Невеста Моцарта

Глава 28. Евгения

Цветы?

Я едва оторвала голову от подушки, когда взгляд упёрся в розу. И я думала к ней будет конверт — ещё один, какой там по счёту: шестой, седьмой? — но это была просто записка.

«Не скучай. Буду завтра. М»

Где у «М» был забавный хвостик от буквы «Ц», что невольно читалось как «МЦ».

— И всё?!

Я отшвырнула вырванную из какого-то блокнота бумажку.

Он не вернулся домой. Он, хер его знает, где шлюхается. Держит меня на вытянутой руке, а я должна сидеть его ждать? Всё, хватит!

Мне есть чем заняться! Через три дня начнутся занятия — как минимум, мне нужны тетради. Ещё я могу позвонить Карине — она вернулась в город. Посидим в кафе, познакомлю её с Бринном.

Я натянула джинсы, убрала волосы в узел, плотно позавтракала, попутно изучая копии архивных документов особняка, что привезла от мамы, и… неожиданно получила отказ от Антона.

— В смысле ты занят? — включив телефон на громкую связь, возмущалась я.

И Бринн, конечно, мягко пояснил, что Моцарт платит ему не за то, что он со мной дружит, у него есть дела. Вернее, он ничего такого и близко не сказал — это я со злости так услышала слова, что он сегодня работает.

Но, может, оно и к лучшему. Прижав к себе папку, я смотрела на Ивана, что галантно открыл мне дверь машины. Теперь бы определиться куда сначала ехать.

Оказалось, Карина — вариант не на сегодня. После перелёта бедняжка ловит страшные джетлаги, её крепко накрыл десинхроз после смены часовых поясов. Канцтовары, решила я, тоже подождут: зачем покупать что-то, если не знаешь, что именно нужно.

Блин, ну зачем я такая рациональная?

Недолго поколебавшись, я назвала Ивану адрес особняка.

После вчерашних разговоров с Моцартом я поняла одно: дело не в том, что у нас разница в возрасте, а в том, что я в принципе слишком юна. Неопытна, не успела вкусить прелести жизни и молодости, а он не хочет меня этого лишать. Будь мне двадцать пять, а ему сорок семь — это многое бы изменило. Но что ж мне теперь, как тому Шарику, потом прибегать? Через год? Через пять?

И, выйдя из машины у развалин особняка, я поняла ещё одну вопиющую вещь: почему он так настойчиво «сводит» меня с Бринном. Чёрт побери, он его не боится! Как и Артура. Не считает соперником. Уверен, что Бринн не позволит себе лишнего. И неважно есть у него девушка или нет — ему всё равно никогда не быть моим парнем. Чёртов сраный хитрый Моцарт!

— Осторожно! — подхватил меня Иван, когда я чуть не навернулась с шаткой доски.

Сильная мужская рука. Знакомый запах парфюма. Не мускусно-мужской, как у Моцарта, от которого неистово тянет сношаться даже бабочек в животе. А лёгкий дымно-древесный, к которому я уже успела привыкнуть в машине. И только сейчас поняла, что так пахнет вовсе не салон.

— Это, видимо, те доски, что привезли строители, — чтобы скрыть неловкость, сказала я вслух и тут же увидела мешки. — А вот и цемент.

Стройматериалы защищали от дождя уцелевшие перекрытия второго этажа. Там же на стене я нашла и сохранившуюся часть герба. А ещё кучи мусора, экскрементов, подозреваю, человеческих — тут явно справляли нужду как в придорожном леске у трассы, — вонь, сорняки, что на щедро удобренной площади выросли по пояс, вездесущие надписи из баллончиков с краской. Я честно, не понимала, как отец повёлся на этот хлам. Хотя, а как ещё должны выглядеть бесхозные останки строения восемнадцатого века в наше время?

Но вот чего я никак не ожидала здесь найти, так это неожиданный способ досадить Моцарту.

— А вы давно работаете на Сергея Анатольевича, Иван? — охотно приняла я горячую ладонь мужчины, что помог мне спрыгнуть на землю из дыры в стене.

— Больше года, — как всегда сдержанно и загадочно улыбнулся он.

Он, конечно, и держался как всегда — скромно, нейтрально, вот только я словно первый раз увидела его потрясающие синие глаза. Обрамлённые невероятно густой бахромой чёрных ресниц, они завораживали. А ямочки на щеках! Как у Сэма Клафлина из «До встречи с тобой». Нет, как у Пенна Бэджли из «YOU» — он тоже брюнет.

— Это называется дистихиаз, — неожиданно сказал Иван.

— Что? — не поняла я.

— Двойной ряд ресниц. Такая редкая врождённая аномалия. Встречается один случай на миллион человек. Говорят, такая же была у Элизабет Тейлор, — он смутился. — Просто вы так смотрите.

— А, нет, нет, дело не в этом, — поспешно опустила я глаза. Боже, провалиться мне на этом месте! Я и правда на него пялилась. — Просто задумалась.

— Говорят, полезно думать вслух, — словно протянул он мне руку помощи.

Ему, скорее всего, не привыкать, как девушки на него смотрят. Это я, увлечённая своим Моцартом, едва его замечала. И хорошо бы, если так оно и осталось, но во мне бесновалась месть: чёртов Неандерталец меня отверг. И как всегда не сказал ни слова правды. Нет, он не врал. Но настолько ловко изворачивался и уходил от прямых ответов, что я злилась ещё больше. Вот посмотрю, как он попляшет, если я выполню его указание и начну встречаться… не с Антоном.

— Вы женаты, Иван? — невинно спросила я по пути в машину.

Уверена, он удивился и даже приподнял свои словно углём нарисованные брови, но, поскольку шёл позади меня, я этого не видела.

— Нет. И никогда не был, — предвосхитил он мой вопрос. — Пообещать долго и счастливо, а потом оставить вдовой — так я не мог поступить ни с одной девушкой, почти десять лет мотаясь по горячим точкам.

— Но она есть? Та, которой хотелось бы дать такое обещание? — резко развернулась я. И знаю, что была слишком прямолинейна, но отчаяние, густо приправленное злостью — страшная сила.

— Возможно, — всё так же загадочно улыбнулся он.

Чёрт, а мне нравился этот Мистер Дарси. Что-то было в нём и английское, и изысканно-благородное. Костюм с иголочки. Безупречное чёрное пальто. И то, как, откинув полы, он засунул руки в карманы, мне тоже нравилось. Ему шла даже вчерашняя щетина, такая же густая и иссиня-чёрная как его слегка растрёпанные вылазкой по развалинам волнистые волосы.

Чёрт, чёрт, чёрт! Я из-за него и особняк толком не разглядела. А ведь дала себе установку сфотографировать каждую деталь — за тем и приехала.

Но теперь у меня было лишь несколько снимков. И я принялась рассматривать их, стоя у машины. А точнее делать вид, что рассматриваю, и раздумывать: а не рискнуть ли?

— Вы сказали думать вслух?

— Именно так я и сказал, — остановился Иван, я бы сказала: опасно близко.

— А если я вслух подумаю, что не буду возражать, если вы меня куда-нибудь пригласите, что вы на это скажите? — тыкала я в телефон, создавая видимость занятости.

— Что Сергей Анатольевич был прав, когда сказал, что вы наделаете глупостей. И, видимо, у него были на то причины.

Чёртов Моцарт! Я зло засунула телефон в карман.

— Думаете, он и это знал?

— Думаю. Но я не сказал, что против, — улыбнулся Иван.

— И не боитесь, что он откусит вам голову? — задрала я лицо, чтобы посмотреть на него. Он был точно не ниже Моцарта, только стройнее, изящнее что ли. — Не боитесь, что можете потерять работу и, чёрт его знает, что Моцарт сделает ещё? Потому что я не хочу, чтобы вы ставили его в известность. Я хочу…

Ощущение, что моя душа выскользнула из тела и по инерции продолжала говорить, размахивая руками, не замечая, что происходит с телом, накрыло, когда его рука подхватила меня за шею и губы жадно впились в мои.

Что? Как? Зачем? Ты что!!! Всё ещё словно скакала я вокруг своего тела, пытаясь ему помешать. Но чёртово тело меня не слышало. Оно откликалось на поцелуй. Оно так хотело ласки, так жаждало чего-то вот такого, пьянящего, крышесносного, дерзкого, что приподнялось даже на цыпочки, увлекаемое чужими губами.

Чёрт!

— Вот теперь я не только не против, я очень за, — отстранился Иван, тяжело дыша.

И я едва могла унять вздымающуюся грудь и справится с дыханием.

Чёрт!!!

— Я буду отрицать всё, что бы ты ему ни сказал, — пребывала я в лёгком… нет, в тяжелейшем шоке, перейдя на «ты» и не зная, как реагировать.

— Я не скажу ничего, даже если он будет меня пытать. И отрицать, даже если ты сознаешься.

Это было похоже на клятву заговорщиков.

Это было похоже на сумасшествие.

И это было похоже на предательство. Гореть мне в аду!

Но Моцарт ведь этого хотел, когда разрешил мне встречаться с Антоном? А если бы Бринн меня поцеловал? А если бы Артур? В конце концов, трахни меня Сергей Анатольевич вчера, я проснулась бы измождённая, но счастливая, а не в отчаянии. Скажи он мне честно зачем я нужна ему, я сидела бы дома, делала какие-нибудь ранозаживляющие примочки к одному известному месту и всё! А теперь…

Я размахнулась и с чувством ударила Ивана по щеке.

— Что бы ты себе ни надумал, никогда так больше не делай!

И вот теперь он точно не выглядел ни сдержанным, ни невозмутимым.

А я с облегчением выдохнула и открыла дверь машины. Сама.

— Поехали! — скомандовала. И назвала адрес дяди Ильдара.

— Жень! Я не хотел тебя обидеть, — остановил он меня за руку.

— Я, наверно, посылала неправильные сигналы? — остановилась, давая понять, что я сейчас врежу ему снова, если он меня не отпустит.

— Очень правильные, — убрал он руку. — Ты злишься. Ты чем-то расстроена. И, мне кажется, ты хотела что-то себе доказать. Прости, если вышло поспешно, просто я хотел сказать, что не боюсь Моцарта. Показать наглядно: да, я хочу тебя пригласить. Куда угодно. Но, похоже, всё испортил, — он сокрушённо повесил голову.

— Да. Забудь.

Я кивнула и села в машину.

Проклятье! Всё произошло слишком быстро, чтобы я могла сейчас об этом адекватно думать. Но хуже всего было не то, что я думала, а то, что чувствовала. А мне… понравилось.

И пока мы ехали, я ещё больше злилась на Моцарта за это.

Да, чёрт побери, мне понравилось! И я хочу, чёрт побери, чтобы меня целовали! Хочу замирать от восторга и ужаса, чувствуя горячую волну, что зарождается внизу живота как цунами. Хочу, чтобы меня накрывало этой волной. Чтобы покалывающую боль в сосках лечила мужская рука. А тугой узел, что невыносимо тянет вниз, словно приказывая подать вперёд таз и развести ноги, наконец, получил то, чего так нестерпимо жаждет.

— Я недолго, — хлопнула я дверью машины, за всю дорогу не сказав Ивану ни слова.

Всю дорогу я пялилась в архивные выписки и документы, что взяла с собой в папке на особняк и пыталась отвлечься.

— Сожалею, Евгения Игоревна, — перегородил мне дверь к подъезду Иван, — но одну я вас не отпущу, куда бы вы ни шли.

И он поднялся вместе со мной в квартиру.

Стойкий запах перегара, что встретил нас с порога, едва не заставил меня повернуть обратно. Я даже порадовалась, что пришла не одна.

— Моя принцесса! — прозвучало с усмешкой и даже с презрением. — Чем обязан?

Дядя Ильдар отступил в квартиру, приглашая нас внутрь.

Растянутая майка с жирным пятном. Всклокоченные грязные волосы. Опухшее лицо с мешками под глазами. И громоздкий деревянный стол, заставленный грязной посудой с объедками, пустыми бутылками и окурками не вызывали лишних вопросов: Ильдар Саламович пил. И уже не первый день.

— У вас что-то случилось? — слегка растерялась я.

Скользнула взглядом по фотографии жены на стене: может, памятная дата? Ида Гамазовна, если мне не изменяет память, умерла, когда я была маленькой. Детей у них не было. И больше дядя Ильдар так и не женился.

— А ты не знаешь, Солнышко?! — с издёвкой воскликнул он. — Твой будущий муж ничего тебе не сказал?

После встречи в баре о Сагитове мы с Моцартом ни разу не говорили, поэтому я уверенно покачала головой:

— Нет.

— Не сказал, что место прокурора, которое я ждал десять лет и ради которого впахивал как раб на галерах, теперь заняла его ненаёбная пизда Ирка-дырка Ирина Борисовна Артюхова?

— Нет. Вас уволили? — сглотнула я. Нена… какая? И, глядя как Иван открывает балконную дверь, чтобы проветрить комнату от невыносимого зловония, с замиранием ждала ответ.

— Не уволили, но я так и остался первым заместителем теперь нового прокурора города, — брезгливо скривился он: то ли его тошнило от этой должности, то ли от Ивана. — А это кто, твой холуй? — всматривался он в мужчину внимательно, даже пристально.

— Водитель и телохранитель, — не стала я нагнетать, тем более Иван, как обычно, и бровью не повёл, только поставил для меня стул.

— Пить будешь, телохранитель? — ткнулся дядя Ильдар животом в стол и принялся перебирать бутылки, пока не нашёл полупустую.

— Спасибо, нет, — всё так же ровно ответил Иван.

— А я выпью, — плеснул он содержимое дорогой квадратной бутылки в залапанный стакан. — Тебе не предлагаю, мала ещё.

Он выпил, крякнул, занюхал какой-то клетчатой тряпкой и, не с первого раза подхватив на вилку неверной рукой кусок селёдки в соусе, засунул его в рот. Вытер лоснящиеся губы всё той же тряпкой.

— Так какими судьбами, милая моя? Неужели девочке понадобился нехороший дядюшка Ильдар?

Как бы он ни казался пьян, слаб и зол, а соображал неплохо.

— У меня есть несколько вопросов. Если позволите, — я не повернулась в сторону Ивана, что стоял у меня за спиной, только скосила глаза, но дядя Ильдар не был бы моим крёстным, если бы не понял.

— Слышь, холуй, это только между крестницей и мной. Мы всё же почти семья. Так что иди, парень, погуляй. Ничего с ней не случится, мамой клянусь, — оттянул он лямки майки большими пальцами, словно это были подтяжки, резко отпустил и кивнул в сторону коридора. — Дверь там.

Секундная задержка показалась мне вечностью, но, подумав, а, может, оценив обстановку, Иван всё же вышел. Едва входная дверь хлопнула, Ильдар Саламович встал и плотно закрыл дверь в комнату.

— Ну говори, — он снова устало упал на стул.

— У вас есть доступ в архив города? — не стала я тянуть.

— А что такое? — удивился он.

— Хочу посмотреть на оригиналы тех документов, что отцу вручили вместе с особняком.

— Так твой отец на них уже смотрел, — прищурился он. — И даже с главным архитектором города разговаривал. Не с нынешним, тот сопляк ещё неопытный, а с прежним. Он ему и старые карты города дал, где был обозначен особняк. А эксперты подтвердили и подлинность купчей, и время постройки. Ты сомневаешься что ли, солнышко, в чём? — усмехнулся он.

— Сомневаюсь, — честно призналась я. После разговора с мамой я уже во всём сомневалась. Теперь вот ещё какая-то Ирка-дырка. Правда на счёт неё у меня как раз сомнений, что трахает её Моцарт, не было.

— В документах ты ничего не найдёшь, никаких изъянов, — покачал он головой. — Неужели, думаешь, мы не проверили?

— А кто продавец? Кто этот Семёнов Артём Алексеевич?

— О, этого я в первую очередь потряс, — с тоской заглянул он в пустой стакан и снова потянулся к бутылке. — Молодой мужик, бесконечно далёкий от всего этого «искусства», — показал он пальцами кавычки, отставив пустую бутылку. С вожделением сглотнул, выдохнул, выпил. И продолжил осипшим горлом: — Сейчас работает в Кремниевой долине по контракту в одной из высокотехнологичных корпораций, то ли в Гугл, то ли в Эппл. Но прадед его был тот ещё Корейко. Читала «Золотой телёнок»?

Я не читала, но кивнула. Смотрела фильм, поэтому поняла о ком разговор.

— Во-о-от, нагрёб этот Корейко деньжищ на спекуляциях во время голода и тифа, и по дешёвке на закладные приобрёл особняк. Потом собрал вещички и удрал в Штаты. И, реши молодое советское государство оставить особняк себе, не пригодились бы те бумажки. Но или сразу домишко им этот почему-то не приглянулся, или потом где-то в архивах затерялся как штатная единица — его не оформили, на учёт не поставили. В бомбёжку ещё снаряд в него попал. А уже в мирное время эту рухлядь обстроили вокруг, и вроде как стал числиться старый хлам на современных планах города пустым местом. И ничего не построишь — развернуться там негде, и реставрировать как исторический объект — никому не нужен. А тут бабка того инженера из Кремниевой долины, — он щёлкнул пальцами, словно припоминая имя.

— Семёнов, — подсказала я.

— Да. Бабка его умерла, и оказались в её бумагах в том числе и документы на особняк, что ей от того самого Корейко, остались. Адвокаты парня стали поднимать архивы, узнавать, копать и где-то в Российском законодательстве нашли закорючку, что позволила оформить и особняк, и землю как собственность. Парень честно все грабительские налоги в казну заплатил, а потом, не будь дураком, и продал его с хорошим наваром. В общем, все остались довольны. Всё честно и законно. Вот так.

— А на отца он как вышел?

— Так эксперт, к которому адвокаты обратились, сам твоему отцу позвонил, когда увидел, что дом принадлежал Мелецким.

Дядя Ильдар шумно выдохнул, обдав меня тяжёлым дыханьем, и боком навалившись на стол, снова стал перебирать пустые бутылки.

И вроде всё казалось честно и законно в этой сделке, но меня так и не оставили сомненья, что за этим тоже не стоит Моцарт. Что-то не отпускало. Беспокоило. Зудело. Очень уж красиво всё складывалось. Что подвернулся это особняк именно моему отцу, и именно в то время, когда в его жизни возник кризис. А как иначе назвать желание честного интеллигентного человека ввязаться в аферу с антиквариатом?

И тут я ещё кое-что вспомнила.

— Скажите, дядя Ильдар, а то дело, связанное с подделкой предметов искусства, что вы расследовали, когда познакомились с мамой, вы помните его?

Он обернулся, «выжимая» в стакан очередную бутылку и гнусно усмехнулся:

— Я каждое своё дело помню, солнышко. И даже часть чужих, как, например, то, где твой драгоценный жених чуть не до смерти истерзал девчонку. Он, конечно, постарался такое забыть, но я не забыл…

Проклятье! Ну какой теперь антиквариат, теперь я не могла не спросить:

— Какую девчонку?

— Совсем ещё ссыкуху, не старше тебя. И вроде как был он тогда не в себе, только жену с ребёнком похоронил, и уже полгорода залил кровью: из банды Дывыдовской один Давыд и остался да два его самых отъявленных головореза. Но девчонка-то была ни при чём. Она у него, знаешь, как сучонка жила: полы мыла, стирала, жрать готовила. Придёт твой Мо, выебет её, по роже даст, чтобы под ногами не путалась, нажрётся как свинья и спать.

И я точно знала, что трезвый дядя Ильдар никогда не выражался бы при мне такими словами, но сейчас, пьяный… Я отчаянно не желала этого слышать и верить его словам, но невольно затаила дыхание.

— Она вроде как бежать хотела, эта Настя, да было бы куда. Однажды даже попыталась. Он её неделю искал, но нашёл. Приволок назад. Избил до полусмерти, на ней живого места не осталось. Изнасиловал так, что своей елдой и рот порвал, и задницу. Что ты кривишься? Не нравится? — усмехнулся он. — А ты думаешь он всегда был такой бритенький, гладенький и чистенький как варёное яичко? Выродок бандитский твой Моцарт! Каким боком к свету ни поверни, чёрен, не отбелишь. Сломали его тогда, когда жену беременную убили, — брезгливо оскалил дядя Ильдар жёлтые зубы. — И никуда ярость его не делись. Вот тут сидит, — постучал он себя по груди. — Внутри. Лютый зверь твой Моцарт.

— Мой Моцарт?! Мой?! — подскочила я. Хотелось пнуть что-нибудь, разбить, заорать. — Так не вы ли меня ему отдали? Не для вас ли я должна была за ним шпионить? Вы да мой милый интеллигентный папенька!

— Он сам попросил тебя, дурочка. Сам! — глядя на меня, словно я грязная девка на панели, дядя Ильдар развалился на стуле и почесал яйца.

— А вы и не растерялись, под белы рученьки меня к нему доставили. Нате, господин Моцарт, ебите новую ссыкуху. Что? Не так? Вот только не говорите: я тебя предупреждал. Не поздновато вы пришли в тот бар со своими предупреждениями?

— Не веришь? — усмехнулся он, как старый кот, так увлёкшись своими яйцами, что и не замечал, как их начёсывает.

— Шли бы вы уже помылись, Ильдар Саламович. От вас разит, — скривилась я.

— Помоюсь, — лениво встал он. — Выйду на работу и помоюсь. А пока я в отпуске. И завали-как ты ебало, детка. Никто тебе ничего не должен. Всё вообще должно было быть не так.

Он словно нехотя, тяжело дошёл до шкафа, выдвинул ящик, сгрёб в руку какие-то бумаги, вернулся и, зло их смяв, швырнул мне:

— На!

Не оглядываясь, вышел.

И только тогда я присела и… замерла с фотографией в руках.

Девчонка и правда была совсем худенькая, и росточком — едва Моцарту по грудь, и по возрасту — не старше чем я. Он держит её за шею в сгибе локтя (сердце зашлось — как меня), а она прячется, то ли смущается, то ли просто не хочет фотографироваться.

Я собрала разбросанные бумаги и снова села.

Копия заявления, с ошибками и помарками, написанное криво, дрожащей рукой «От Анастасии…», дальше неразборчиво. Показания, записанные следователем. В них, видимо, всё то, что Сагитов мне и рассказал. Я оставила их на потом, увидев другие фото.

Фото избитой девочки, которую на них едва можно узнать.

Страшные фото. И, словно специально для меня, на двух из них крупным планом на фоне линейки показаны и обведены красным кровоподтёки на теле и так же крупно — кольцо на пальце Моцарта. Большое кольцо, печатка. Квадратной формы. Выпуклый рисунок буквы «М» с хвостиком, как у буквы «Ц».

В груди похолодело, когда я поняла к чему этот красный маркер: синяки на теле девушки совпадали с размерами и очертаниями буквы. Оставлены печаткой?

Сердце застыло. Я никогда не видела у Моцарта этого кольца, но эту букву-подпись, видела буквально утром.

Мозг отказывался это принимать. Я не хотела верить. Я не могла в это поверить. Моцарт не мог. Это не он. Не он!

— Почему же вы его не посадили? — спросила я дядю Ильдара севшим горлом, когда он вернулся.

— Почему, почему, по кочану, — сунул он мне в руки потёртую, старую тонкую бумажную папку, обгоревшую с края и словно до сих пор пахнущую гарью. — Дело, что ты просила. Про подделку антиквариата. Бери, раз тебе надо, читай. Я забрал из архивов, когда те чистили после пожара, — он тяжело, грузно опустился обратно на свой стул.

— Почему… его… не посадили… за убийство стольких людей, — повышала я голос на каждом слове, едва сдерживая слёзы. — Если всё это сделал он, почему его тогда не посадили? — не сводила я глаз с дяди Эльдара.

— Потому и не посадили, — хмыкнул он и равнодушно вытянул босые ноги, игнорируя мою интонацию. — Кто-то же должен был вычистить ту клоаку, порядок в городе навести. Чтобы всякая шваль больше и пикнуть не смела. Он и навёл, — почесал Ильдар Саламович пузо под грязной майкой. — Ну, узнала всё, что хотела? А то холуй-то твой уже поди устал, соскучился по любви, по ласке.

— В каком смысле соскучился? — возмутилась я и напряглась.

— Ты в следующий раз, когда целовать его будешь, помаду эту свою блестящую, — показал он на губы, — стирай.

А вот сейчас мне резко стало жарко.

Проклятье!

Дядя Ильдар усмехнулся, сально, криво, нагло. А я почувствовала себя голой и такой уязвимой, что невольно прикрылась папкой.

Он это использует? Он же это обязательно использует? Или нет? Ясно было только одно: отрицать и оправдываться не было смыла. Чёрт. Чёрт! Чёрт!!!

— У тебя всё, моя принцесса?

— Да. Спасибо! — заталкивая листы и копии фотографий внутрь папки, хотела я встать, но он вдруг рявкнул:

— Сидеть! Я тебя ещё не отпускал. У меня тоже есть к тебе вопросы, солнышко.

Я сглотнула и почти в тот же момент в стену ударилась дверь.

— Расслабься, парень, — махнул Ильдар Саламович возникшему в комнате как тень Ивану. — Всё в порядке. Просто ещё чутка поговорим.

— Говорите при мне, — упёрся он рукой в косяк, всем своим видом давая понять, что, если хозяин квартиры хочет, он, конечно, может попробовать его выставить, но это будет трудно.

— Как скажешь, — миролюбиво пожал тот плечами. — Скажи, детка, как ты узнала про парк?

— Где стреляли в Марго?

— Вот опять, — щёлкнул он пальцами. — Стреляли там не в Марго. Стреляли в Луку. — Он подозрительно прищурился. Чёрт! Я и сама не понимала, почему всё время говорю именно так. — И тебя там не было, — теперь его палец был направлен в меня, — тебя ещё и в планах не было, а я там был и всё видел собственными глазами. Как ветер подхватил воздушный шарик, что Маргарита нечаянно выпустила из рук. Я подарил ей этот красный шарик — всё же девятое мая. Мы гуляли по парку, ждали салют. И она кинулась за улетевшим шариком и вдруг хватилась за живот. Почти сразу упал Лука. Я… я растерялся, — задумчиво смотрел он куда-то в стену. — А вот Димка — нет, Давыдов не растерялся.

— Он её подхватил?

— И опять ты делаешь ту же ошибку — перебиваешь, — посмотрел он на меня, словно к стулу пригвоздил. — Учить слушать, принцесса. Нет, Давыд побежал догонять того, кто стрелял. Он и его братки, что тоже там паслись, как овечки на травке. На редкость выдались тёплые в тот год майские праздники.

— Но я… — начала было я и смутилась.

— Что ты?

— Я видела, как кто-то подхватил Марго на руки, — всё же сказала я и прикусила губу. — Видела словно её глазами.

— Вот как? — усмехнулся он. — Дай угадаю: поди какие-нибудь фокусы одноглазой подружки твоего Моцарта? Провидицы, что камлает, сидя на его хере, а потом говорит куда надо идти, а куда не надо? Ты же про неё спрашивала?

— Что значит фокусы? — опешила я. Камлает? И хоть это была не новость, но «сидя на его хрене» тоже неприятно кольнуло. — А вы что-нибудь про неё узнали?

— Сейчас я задаю вопросы, принцесса. Твоё время вышло. И кого же ты видела?

— Не знаю. Мужскую руку, рукав белой рубашки.

А ещё шрам… я задумалась. Ну да, шрам, бледный на смуглой коже, словно от ожога, не татуировка. Между большим и указательным пальцем. В форме перевёрнутого креста, обычного латинского четырёхконечного креста, вроде того, на котором был распят святой Пётр. Холмик земли полукругом, где развилка пальцев, а на нём этот перевёрнутый крест, что, кажется, ещё используют как свой символ сатанисты.

— И всё? — разочаровано скривился дядя Ильдар, когда я ничего больше не добавила. — Негусто. И я бы показал тебе, кого ты видела, да видеть его никому нельзя, — заржал он. — Хоть и была у меня его фотография, — он оглянулся, — запамятовал только куда сунул.

— Но имя-то вы его знаете?

— Я много чего знаю, принцесса, но не всё из этого предназначено для твоих ушей.

— Ясно, — кивнула я. Да не очень-то и хотелось! А то снова расскажет какую-нибудь гадость, а мне с этим потом живи. — А того, кто стрелял, что сделали с ним? Догнали? Избили? Убили?

— Убили. Но не сразу. Двадцать лет спустя.

— Моцарт? — выдохнула я.

— Нет, не всех собак в нашей округе перестрелял твой Моцарт, — Ильдар Саламович гаденько засмеялся. Я и сама поймала себя на том, как легко предположила. Уже и не сомневалась: Моцарт мог. — Увы, есть такая собачья работа — стрелять в людей, да Ваня? — Неожиданно обернулся дядя Ильдар к Ивану, что как швейцарский гвардеец на посту, даже не шелохнулся за всё это время. — И вроде ни ты им ничего не должен, ни они тебе не должны, но… тебе за это платят. И вроде ничего личного. Но личное есть всегда.

Ильдар Саламович встал, словно ему резко наскучили разговоры, и демонстративно махнул рукой на выход.

— Это он стрелял в жену Моцарта? Тот же снайпер? Два выстрела. В живот. Всё совпадает, — встала я. — Кто его убил?

— Ты слишком умная девочка для своих лет, солнышко. Слишком сообразительная. Это плохо, — он скривился и покачал головой, а потом снова выразительно махнул рукой. — Разговор окончен! Если вдруг я тебе понадоблюсь — мой кабинет в прокуратуре. Сюда больше не приходи.

Я прижала к себе папку и гордо подняв подбородок, прошествовала к двери.

Справедливо. Ведь мы теперь вроде как по разную сторону баррикад.

Узнала я, что хотела? Да.

Узнала, о чём не хотела знать? Да.

И больше я сегодня ничего не хотела знать.

Уже дома я закинула папку в стол под чёртовы свадебные каталоги.

И до глубокой ночи по Нетфликсу смотрела какой-то сериал про врачей, лёжа на кровати Моцарта и стараясь ни о чём не думать.

«Он приедет, и я просто спрошу. Кто убил снайпера. Бил ли он девочку. Кого ещё он трахает, кроме моей сестры, Целестины и прокурорши. И всё ему расскажу, — думала я, с трудом вникая в сложности работы американской больницы на экране, — о том, что узнала от дяди Ильдара, о том, что рассказала мне мама, а особенно о том, что целовалась с Иваном».

И он меня простит. Может, ещё и посмеётся вместе со мной. А потом всё объяснит. И расскажет. И снова всё будет хорошо. Как раньше. Или даже лучше…

Я проснулась от звука льющейся в душе воды.

Потёрла глаза — за окном светало.

— Серёж, — распахнула я дверь и… покачнулась.

Нет, не вид его обнажённого тела заставил меня отступить. Не член, что я так хотела вчера увидеть. Клянусь, я бы не заметила, не то что его размер — даже будь у него два члена.

Я ничего не видела, кроме крови. Воды, что смывала кровь и стекала с Моцарта кровавым потоком.

Его одежда, что валялась на полу, тоже была насквозь пропитана кровью.

И запах стоял такой…

О, боже!

Он кого-то убил? Он ранен?! Его могли уби…

Я закрыла рот рукой, сделав ещё шаг назад, и наткнулась на дверь. Та ударилась в стену. Моцарт отклонился от потока воды, вытер рукой лицо, чтобы посмотреть. Удивился:

— Детка?

Не знаю, как он оказался рядом со мной, но поймал он меня ровно в тот момент, когда я готова была осесть на пол. И осела, на тёплый кафельный пол, только вместе с ним.

— Нет, нет, нет, нет, это не то, что ты думаешь, — гладил он моё лицо, убирая с него волосы.

— А что я думаю? — сглотнула я, глядя на капли воды на его лице и стараясь не расплакаться.

— Это не человеческая кровь. Я никого не убил. Мы сбили оленя. На шоссе. Хотели ему помочь. И я держал его голову на руках всю дорогу… Фу, господи, ну и вонь, — обернулся он к вещам. — Машину, походу, придётся продать после химчистки.

— Я думала не об этом, — прижалась я к его мокрой груди, пижамой впитывая воду вместе с кровью. — Не только об этом. Я решила, что ты ранен. Что тебя могут… убить, — ткнулась я в его шею.

— Малыш! Малыш, прости. Я не хотел тебя напугать. Со мной всё хорошо. Я жив. Я не ранен, — гладил он меня по спине, сидя на полу, и так шумно дышал в ухо, горячо, взволновано, часто, что только его дыхание я и слышала.

И чувствовала, как мощная грудь вздымалась при каждом вздохе. А кожа была горячей-горячей и пахла мылом.

Я коснулась её губами, слизывая воду, и Моцарт вдруг замер.

Я ждала, что он меня поднимет, развернёт и подтолкнёт к выходу.

Ждала, что остановит, когда, проложив дорожку поцелуев вверх по шее, я шумно вдохну и потрусь о его жёсткую щетину. Но он перехватил меня за затылок и заглянул в глаза потемневшим, незнакомым взглядом.

Эти несколько бездонных секунд посрамили бы вечность.

Я забыла, что надо дышать. Я утратила большую часть инстинктов. Страх, самосохранение, благоразумие, ау! Хотя нет, идите к чёрту! Все идите к чёрту! Я люблю его. Я хочу его. Я так боюсь его потерять. И у него такие красивые губы!

Эти губы, что потянулись к моим, и… победили.

— Я хочу тебя, детка, — выдохнули они. — Я так тебя хочу.

— Так возьми, — обвила я его шею руками.

Он застонал, мучительно, хрипло, сдаваясь, и впился в мои губы поцелуем.

Жадно. Яростно. Отчаянно. Заставляя меня забыть обо всём на свете.

Страх, стыд, гордость и все мои сомнения были так далеко, а его горячие сладкие губы так близко, что не осталось больше ничего. Только он и я. Только мы.

Только его губы и руки, что, подхватили верх пижамы и сняли его через голову.

Я встала, чтобы помочь им снять остальное.

— Малыш, у тебя месячные, — остановился Сергей, глядя вниз, на бельё.

— Чёрт, первый день. Это плохо? — испугалась я, что его это остановит.

— Нет. Это здорово. Просто волшебно, — поцеловал он меня в живот, потом ещё чуть ниже пупка. — Лучше день и выбрать трудно.

О, эта уверенность в его голосе — я не слышала музыки прекрасней!

Откинув голову назад, я подалась к нему, и молила только об одном: чтобы он не останавливался. Чтобы эта музыка звучала вечно.

А он и не собирался.

Он вёл.

Как ведут в сложном танце, сдержанно и тактично.

Как ведут к алтарю, медленно и верно.

Вёл по краю пропасти, дерзко и безупречно.

И уводил… В бесконечность. В бессмертие. За край.

Где-то словно били барабаны — так стучало моё сердце. И запах крови лишь обострял влечение. Грубое, физическое, необузданное. Эта оленья кровь сейчас казалась мне ритуальной. Кровь невинного существа, что словно должна смешаться с моей собственной в этом первобытном танце тел. Чтобы свершилось.

Этот смелый танец заставлял меня выгибаться и стонать от невыносимого желания. Блестел потом на коже. Сводил узлами мышцы. Стекал влагой по настойчивым пальцам мужчины. Моего мужчины. Того единственного мужчины, что был дан, чтобы остаться во мне навсегда. Первым опытом. Ярким воспоминанием. Трепетом. Нежностью. Болью…

— Иди сюда, — прозвучал его шёпот.

Он уложил меня на спину на брошенные на пол полотенца. Свернул одно большое и положил под ягодицы.

Я вытянула руки над головой.

— Лучше закрой глаза, — обожгло меня его дыханье. Его частое, сумасшедшее, прерывистое дыхание.

— Ты тоже закроешь? — жадно ловила я ртом воздух, когда пальцы моего мужчины стали так настойчивы, что между ног уже пылало огнём, а мне срочно требовался огнетушитель. Тот самый огнетушитель. Во всю его великолепную длину и толщину. Во всём совершенстве его идеальных пропорций и выпирающих вен. Я бесстыже раздвинула ноги шире и подалась к нему.

— Нет, я хочу это видеть, детка, — прошептал Моцарт, покачав головой. — Я просто не могу это пропустить.

— М-н-н! — выгнулась я, когда он сделал первый мягкий толчок и медленно-медленно стал двигаться глубже.

И тяжесть его тела, что не давила, а только нависала надо мной. И пот, что стекал по шее. И мягкие волосы лобка.

Я ощущала его кожей. Я вожделела его всем сердцем. Я любила его всей душой.

Я хотела его. Внутри. Ещё!

Он качнулся, слегка сдав назад, и ещё чуть продвинулся вперёд. И снова качнулся. И ещё один толчок.

Моё тело само подхватило этот ритм. Он почувствовал его. И они совпали.

Совпали, словно были созданы друг для друга. Как боль и восторг. Исступление и мука. То, что в меня погружалось и то, что томительно ждало его в себе. Наслаждение и стыд. Предвкушение и испуг. Испуг первого настоящего оргазма, когда моё тело вдруг дёрнулось в судороге, а сознание затопило пьянящей волной блаженства.

О, боже! Неужели этот хриплый стон вырвался из моей груди, когда мой мужчина, стиснув зубы, зарычал и его тело тоже пронзила судорога.

И вот теперь он навалился. Освобождённый. Всей тяжестью своего сильного тела, что ещё подрагивало в экстазе и выдавало отборную брань.

— Твою мать! Блядь! Сука! Охуеть!

Он завалился на спину прямо на пол. И покачивал головой, словно не мог поверить, и всё повторял:

— Охуеть! Это просто охуеть не встать.

— Настолько ужасно? — осторожно приподнялась я на локте.

— Хуже и представить трудно, — приоткрыл он один глаз.

— Серьёзно? Почему?

Он с трудом поднялся, подтянул меня к себе за шею и пристально посмотрел в глаза.

— Потому что это было охуенно, детка, — закрыв глаза, он нежно коснулся моих губ, мучительно застонал и сдержался. — Потому что я хочу ещё. Уже хочу. Ты как, сладкая моя?

— Ужасно, — покачала я головой.

— Прости, — он скорбно сложил брови домиком и провёл большим пальцем по моей щеке. Сморщив нос, потёрся кончиком о мой. — Очень больно?

— Нет, — улыбнулась я. — Чёрт, ты трахнул меня! — оттолкнула я его и села.

— Я?! — картинно удивился он. — То есть да. Ёпть! Это же был я! Подлец! Как я мог!

Я потянулась за пижамой и швырнула её в Моцарта. Паяц!

Он засмеялся, пряча лицо в моей рубахе. И пользуясь тем, что он не видит, я тоже улыбнулась. Опустила глаза вниз.

Ого! На полотенце подо мной расплылось кровавое пятно. Но в общей кучи грязи, что мы устроили, оно смотрелось настолько гармонично, что я даже не устыдилась. И этот запах, совершенно новый для меня, запах секса, ничуть меня не смутил.

Блядь! Да какой смутил! Из меня вытекала его сперма, а я была счастлива.

— Малыш! — подтянул меня к себе Мой Мужчина прямо на полотенце. Упёрся лбом в лоб. — Я пока не готов сказать тебе большего, но хочу, чтобы это ты знала. Ты лучшее, что до сих пор случалось в моей грёбаной жизни. Ты не солнышко, ты — солнце. Солнце моего мира. Моё солнце! Моё… Идём в душ?

Натирать его жёсткой мочалкой было даже весело.

И потом лежать сверху на нём, растянувшемся на свежих простынях.

И засыпать рядом под звучание его слегка охрипшего бархатного голоса.

И просыпаться от запаха кофе и поцелуя — настоящего, игривого, жадного.

— Поедешь со мной? — спросил он, сквозь тонкую ткань майки поглаживая вставшие торчком от его поцелуев соски. — Или хочешь поваляться?

— Одна валяться не хочу. А куда?

— Заедем к Целестине. А потом — за Перси.

— Конечно, поеду.

Я откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

— Не торопись, — завалил он меня на спину, подтянул к себе и склонился над лицом. — Спасибо! — прошептал в самые губы. — Что отдала мне так много.

Чёрт! По телу прошла дрожь возбуждения, а он меня даже не поцеловал.

— Не потеряй это, — улыбнулась я и всё же встала.

Зачем искушать судьбу. Сергей уже сказал, что мне надо себя поберечь, дать время, чтобы поджило, да и месячные. Так что будем потерпеть.

Живот, конечно, болел. Но не сильнее, чем обычно при месячных. Ещё немного щипало, когда я ходила писать. Но в целом мне нравились эти ощущения. И ещё больше нравился взгляд, которым Мо теперь на меня смотрел.

Я бы убила любую за этот взгляд — тоскующий, гипнотический, плотоядный.

Я бы убила всех, пусть он будет только моим: этот блеск в его глазах, протяжное «м-м-м», с которым он меня обнимал, шумные звуки, с которыми вдыхал мой запах, и неизбывная тоска по нему, что поселилась внутри моего тела.

Вот только как придушить смятение, сомнения и вопросы, что я хотела ему задать?

Когда признаться, что я целовалась с другим? И стоит ли теперь?

«Вот почему?» — смотрела я на него, привычно сидящего за рулём.

Почему он решился именно сейчас?

Именно тогда, когда я решила заставить его ревновать. Когда вдруг стала в нём сомневаться. Узнала про нового прокурора, с которой он трахался, или до сих пор трахается. Про девочку, которую зверски избил и изнасиловал. Про ту его сторону, на которую не попадает свет… Именно тогда Моцарт вдруг взял и пошёл до конца.

Почему я сама его не остановила?

— Что-то не так? — обнял он меня у двери квартиры, прежде чем позвонить, тревожно всматриваясь в лицо.

— Где ты был?

— С тобой. Спал до обеда, — удивился он.

— Ты знаешь о чём я спрашиваю. До того. — Он так долго молчал, что я поджала губы и нажала на звонок. — Ясно. Не моего ума дело?

— Не твоего. И ты всё равно не поверишь, но будь по-твоему, скажу. Я был в монастыре.

— Где?!

— В женском монастыре. Она что, до сих пор спит? — он посмотрел на часы и нажал на звонок снова.

За дверью раздался грохот, словно кто-то споткнулся, что-то сбил по пути и чуть не упал. Потом щёлкнул замок. А потом в щели приоткрытой двери появился Антон.

Совершенно голый Антон, лишь причинное место неловко прикрывающий простынею.

Моцарт резко закрыл дверь, посмотрел на номер квартиры, словно сомневаясь, не ошибся ли он адресом. И только потом снова её распахнул, и его брови уползи наверх.

— Кхе! — демонстративно кашлянул он. — Мы войдём?

— Да, да, конечно, — поспешно попятился Бринн, путаясь в складках ткани, большая часть которой лежала на полу, и снова чуть не упал.

Упс! Я невинно пожала плечами, когда Моцарт сверкнул в мою сторону злым взглядом:

— Я предупреждала.

— Предупреждала?! Ты сказала у него есть девушка. Но не…

— Я вообще-то всё слышу, — кашлянул Бринн и поднял руку. — Я ещё здесь.

— А должен бы уже натягивать штаны и валить отсюда! Эля! — рявкнул Моцарт.

— И не надо так орать, — раздался невозмутимый голос у нас за спиной. — Я тебя тоже предупреждала: не приезжай без звонка, — меланхолично помешивала она крошечной ложечкой в крошечной чашке на крошечном блюдце кофе. — Но ты как всегда меня не послушал.

— Ты и Бринн? — развернулся Моцарт. — Нет! Твою мать! Ты?! И Бринн»?!

— Я и Бринн, — блякнула она ложечкой, положив ту на блюдце и протянула Моцарту. — Твой макиато.

Клянусь, я думала, он выбьет чашку у неё из рук. И даже предусмотрительно отпрянула. Но он просто проигнорировал.

— Слышь ты, герой-любовник, — крикнул Моцарт в комнату, стукнув ладонью по косяку двери. — Как оденешься, сразу не уходи. Мне есть что тебе сказать.

А потом повернулся ко мне, протянул руку, крепко прижал к себе, словно ища во мне утешенье, шумно вдохнул запах волос, успокаиваясь, и наконец, поцеловал в лоб.

«Моя», — прочитала я по его губам и почувствовала, как расслабились его мышцы.

— Шеф, — кивнул Антон, на ходу приглаживая волосы.

Мы уже прошли в большую гостиную, где стояли: массажный стол, что-то вроде шатра с подушками на полу, диван и даже пианино. Я села на круглый крутящийся стул возле него.

Моцарт стоял, засунув руки в карманы. Чёрные джинсы, белоснежная футболка, чёрный пиджак — он выглядел даже торжественно. Я представила на что всё это великолепие будет похоже после радостных объятий Перси и улыбнулась. А ещё представила Сергея без этого всего, в одних бугрящихся мышцах, поту, крутых завитках волос в паху и скромно потупилась.

— Проходи, проходи, — угрожающе качнулся он с пяток на носки.

Целестина как раз поставила на столик перед диваном поднос с дымящимся чашками свежего кофе, разогнулась и, обращая на Моцарта внимания не больше, чем на свою странную разношёрстную мебель, прильнула к Антону и, подхваченная его уверенной рукой, поцеловала. Словно расставляя все точки над «Ё». Словно подтверждая, что да, Антон не случайно ошибся адресом. Поправила неудачно лёгшую прядь его волос.

А я вдруг поймала себя на мысли, что рядом с ней Бринн выглядит не просто старше, а взрослым, уверенным в себе и неожиданно возмужавшим. Чёрт! Это было так здорово! И так красиво!

— Тебе лучше присесть, — с молчаливым достоинством выдержал эту сцену Моцарт.

— Ничего, я постою, — вроде как и сделал Антон шаг к дивану, а вроде как и не послушался.

— Ну, дело твоё, — усмехнулся Моцарт.

— Шеф, — мягко улыбнулся тот. — Если вы считаете, что я должен извиниться, попросить прощения или объяснить…

— Нет, твою мать! Нет! — не дал тот ему договорить. — Ебитесь вы сколько хотите! Не моё дело. И я приехал совсем по другому поводу, но раз уж ты здесь, заодно скажу. — Он кашлянул, прочищая горло. — В общем, хер знает, как это вышло, но ты мой брат, Антон.