Одиночка. Том IV

Глава 13

Оркестранты, явно сбитые с толку такой внезапной сменой репертуара, через пару десятков секунд всё же подхватили мелодию, и зазвучала причудливая, но бодрая какофония: балалаечный перебор в окружении скрипок и флейт.

Крог, закончив на громком аккорде, поднялся под оглушительные, на этот раз совершенно искренние аплодисменты. Он отдал балалайку, откозырял залу ладонью и, отыскав в толпе распорядителя, крикнул:

— Ну что, ваше благородие, хватит с меня искусства? Или заказывать будем?

Влажливоглазый организатор, всё ещё под впечатлением от всеобщего одобрения, поспешно закивал.

— Без сомнений, без сомнений, достопочтеннейший Дмитрий! Честь и хвала! Но по воле его сиятельства игра должна продолжиться! Второй раунд для пущего азарта!

Он снова полез в барабан, и я, предчувствуя недоброе, уже машинально нащупал в кармане свой листок с семёркой. Шар выпал с тем же сухим стуком.

— Номер семь! — пискляво возвестил распорядитель. — Где наш следующий счастливец?

Моя рука поднялась сама собой, почти рефлекторно.

«Вот чёрт», — мелькнуло у меня в голове.

Маша едва заметно ахнула. По залу пробежал новый заинтересованный шёпот: учитывая, что про меня уже явно слышали, мол, я «ешка», которой здесь быть не должно, моя персона была многим любопытна.

— Ага! Владимир, кажется? — распорядитель злорадно улыбнулся, будто только этого и ждал.

Он вытянул новую записку, развернул и, сделав драматическую паузу, объявил:

— Задание для номера семь! Показать искусство благородного поединка! Исполнить показательный спарринг на рапирах!

Тишина стала гробовой. Фехтование. В зале, полном хрусталя и дам в кринолинах. Кто-то сдавленно хихикнул. Распорядитель, видимо, тоже понял, что перегнул палку, и засуетился:

— Но, разумеется, с соблюдением всех мер предосторожности и на безопасных учебных клинках! Навыки использовать запрещено! А вашим спарринг-партнёром будет номер…

Но его голос потонул в новом возгласе. Из группы, где стояли Барановы, вперёд резко шагнул молодой человек лет двадцати пяти — поджарый, с короткой стрижкой. Он держал в руке свой билет, и на нём, как я успел заметить, была цифра пять.

— Номер пять! — с улыбкой на лице сказал этот мудак.

Совпадение? Не верю я в такие совпадения.

— Виктор Баранов, — заявил распорядитель, глядя прямо на меня.

— Видимо, нам с вами выпала честь составить пару, — сразу же послышался голос того урода, который что-то шептал, поглядывая на Машу, десять минут назад.

Я только кивнул, оценивая противника. Движения собранные, взгляд цепкий, профессиональный. Охотник, и явно не из робкого десятка. В этот момент Маша тихо, но очень внятно, так, чтобы слышал только я, проговорила, делая вид, что поправляет перчатку:

— Вов, будь осторожен. Это Витя, средний в их семье. Он не просто хороший охотник. Он фанатик. В академии брал все призы по фехтованию, а в поле, говорят, его рапира пробивает броню тварей из разломов навылет. Даже некоторые А-ранги с ним не любят связываться в учебных поединках. Он быстр, как гадюка, и… жесток. Не по-светски.

«Отлично, — подумал я. — Не просто вызов на потеху, а целенаправленная зачистка с элементом публичного унижения».

Слуги уже вынесли две тренировочные рапиры с защитными наконечниками и маски. Виктор Баранов ловко поймал свою, сделав несколько лёгких взмахов. Воздух посвистывал. Он даже не стал надевать предохранительный жилет поверх своего фрака.

— Не беспокойтесь, — сказал он громко, с лёгкой презрительной усмешкой. — Я контролирую удар. Будем считать, что… разминка.

Публика, почуяв нешуточный драйв, затихла в сладостном предвкушении. Дамы прильнули к бокалам, кавалеры вытянули шеи. Крог, стоя в сторонке, скрестил на груди руки. Ему явно было интересно, чем закончится этот поединок.

Я взял свою рапиру. Хоть я и не был виртуозом, но кое-что помнил по своему прошлому миру. Главное — понимал, что фехтование с таким противником — это не спорт. Это ближний бой.

Мы заняли позиции.

Распорядитель, побледнев, пробормотал что-то о правилах и первом уколе. Виктор Баранов лишь кивнул, не сводя с меня глаз.

— На старт… Начинайте!

Мой противник рванулся вперёд нечеловечески быстро. Я подозревал, что навык он всё же использовал.

Его рапира стала размытым серебряным росчерком, жалящим прямо в горло. Я едва успел отбить, и звон металла, резкий и сухой, пронёсся по залу. Отдача отозвалась болью в запястье, которая тут же пропала.

«Бьёт навыком, сволочь, — подумал я, глядя, как потерлась одна единица здоровья, которая тут же восстановилась. — А ведь по правилам… ну ладно!»

Баранов не отступил. Он пошёл в атаку, как танк, серией молниеносных жёстких уколов: в грудь, в живот, в руку. Каждый мой парирующий удар был на грани, каждое движение — ответ на уже почти достигшую цели сталь. Причём я двигался машинально, ибо правила есть правила.

Однако… я всё равно быстрее и сильнее за счёт своего уровня.

Я отскочил от колонны, позволив его клинку со скрежетом чиркнуть по мрамору, и нанёс ответный выпад. Он парировал его с таким пренебрежительным изяществом, будто отмахивался от мухи, и мгновенно контратаковал. Наконечник его рапиры скользнул по моему плечу, оставив царапину на костюме.

«Если вспомнить, что про него говорила Маша, он явно В-ранг. Мне — не ровня. Навык, опять навык… ладно!»

— Ой, извините, — сказал он без тени извинения. — Немного промахнулся.

Я не ответил. Экономил дыхание. Он был правда хорош, даже если учесть, что он играл не по правилам.

Следующая его атака была ещё быстрее: выпад в низ с последующим переходом в укол в голову — классическая «стрела». Я отбил первый, отклонился от второго, нарочито неуклюже споткнувшись, и едва не сел на пол. По залу прокатился сдержанный смешок. Я, пошатываясь, выпрямился, с глуповатой улыбкой пожал плечами, глядя на взбешённого Виктора.

— Невнимательность, ваша милость, — проговорил я с наигранным сожалением. — Смущение, понимаете ли. Никогда ещё не дрался в столь изысканном обществе!

Баранов молча рванулся вперёд, его рапира запела в воздухе, выписывая сложную фигуру: финт в грудь, резкий перевод в шею. Я парировал оба движения, но сделал это так, будто мне чертовски повезло: мой клинок, казалось, случайно оказался на пути его стали, отбросив её с громким лязгом.

Я даже отшатнулся, изобразив испуг, и вытер воображаемый пот со лба тыльной стороной ладони, держащей рапиру.

Виктор фыркнул, но в его глазах, помимо злобы, мелькнуло лёгкое замешательство. Он явно ожидал либо мгновенного поражения жалкого «ешки», либо в крайнем случае — отчаянного сопротивления. А тут какой-то шут.

Он решил закончить фарс. Отступив на шаг, он принял стойку: клинок вытянут в одну линию с рукой, остриём прямо в моё сердце. Видно было, как он сосредотачивается, собирая волю для финального удара.

Воздух вокруг его клинка слегка задрожал: это он накачивал удар навыком, уже не особо скрывая это. Я стоял, слегка ссутулившись, рапира в небрежно опущенной руке, и смотрел на него с дурацким любопытством, будто наблюдая за фокусником.

Когда он, словно пружина, сорвался с места в таком быстром, почти невидимом глазу броске, я не стал отбивать. Вместо этого я просто сделал шаг в сторону — не быстро, а как бы оступившись на паркете. Его рапира просвистела в сантиметре от моего бока, а я, потеряв равновесие, нелепо закрутился вокруг своей оси, и плоская гарда моей тренировочной рапиры со всего размаха мягко, но весомо шлёпнула его по тыльной стороне кисти, в которой он держал оружие.

Раздался сухой щелчок. Рапира Баранова с грохотом упала на пол. В зале воцарилась абсолютная тишина, в которой было слышно, как побледневший Виктор тихо, на одной ноте выдохнул:

— А-а…

Он смотрел на свою онемевшую кисть, потом на меня. Я же, широко раскрыв глаза в ужасе, бросил свою рапиру, будто она была раскалённой.

— О боже! Прошу тысячу извинений, господин Баранов! — воскликнул я, хлопая себя по лбу. — Совершенная неловкость! Я же просто пытался удержаться на ногах! Наверное, я задел вас, когда крутился? Ужасная, ужасная небрежность с моей стороны!

Я поднял его рапиру и, почтительно склонившись, протянул ему эфесом вперёд. Его лицо стало цвета старого кирпича.

Он молча принял клинок дрожащей от бешенства рукой. В его глазах читалась чистейшая ярость.

Правила, публика, приличия — всё это для него перестало существовать. Он кинулся на меня в низкой звериной атаке, нацеленной не на условные точки, а прямо в живот. Это был уже не укол, а удар, полная мощь которого подкреплялась навыком, рвущим воздух.

И тут я перестал придуриваться.

Без суеты, без лишних движений я сделал полшага навстречу, моя рапира описала короткую, резкую дугу и встретила его клинок не лезвием, а силовым, подавляющим движением гарды.

Раздался звон, больше похожий на удар по наковальне. Рапира Баранова, вырванная из его захваченной судорогой руки, взлетела вверх, перевернулась в воздухе и, описав параболическую дугу, упала плашмя на плечо одного из ошеломлённых гостей, стоявших у колонны. Тот ахнул и поймал её, как горячую картофелину.

Я же, используя инерцию движения, плавно продолжил его, и тупой безопасный наконечник моей рапиры мягко, но неотвратимо упёрся в горло Виктора Баранова, прямо в ямочку под кадыком.

Я не давил. Я просто коснулся. Мы замерли в этой немой сцене: он — с пустыми руками, задыхаясь от ярости и унижения, я — в абсолютно спокойной, даже расслабленной стойке.

— Кажется, — тихо, но отчётливо произнёс я, так, чтобы слышали только мы двое, — ваша разминка закончилась, ваша милость. Было очень познавательно.

Затем я отвёл клинок, сделал театральный взмах рапирой, будто отряхнув с неё пыль, и повернулся к окаменевшему распорядителю, весело улыбаясь.

— Господин распорядитель! Я полагаю, искусство благородного поединка показано? Или заказывать будем?

Тишина в зале была настолько густой, что в ней, казалось, застрял и тот самый шар, выпавший под номером семь. Распорядитель заморгал влажными глазами, его рот открывался и закрывался, словно у рыбы, выброшенной на берег.

Виктор Баранов стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая онемевшую кисть. Его взгляд, полный немого обещания страшной мести, был прикован ко мне, но правила приличий и публичность действовали на него как намордник.

— Искусство… безусловно… показано! — наконец, выдохнул распорядитель, и в его голосе прозвучала чистейшая истерика. — Благодарю вас, господа, за столь… увлекательную демонстрацию! А теперь, в соответствии с программой вечера и высочайшей волей, объявляется аукцион…

Он отчаянно замахал руками в сторону оркестра, и музыканты, сорвавшись, заиграли бравурный марш, пытаясь затопить неловкость. Гости, словно по команде, оживились, зашумели, повернулись куда-то вглубь зала, делая вид, что только этого и ждали.

Баранов, бросив на меня последний взгляд, резко развернулся и скрылся в толпе своих. Ко мне тут же подскочил лакей, почтительно принимая тренировочную рапиру.

Я только успел смахнуть со лба несуществующую пыль, как рядом возникла знакомая массивная тень. Крог, скрестив руки на груди, смотрел на меня с выражением глубочайшего профессионального интереса.

— Ну, — начал он тихо, без предисловий, его басок пробивался сквозь марш. — Объясни мне, за каким, прости Господи, хреном вся эта клоунада? Я ж не сводил с тебя глаз. Ты этого Баранова мог в три счета разобрать на запчасти. Да он, походу, и сам это к третьему удару понял. Особенно когда ты начал крутиться, как юла на масленице.

Я пожал плечами, глядя, как распорядитель, всё ещё бледный, трясущимися руками берёт какую-то тумбу.

— Публика любит шоу. Просто отбить все его атаки и ткнуть в него — скучно. Это вызвало бы вопросы. А вот посмотреть, как зазнавшийся аристократ в ярости ломится на потешного неуклюжего мещанина, а в итоге сам летит в лужу… Это зрелище. Это рождает… нужные сплетни. Не о моей силе, которую и так все подозревают, а о его глупости.

Крог фыркнул, одобрительно кряхтя.

— Хитро. Грязно, но хитро. Я так и думал. Ты же на его первом же выпаде, когда он навык всунул, мог крикнуть «фол» и закончить на пижонской ноте. Но нет — ты решил его дожать. Он же в конце на убийцу пошёл, забыв про всякие правила. Все видели.

— Именно, — кивнул я. — Теперь вопрос не в том, кто сильнее. Вопрос в том, кто благороднее и хладнокровнее. Он нарушил кодекс дуэли, пусть и учебной. Я — просто «неловко увернулся». Разница, как ты понимаешь, принципиальна для здешней публики.

Светлана Покайло. Охотница S-ранга. Организация государственных охотников

Светлана следила за торгами из соседнего зала через широкий арочный проём, лениво попивая прохладительное. Аукцион шёл своим чередом, предсказуемо и скучновато. Распорядитель, оправившись от пережитого шока, с привычной пафосной интонацией выкликал лоты: алхимический кинжал с гравировкой «на удачу», от которого так и веяло дешёвой эзотерикой; странное устройство из бронзы и кварца, якобы позволяющее звонить из глубокого разлома на городской телефон; потрёпанный дневник какого-то искателя приключений, обещавший «страшные тайны», но больше похожий на сборник плохих стихов.

Но ей был интересен не сам аукцион, а человек, который заметно оживился, войдя в новый зал. Войнов…

«Ты не Е-ранг, знаю… — она не сводила с него глаз. — Ты В-рангового охотника мог за мгновение ока опозорить… но не стал. Скрываешься… кто ты⁈»

Войнов же стоял у колонны, приняв вид человека, который из вежливости терпит бесконечную оперу. Он лишь изредка поднимал бровь на особо абсурдные описания лотов, а его взгляд, казалось, был направлен куда-то в пространство за спиной аукциониста.

Баранов, оттеснённый к дальним рядам своей свитой, пылал тихим бешенством. Он не сводил глаз с Войнова, и Светлане даже стало немного жаль его — как жаль мальчишку, который наступил в лужу по уши, да ещё при всём классе.

Всё изменилось, когда на бархатную подушку водрузили небольшой ларец из тёмного дерева. Распорядитель вдруг сделался торжественно-тихим, и эта перемена заставила даже самых рассеянных гостей насторожиться.

— Лот номер семнадцать, — прошептал он в гробовой тишине, а потом, взорвавшись, выпалил: — Образец руды S-ранга! Чистота… девяносто девять и три десятых процента!

В зале ахнули. Даже Светлана выпрямилась. Мана-камень S-ранга сам по себе был дорог, а такая чистота… Это был даже не материал для создания чего-либо. Это был эталон. Музейный экспонат.

Блестящий, переливающийся всеми оттенками тёмно-синего и серебра камень размером с кулак лежал на бархате, словно окаменевшая частица ночного неба. Практической пользы от него — ноль. Только статус. Только коллекционная ценность, зашкаливающая за все разумные пределы.

И вот тут Войнов перестал быть ленивым наблюдателем, как и Баранов, который до этого момента не участвовал в ставках.

Он придвинулся к барьеру, и его взгляд, ранее рассеянный, теперь сконцентрировался на камне с такой интенсивностью, что, казалось, мог его расплавить. Светлана уловила этот момент и фыркнула.

«Ну конечно, — подумала она. — Ему именно это и нужно. Не полезный хлам, а самая бессмысленная и дорогая безделушка на всём аукционе. Потому что у него, чудака, наверняка уже есть план, как эту „безделушку“ использовать. Или просто хочет разозлить Баранова окончательно».

В зале повисло напряжённое молчание. Распорядитель, с трудом сдерживая дрожь в голосе, объявил стартовую цену, от которой у Светланы зашевелились волосы на затылке. Сумма была неприличной даже для дворянских кошельков. Баранов, поймав взгляд Войнова, фыркнул и сделал первую ставку, увеличив цену на смешные в контексте происходящего пять процентов.

Войнов молчал. Он снова прислонился к колонне, приняв вид человека, лишь случайно зашедшего на аукцион от скуки.

Ставки поползли вверх, но вяло и неохотно. Коллекционеры-аристократы быстро отсеялись, поняв, что игра переходит в плоскость личной вражды. Остались двое: Баранов, который, пылая, методично сбивал каждую ставку, и неизвестный купец с Севера, чьё лицо уже покрывала испарина.

Когда молоток был поднят для предпоследнего удара, купец, сражённый суммой, махнул рукой и отвернулся.

«Кажется, Баранов заберёт, правда, дороговато», — мелькнуло у Светланы.

Она видела, как у того дрогнул уголок рта: победа казалась ему обеспеченной.

— Раз, два… — начал распорядитель, занося молоток для финального удара.

— Плюс сорок процентов, — раздался спокойный голос Войнова.

В зале ахнули уже не от восторга, а от ужаса. Баранов побледнел. Сумма перевалила за все мыслимые границы благоразумия. Это была уже не покупка, а акт тотального экономического террора.

— Ты с ума сошёл, дворняга⁈ — вырвалось у Баранова, который забыл про всякий этикет. — Это же кусок камня! Им можно разве что гвозди в сапогах подбивать!

— Возможно, — кивнул Войнов, поворачиваясь к нему всем корпусом. В его глазах танцевали весёлые искорки. — Но представьте, какая это будет роскошь — чистить сапоги о эталонный S-ранг. Историческое событие. Я, пожалуй, даже музейным смотрителям позвоню, приглашу их полюбоваться на процесс. Для науки. Ну а за дворнягу можно и ответить.

Кто-то в задних рядах фыркнул, но тут же закашлял. Баранову показалось, что он вот-вот лопнет, как перегретый паровой котёл. Он был в ловушке: отступить — значит навеки покрыть себя позором труса, которого переторговал какой-то проходимец. Продолжать — разориться на бесполезном сияющем булыжнике.

— Плюс десять! — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул.

— О, решимость! — восхищённо воскликнул Войнов, мягко хлопая в ладоши. — Уважаю. Плюс пятьдесят.

Зал замер.

Даже аукционист онемел, уставившись на Войнова широко раскрытыми глазами. Светлана прикусила губу, чтобы не рассмеяться. Это была уже не просто издёвка, а настоящее виртуозное издевательство.

Войнов даже не смотрел на лот — он наблюдал за Барановым, как энтомолог за редким жуком, посаженным на булавку.

— На что ты… рассчитываешь? — скрипя зубами, выдавил Баранов, отчаянно пытаясь вернуть диалог в какое-то подобие светской беседы. — У тебя даже двадцати миллионов не будет!

— Будет, не переживай, — усмехнулся Владимир. — А вот что мне с ним делать? Честно? — Войнов сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Думаю выточить из него игральные кости. У меня как раз клубный вечер на носу. Представляете лица друзей, когда я брошу на стол кости из чистого S-ранга? Даже проигрыш с такими фишками будет ощущаться как победа.

В голове у Баранова явно возникла картина этого кошмара. Его трясло.

Светлана, наблюдая за этим спектаклем, неожиданно для себя поймала на лице лёгкую улыбку.

Наглость Войнова была столь грандиозной, столь отполированной до блеска, что её нельзя было не оценить. Он не просто бил по кошельку — он методично разрушал самоуважение оппонента, превращая его в публичную шутку. И делал это с убийственной аристократической непринужденностью.

— Плюс… пятнадцать, — прошептал Баранов. В его голосе звучала уже не злоба, а мольба. Мольба о пощаде.

Войнов задумался, постукивая пальцем по подбородку. Тишина в зале стала абсолютной, звенящей.

— Знаете, я, пожалуй, сжалюсь, — наконец, сказал он.

Все выдохнули. Баранов даже выпрямился, в его глазах блеснул слабый луч надежды. Но Владимир не закончил:

— Сегодня утром я кормил бездомного кота. Доброе дело, знаете ли, должно быть сбалансировано. Так что… плюс один процент. Чтоб не сглазить.

Это был финальный изящный удар шпагой.

«Плюс один процент» при такой сумме звучало как вежливое пожелание удачно подавиться.

Баранов замер.

Он посмотрел на сияющий камень, потом на насмешливую физиономию Войнова, потом на свои дрожащие руки. В его глазах что-то надломилось. Он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, пошатываясь, направился к выходу, расталкивая свиту. Зал проводил его гробовым молчанием.

— Продано! — сорванным криком выкрикнул распорядитель, ударяя молотком так, словно забивал последний гвоздь в крышку гроба репутации Баранова. — Шестьдесят семь миллионов…

Войнов кивнул, как будто ему только что доставили утреннюю газету, и сделал лёгкий знак рукой какому-то мужчине, который тут же направился оформлять сделку.

Светлана отставила свой бокал. Её первоначальное любопытство сменилось жгучим профессиональным интересом. Этот человек был опасен не силой, не деньгами, а чем-то другим: абсолютной, леденящей душу уверенностью в себе и беспощадным точным умом.

Она решила, что обязательно с ним поговорит. Но не здесь. Здесь он был на сцене. Ей же хотелось увидеть, что скрывается за кулисами.

Толстый торговец, с которым я договорился буквально полчаса назад, пробился ко мне сквозь толпу, сияя, как новогодняя ёлка.

Он сунул под нос планшет с подтверждением перевода — огромная сумма вспыхнула на экране, будто бы ослепив и его самого.

Я кивнул, вытащил из инвентаря — точнее, сделал так, словно рылся в карманах, — два малых кольца и шлёпнул ему в потную ладонь.

— Как договорились. Спасибо за оперативность. Приятно иметь дело с профессионалом, который не задаёт лишних вопросов.

Он замер, сжимая в кулаке драгоценности, которые стоили, наверное, как его лавка, и только беспомощно заморгал. Я похлопал его по плечу и двинулся дальше — к тому самому толстому мудаку-аукционисту, который всё ещё стоял у столика, держась за край, будто после шторма.

Тот бледно улыбнулся.

— Реквизиты, будьте добры, — сказал я просто. — Чтобы оплатить мою покупку. Не люблю оставлять долги даже на ночь.

Пока он суетливо искал бумаги, ко мне начали подтягиваться первые стервятники. Человек десять, не меньше. Все с одним и тем же глупым блеском в глазах и вариациями одного вопроса: «Кто вы?», «Что вы собираетесь делать с камнем?», «Не нужен ли вам партнёр?».

Я отвечал, не отрываясь от заполнения бланка, вежливо и совершенно бесполезно:

— Секрет фирмы.

— Но всё же…

— Это моё личное дело. Планирую любоваться. Со стороны особенно приятно.

Один настойчивый тип в очках попытался было завести речь о «совместных проектах» и «раскрытии потенциала эталона». Видимо, его удивила сумма, которой я располагал, чтобы купить безделушку. Но я посмотрел на него так, как будто он только что предложил сварить из камня суп, и он, пробормотав извинения, растворился в толпе.

В целом, вечер для меня был исчерпан. Основное развлечение закончилось, битва выиграна, трофей оплачен. Пора было сворачивать лагерь.

Маша пробилась ко мне, когда я уже ставил последнюю подпись. Её обычно спокойные глаза были размером с блюдца.

— Влад… Владимир, — начала она, запинаясь. — Это… Шестьдесят семь миллионов. За кусок камня. Кто ты такой?

Я допил из её руки бокал какого-то фруктового сока, который показался мне излишне сладким.

— Человек, который сегодня очень хорошо покормил бездомного кота, — ответил я серьёзно. — Карма — штука сложная. Ей нужен баланс. Спасибо за компанию, Маш.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но я уже лёгким поклоном попрощался и направился к выходу, оставляя за спиной гул недоумённых шёпотов и пристальных взглядов. Пусть думают. Мне было всё равно.

Выход из душного зала, перенасыщенного запахами дорогого парфюма и дешёвой зависти, стал для меня глотком свежего воздуха. Но едва я пересёк дверной проём, чтобы пройти через бальный зал, как пространство передо мной оказалось деликатно, но решительно перекрыто.

Катя Крог, сестра Димы — человека, чьи амбиции всегда напоминали мне попытку вычерпать океан чайной ложкой, — стояла прямо на моём пути.

Она выглядела как породистая кошка, которая внезапно обнаружила, что её любимый диван начал разговаривать человеческим голосом. Катя была хороша собой, с этим холодным блеском в глазах, который обычно сопутствует людям, привыкшим получать желаемое по щелчку пальцев, но сегодня в её взгляде читалось нечто иное: азарт хищника, встретившего добычу покрупнее.

— Владимир, вы произвели фурор, — начала она, не делая ни малейшей попытки отойти в сторону.

Её голос был тягучим, как свежий мёд, с едва уловимой ноткой провокации. Она медленно обвела меня взглядом, словно оценивала.

— Вы только что превратили аукцион в личную драму, эффектно втоптали Баранова в грязь и ушли, даже не оглянувшись на свой «трофей». Дима всегда говорил, что вы — тёмная лошадка, но я и представить не могла, что эта лошадка способна вытоптать всю арену. Скажите, эти идиотские кости из S-ранга — это чтобы позлить Баранова, или вы действительно собрались играть ими в покер на души невинных олигархов?

Я остановился, с интересом разглядывая Катю.

В ней было больше непосредственности, чем во всём остальном бомонде, вместе взятом, и эта её прямота даже немного подкупала. Я поправил рукав, стараясь выглядеть максимально отстранённым, хотя внутри уже зарождалось то самое ленивое веселье, что придавало мне сил в подобные моменты.

— Екатерина, — ответил я, растягивая губы в улыбке, которая, как мне казалось, должна была сбивать с толку даже самых искушённых игроков, — вы переоцениваете мои планы и недооцениваете мою любовь к хорошим декорациям. Дима, конечно, мастер драматических преувеличений, но если он назвал меня «тёмной лошадкой», то, очевидно, просто не нашёл подходящего эпитета для человека, который предпочитает чистоту сделки чистоте светских рукопожатий.

— Но всё же…

— А кости… что ж, если у вас есть лишний вечер и желание увидеть, как S-ранг камень превращается в пустяковую безделушку, вы можете составить мне компанию. Хотя предупреждаю: я играю исключительно на интерес, а мой интерес сегодня — это исключительно покой и отсутствие вопросов о происхождении моего капитала.

Она неожиданно рассмеялась, и этот искренний звук неприятно контрастировал с общим фоном пафосного зала. Катя сократила дистанцию, почти вплотную приблизившись ко мне, и я почувствовал лёгкий аромат её духов: что-то древесное с нотками свежего дождя.

— Вы невозможны, — прошептала она, приподняв бровь. — Никто не ведёт себя так, когда у него в кармане лежит целое состояние, а на хвосте — весь город. Вы либо гениальный безумец, либо человек, который знает нечто такое, что делает деньги просто… скучной бумагой.

«Оп-па! А вот это уже подкаты! Жаль, что меня не интересуют дамы, падкие на капитал».

— Вы пытаетесь флиртовать? — попытался осадить сударыню.

— Почти… знаете ли, в нашей семье не принято отступать перед загадками. Дима считает, что вы — стихийное бедствие. А я… я просто очень люблю наблюдать за стихийными бедствиями из первого ряда. Так что, если ваш клубный вечер подразумевает не только игру в кости, но и честный ответ на вопрос, откуда у «дворняги» такие зубы, я буду там без опозданий.

«Дворняги? Мда, Катя…»

Я вежливо поклонился, не позволяя себе ни лишнего жеста, ни тени смущения.

— В таком случае, Катя, готовьтесь к разочарованию. Самая большая загадка в моей жизни — это вопрос, почему я всё ещё соглашаюсь на подобные разговоры вместо того, чтобы пойти домой и просто выспаться.

Оставив ошарашенную Екатерину в одиночестве, я быстро перешёл бальный зал и вышел на улицу.

Прохладный ночной воздух встретил меня, как старый друг. Я глубоко вдохнул, стараясь вытеснить из лёгких запах дорогих духов, пота и жадности. Вот здесь, в тишине полупустой освещённой улицы, всё было на своих местах.

План сработал чётко, как швейцарский механизм: Баранов публично унижен и поставлен на место, камень — вернее, то, что было спрятано внутри него, — скоро будет у меня, а местная тусовка ещё месяц будет пережёвывать эту историю, строя самые нелепые догадки. Идеально.

Я и шага не успел сделать по прохладному тротуару, как из мягкого сумрака припаркованных лимузинов материализовались семь фигур. Они встали полукругом, перекрывая путь к парковке, где меня должен был дожидаться Вася, и путь ко дворцу.

Ни особой грации, ни скрытой мощи — обычные крепкие ребята в добротных, но немаркированных костюмах. Только на лацканах пиджаков у каждого — маленький, но отчётливый герб: стилизованные бараньи рога, перевитые колосьями. Дворовые псы Виктора. Обычные люди, нанятые мышцей. Это было даже мило.

— Господин Баранов просит вас задержаться, — буркнул тот, что был посолиднее, сунув руки в карманы и приняв вид крутого парня из дешёвого боевика. В его тоне сквозила натужная важность, будто он охранял не взбешённого мажора, а государственную тайну.

И, словно по сигналу, из тех же стеклянных дверей вывалился и сам Виктор. Он был красен, как варёный рак, и дышал так тяжело, что, казалось, вот-вот лопнут тугие воротничок и бант галстука. Он оттолкнул одного из своих «охранников» и встал передо мной, трясясь от бессильной ярости.

— Ты! Ты шавка сраная! — его голос, обычно томный и барственный, сорвался на визгливый фальцет. — Как ты посмел⁈ Как ты, дворняга безродная, охотнишко последнего разбора, посмел поднять на меня руку⁈ Оскорблять аристократа в присутствии знати Новгорода⁈

Я внимательно его выслушал, даже наклонив голову набок, как будто пытаясь разобрать слова редкой птицы. Вокруг, будто из-под земли, начала собираться толпа. Вышедшие покурить гости, водители, случайные прохожие — все с жадным любопытством вытягивали шеи. Скандал после аукциона был лакомым кусочком.

— Баранов Витя, — начал я спокойно, делая ударение на имени, что в его ушах прозвучало как издевка. — Что оскорбительного в том, что я победил вас сначала в фехтовании, а потом на аукционе? Разве что для вашего самолюбия, но это, простите, проблема вашего личного психотерапевта, а не предмет публичного обсуждения.

Он задохнулся от новой волны гнева.

— Молчать! Я здесь — закон! Я — дворянин, а ты — грязь под моими каблуками! Я имею право сломать тебе шею! Или просто приказать своим людям… — он сделал угрожающий жест в сторону «охранников».

Те переглянулись, явно не в восторге от перспективы публичной потасовки с только что разбросавшим шестьдесят миллионов чудаком. Я не мог сдержать улыбки.

— Сломать шею? — повторил я с искренним интересом. — Это сильно. А может, дуэль⁈ Ну там на пистолетах или шпагах! Только учтите, я с пистолетами не дружу: руки трясутся от смеха. А вот шпагой… — я сделал лёгкое движение рукой, будто отряхивая пылинку с плеча. Все «псы» Баранова инстинктивно отпрянули на полшага, что вызвало сдержанный смешок в толпе. — Но, Виктор, вы же аристократ. Разве дворянин может драться с тем, кого он сам назвал «безродной дворнягой»? Это ж как опуститься до уровня этой самой дворняги. Страшная потеря лица. Лучше уж сразу прикажите своим верным овчаркам меня придушить. Только вот вопрос: они у вас застрахованы? А вы сам?

Баранов стоял, и казалось, из его ушей вот-вот пойдёт пар. Он был в ловушке собственного пафоса. Приказать бить означало признать, что слова исчерпаны, и он, дворянин, опускается до уровня уличной драки. Уйти — означало признать поражение. Толпа ждала развязки, как зрители в амфитеатре.

— Ты… ты за всё заплатишь! — выдавил он, наконец, уже без прежней уверенности. — Я уничтожу тебя!

Тишина, повисшая после угроз Баранова, была на удивление громкой. Её нарушил чёткий насмешливый голос, раздавшийся слева от меня.

— Какая трогательная картина! Виктор, ты, как всегда, умеешь создать атмосферу. Хотя, должен признать, в этот раз твои методы больше напоминают не тонкую дипломатию, а попытку разбить вазу об голову оппонента.

Дмитрий Крог вышел из тени, под которой он, видимо, наблюдал за всем действом. Он подошёл и встал рядом со мной, плечом к плечу, демонстративно игнорируя полукруг охранников.

Его появление было как струя ледяной воды на раскалённые угли барановского гнева. Виктор побледнел, его челюсть скрипнула, но он сглотнул очередную порцию яда, предназначенного мне. С Крогом, главой одного из ключевых родов, открыто ссориться даже ему было не с руки.

— Владимир, — Дима повернулся ко мне, его голос прозвучал громко и отчетливо, на всю улицу. — Этот фарс затянулся. Позволь предложить тебе цивилизованный выход. Я, Дмитрий Анатольевич Крог, глава рода Крогов, предлагаю тебе моё покровительство. Вступи в мой клан. Стань моим вассалом. Под моей защитой подобные… инциденты, — он брезгливо махнул рукой в сторону Баранова, — станут невозможны. Твои таланты оценят по достоинству, а не будут тыкать в них пальцем, как в диковинку.

Это была блестящая по форме и дерзкая по содержанию пощёчина Баранову. Крог не просто предлагал защиту — он публично признавал мою ценность и одновременно демонстрировал Виктору его место. Толпа замерла в ожидании. Это был ход, достойный мастера. От такого предложения не отказывались.

«Ага, щас».

Я медленно повернул голову к Диме, встретив его уверенный расчётливый взгляд. Потом окинул взглядом его сестру, Катю, которая наблюдала с края, прикусив губу. Увидел, как в дверях, запыхавшись, замерла Маша, её глаза метались от меня к Баранова, а потом к Крогу, и в них читались тревога и какое-то стремительное решение.

— Дмитрий Анатольевич, — начал я, и мои слова упали в абсолютную тишину. — Я искренне тронут столь высоким предложением. Это большая честь, — я сделал небольшую паузу, давая этим словам просочиться в сознание всех присутствующих. Крог слегка кивнул, уже предвкушая согласие. — И я вынужден от неё отказаться.

Лёгкая судорога пробежала по лицу Димы. Недоумение, смешанное с досадой. Катя приоткрыла рот. Баранов фыркнул, но в его фырканье слышалось больше растерянности, чем злорадства. Маша, воспользовавшись моментом, резко шагнула вперед.

— Владимир, подожди! — её голос дрогнул. — Послушай меня… Наш дом… Мы тоже можем… — она споткнулась о слова, понимая, что её импровизированное предложение на фоне чёткого хода Крога выглядело жалко.

Но в её глазах горело что-то настоящее, не расчётливое.

Именно в этот момент, будто выждав самый пик напряжения, из-за спины Маши вышла ещё одна фигура. Высокая, подтянутая, в офигительно сексуальном алом костюме. Светлана Покайло, а за ней — лейтенант Васильева.

Взгляд Светланы скользнул по Баранову, по его «псам», задержался на мне. Она не сказала ни слова, просто заняла позицию наблюдателя, но её присутствие тут же наложило на всю сцену официальный, почти протокольный оттенок.

Время скрываться кончилось. Игра в кошки-мышки, в тёмные лошадки и безродных выскочек себя исчерпала. Прятаться дальше не имело ни малейшего смысла. Наоборот, сейчас требовалась максимальная ясность.

Я повернулся к Баранову, отсекая взглядом и Крога, и Машу, и весь этот шумный свет. Весь мой ленивый напускной цинизм испарился. Голос, когда я заговорил, был достаточно громким.

— Ты сегодня, Виктор Эльдарович, позволил себе слишком много. Ты назвал меня шавкой, дворнягой, грязью. Ты посягнул не просто на мою честь, а на честь моего рода. Ты требовал крови и угрожал расправой, как последний главарь уличной шайки, позабыв о том, что значит быть дворянином.

Баранов попытался перебить:

— Какой род? Ты, смешной щенок, о чём ты гово…

Резким движением руки я оборвал его.

— Молчать! — прогремел я, и в моём тоне внезапно зазвучала такая беспощадная команда, что он инстинктивно отступил на шаг. Его охранники замерли. — Ты жаждешь доказательств моего права? Ты хочешь знать, кто имеет право вызывать тебя? Изволь.

Я выпрямился во весь рост, и, кажется, в эту секунду даже фонари над улицей горели чуть ярче. Я встретился взглядом с лейтенантом Покайло, будто приглашая её стать свидетельницей, затем медленно обвёл взглядом онемевшую толпу, Крога с каменным лицом, Машу с широко раскрытыми глазами, Катю, которая замерла, перестав дышать.

— Я, — сказал я, отчеканивая каждое слово, достав из нагрудного кармана две лицензии, — Александр Сергеевич Громов. Единственный законный сын и наследник Сергея Андреевича Громова.

Я демонстративно разломал в руках лицензию охотника на имя Владимира, оставив лишь настоящую.

— И сейчас здесь, перед свидетелями, на правах дворянина, публично и подло оскорблённого, я вызываю тебя, Виктора Эльдаровича Баранова, на дуэль. Не на потасовку своих собак. Не на судебную тяжбу. А на дуэль. Прямо сейчас. За честь моего имени и за кровь моего отца.

Воздух, казалось, вывернуло наизнанку. Наступила такая тишина, в которой был слышен только далёкий гул города и тяжёлое свистящее дыхание Виктора.

Лицо его из багрового стало серо-пепельным. Глаза вылезли из орбит, бегая от меня к остолбеневшим охранникам, к непроницаемому Крогу, к лейтенанту Покайло, которая, не меняясь в лице, достала блокнот и что-то быстро в него записала.

«Громов».

Это имя пронеслось по толпе шёпотом, нарастая, как гул приближающегося поезда. Громов. Тот самый род. Тот самый наследник, которого все считали пропавшим или мёртвым.

И он стоял здесь, на ночной мостовой, спокойный и страшный в своей абсолютной правоте, вызывая на бой зарвавшегося выскочку.

Дима Крог смотрел на меня теперь совершенно иначе: не как на тёмную лошадку, а как на внезапно материализовавшуюся стихию, расчёт с которой придётся вести заново.

Маша прикрыла ладонью рот.

Даже Катя потеряла всю свою кошачью самоуверенность, её взгляд был шокированно-восхищённым.

А Баранов просто стоял, понимая, что чаша, которую он так усердно наполнял своим хамством, теперь переполнилась и вылилась на него самого ледяным потоком. Он был в ловушке, из которой не было выхода. Отказаться от дуэли после такого вызова означало навеки покрыть свой род несмываемым позором.

— Также перед началом дуэли я требую от представителей «ОГО» города Новгорода, присутствующих здесь, измерить мой ранг. Светлана, Анна, вы же не против⁈