. Быть надёжной опорой и непробиваемой стеной. Поддерживать во всём. И я клянусь, что так и будет, пока я могу дышать и пока моё сердце бьётся. Я с тобой.

— Ваш ответ, невеста.

— Да, — уверенно кивнула я. — Клянусь любить, уважать и хранить тебе верность. Идти за тобой сквозь огонь и воду. Твои успехи и счастье, горе и невзгоды будут моими. Я обниму, когда тебе это нужно. Выслушаю, когда захочешь выговориться. Буду смеяться с тобой во времена веселья и поддержу, когда тебе будет грустно. Я буду любить тебя таким, какой ты есть. И помогать стать тем, кем ты хочешь стать. Я с тобой. Отныне и до конца времён.

— Обменявшись клятвами, вы объявили о своём твёрдом намерении жить вместе в любви и согласии на протяжении всех дней, подаренных вам судьбой. Теперь вы можете в знак верности обменяться кольцами, древним символом, простым и священным. Сергей, — протянул ему коробочку «священник».

Моцарт улыбнулся, надевая на мой палец кольцо.

Оно легло точно под помолвочным, ободок к ободку.

— Никогда не думал, что буду так волноваться.

— Евгения, — протянул ведущий коробочку мне.

Только бы не уронить! Так дрожали пальцы. Но я справилась.

— Властью данной мне законом и в соответствии с Семейным кодексом объявляю вас мужем и женой. И прошу скрепить ваш союз поцелуем.

— О, это самая приятная часть, — шепнул мне Моцарт.

И как же не хотелось разрывать этот недолгий поцелуй.

— Пусть ваше счастье будет светлым, ваша жизнь долгой, а ваша любовь вечной. Поздравляю вас от всей души, — откланялся мужчина.

Сергей пожал ему руку. Я поблагодарила.

— А как же поместье? Гости, пресса… — начала было я, когда мы остались одни.

— Я с этим разберусь, — подтянул меня к себе… муж. Господи, я же не сплю? Это же правда случилось? Он положил руку на мою шею. — Как же я люблю тебя, малыш!

Ноги подкашивались. Всё это казалось таким сказочным и неправдоподобным, что хоть в голову и лезли уже какие-то совсем не возвышенные мысли, я всё ещё не могла поверить.

— Я сейчас сделаю вот так, — достал он цепь, что весела у него на шее. Снял с пальца кольцо. Продел, закрепил петлёй. Прижал его к груди, спрятав под рубашкой.

— Но как же мои родители, подруги…

— Душа моя, — обнял он меня. — Ты только что обещала поддерживать меня во всем, но пусть это будет моей заботой. У меня к тебе только одна просьба. Дождись меня пожалуйста, дома, хорошо? В поместье на церемонию я полечу один. Обещаешь?

— Конечно, — кивнула я.

— Дверь никому не открывай и на звонки не отвечай. Кто бы ни звонил. Что бы ни случилось. Просто выключи телефон. Надеюсь, я быстро, — шагнул он к выходу. И вдруг наставил на меня палец. — Не снимай платье! Я сам. Оно мне чертовски нравится. И ты в нём. Но без него — больше.

— Как скажешь, — приподняв полы, присела я в реверансе.

— Ты у меня такая красавица, — покачал он головой. — Не могу поверить, что я тебя уговорил, — улыбнулся он и открыл дверь. — Люблю тебя, малыш.

— И я тебя, Моцарт. И, кстати, Серёга, — заставила я его обернуться. — Ты не храпишь.

Даже с вертолётной площадки я слышала его смех.

Да и сама, спустившись вниз, всё ещё улыбалась.

— Ну вот и всё, — посмотрела я на кольцо. — Я его жена.