Одиночка. Том IV

Глава 2

Я не просто знал это озеро. Я его помнил. Не из снов, не из чужих рассказов. Я стоял здесь лет в десять, наверное, мальчишкой, с рюкзаком за плечами и удочками в руках. Сюда мы с Эриком и Эстесем захаживали, несмотря на запреты родителей. Мы тогда назвали его «Чёрным зеркалом» из-за воды — неподвижной, тёмной, не отражавшей небо, будто это была не вода, а кусок ночи, провалившийся в землю.

Здесь Эрик чуть не утонул, сорвавшись в воду. Его тогда вытащили с исполинским трудом, потому что на его «шлепок» отреагировала чёрная гидра…

Но это было в моём мире… я помнил это. И то, что я вижу сейчас, отличается от того, что было в памяти.

Там в небе не было фиолетовых клякс, там над озером всегда кружили стрекозоиды — большие насекомые с тремя парами алых крыльев. Здесь же — ничего. Абсолютная тишина.

Я вслушался. Ни стрекота насекомых, ни шороха в подлеске, ни ветра в вершинах сосен. Даже воздух был неподвижен, тёплый и влажный, как в оранжерее. Слишком тепло для этих мест, если это действительно те самые северные леса.

Какой сейчас сезон?

Листья на редких берёзах были зелёными, но какими-то плотными, восковыми, будто сделанными из пластика. Хвоя не осыпалась. Ни грибов, ни ягод. Полная экологическая стерильность, будто всё живое отсюда ушло или было тщательно вычищено.

Мысль билась об эту нестыковку, как муха о стекло. Да, это было то самое озеро. Но в моей памяти берег был усыпан голышами, а тут — плотный, вязкий ил, чёрный, как сажа. И этот запах… Сырость — да, но сквозь неё пробивался сладковатый химический душок, знакомый по пустым цехам заброшенных заводов.

— Ладно, мыслитель, — сказал я себе вслух, и голос прозвучал неприлично громко в этой тишине. — Если это действительно твой мир, то деревня с медными грибами должна быть на востоке, за тем холмом с кривой сосной.

Сосна, кстати, на месте. Та самая, в три ствола, будто гигантская вилка, воткнутая в землю. Её я помнил отлично. Значит, координаты в целом бьются. Это давало призрачное, но всё же утешение.

Я двинулся вдоль берега, стараясь не смотреть в чёрную гладь. Инстинкт подсказывал, что смотреть туда — плохая идея. Пассивное притягивание внимания, как говорилось в дебаффе, могло работать в обе стороны. Чтобы это ни значило…

Лес пошёл гуще, но странность не исчезала. Деревья стояли как муляжи. Ни дупла, ни следов когтей на коре, ни даже паутины между ветвей. Трава под ногами — однородный зелёный ковёр без одуванчиков, подорожника и прочей мелочи. Будто кто-то взял ландшафт из памяти и вычистил его стерильным скальпелем, оставив только общую схему.

Но всё равно, несмотря на эту «странность», что трава, что деревья были настоящими на ощупь. Живыми. Если так вообще можно было говорить.

Холм с «вилкой» оказался невысоким. Поднявшись, я увидел долину. И там, где должна была ютиться деревенька с техническими складами и квадратиками «пастбищ», теперь лежало… пятно. Серое бесформенное пространство, напоминающее гигантское пепелище или высохшее болото. Ни домов, ни заборов, ни намёка на дорогу.

Только в самом центре проглядывали неестественно правильные контуры: прямоугольный фундамент да несколько полуразрушенных каменных столбов, которые могли быть чем угодно: от опор моста до остатков дробильной машины.

Медные грибы?

О них и речи не шло. Те грибы, помнится, росли на склонах шахтных отвалов, их шляпки отливали металлическим блеском, а споры содержали чистую медь в микроскопических чешуйках. Теперь же склоны были голы, покрыты лишь трещинами и серой пылью.

— Ну что ж, — вздохнул я, чувствуя, как внутри закипает не столько страх, сколько чёрный, саркастический восторг. — Поздравляю себя. Вернулся на родину. Такая родная, знакомая… апокалиптическая пустышка.

Юмор был горьким, но он держал на плаву. Логика подсказывала: если деревни нет, а озеро есть, значит, событийная линия пошла наперекосяк сильно и давно.

Вопрос — насколько давно? Года два? Десять? Сто? По виду этих «руин» — они не сгнили и не развалились от времени, они выглядели… растворёнными. Как будто по ним прошлась гигантская тряпка с кислотой, стирая детали.

Я спустился в долину. Воздух здесь был ещё неподвижнее, а тот сладковато-химический запах — сильнее. Подошёл к одному из каменных столбов. Камень был шершавый, пористый, напоминал застывшую пену или коралл. Не местный гранит. Я стукнул по нему костяшками пальцев — звук глухой, словно стучал по плотному песку. Ни мха, ни лишайника. Абсолютная чистота.

И тут я осознал главную деталь, от которой по спине пробежал холодок. За всё время пути — от озера до этого «пепелища» — я не увидел ни одного живого существа. Ни птицы в небе, ни жука в траве, ни дождевого червя на влажной почве.

Экосистема не просто обеднела — её не было. Мир был красив, как картинка, и мёртв, как фотография. А я, с моим «пассивным притягиванием внимания», был в этой картинке единственным движущимся, дышащим, мыслящим гвоздём, торчащим из стены.

И ключевой вопрос был теперь не «где я?», а «что здесь случилось?». И, что куда важнее, «кого или что эта тишина ждёт?». Потому что в природе пустоты не бывает. Её всегда заполняет что-то другое.

Я уже собирался мысленно материться дальше, как вдруг интерфейс системы дрогнул. Выцветшие линии на мгновение стали чётче, и в центре зрения прямо поверх жутковатого пейзажа возник лаконичный текст:

«Распознана географическая привязка. Локация: Окрестности озера „Чёрное Зеркало“, Северный Узел. Вопрос: Узнаёте ли вы это место?»

Я замер. Вопрос звучал так, будто меня экзаменует идиотский навигатор в самом конце света. Ну да, конечно, не узнаю, просто от ностальгии чуть не расплакался у этого чёртового кислотного болота. С истеричной усмешкой я мысленно заявил:

«Да!»

Последовала секунда «абсолютной тишины», будто система задумалась. Потом тот самый кроваво-красный статус «Проклятие Белого Разлома» вспыхнул ослепительно, залив всё поле зрения алым светом.

Боль, острая и стреляющая, как удар током в основание черепа, заставила меня вскрикнуть и схватиться за голову. Зрение поплыло, а когда прояснилось, интерфейс преобразился. Вместо тусклых окошек теперь висела целая многоуровневая конструкция из мрачных, тяжёлых панелей, больше похожих на скрижали, испещрённые бегущими строками какого-то мерцающего кода.

«Проклятие Белого Разлома. Стадия 2: Осознание. Аномалия закреплена. Происходит синхронизация памяти носителя с локацией. Внимание: Присутствие аномального элемента активировано. Пассивное притягивание внимания переходит в активную фазу. Длительность стадии: До завершения синхронизации или до нейтрализации источника резонанса. Следующая стадия: Ассимиляция. Рекомендация: Не прекращайте движение. Статичный объект легче триангулировать».

— Что за источник? Какую синхронизацию, твою мать? — проворчал я, но система уже сыпала новыми, куда менее понятными данными.

По краям зрения замелькали едва уловимые тени: сгустки искажённого света, будто кто-то водил пальцем по самой реальности, слегка размазывая её. Воздух затрепетал, и тот самый сладковато-химический запах усилился в разы, превратившись в густой приторный смог.

«Отлично, — мысленно выдавил я. — Не просто проклятие, а с инструкцией по эксплуатации. И с таймером в придачу».

Боль потихоньку отступала, оставляя после себя неприятный металлический привкус во рту и чёткое, как удар гонга, понимание: это место — оно и есть тот самый «источник резонанса». Точнее, то, что от него осталось.

Меня каким-то образом перенесло с поляны в руины. И теперь я стоял посреди того, что когда-то было, судя по всему, центральной площадью. Не деревня с медными грибами, а именно город.

Мой родной Гвинера, столица Северного Узла мира Гвинеры. Только теперь это была не столица, а идеальный макет апокалипсиса.

Башни из тёмного, будто спёкшегося, камня уходили в неестественно фиолетовое небо, но их силуэты были смазанными, плывущими, будто я смотрел на них сквозь толщу горячего воздуха. Здания не разрушились — они оплыли, словно свечи, лишившись окон, дверей и всяких мелких деталей. Улицы были пусты, покрыты тем же серым пылевидным веществом, что и долина. И повсюду — эта гнетущая, всепоглощающая тишина, которая теперь казалась уже не отсутствием звука, а отдельной враждебной субстанцией.

«Поздравляю, герой, — продолжал я внутренний диалог. — Ты дома. Только вот дом, похоже, прошёл капитальный ремонт силами демона-декоратора с обострённым чувством минимализма и явной аллергией на жизнь».

В поле зрения мерцала новая строка:

«Синхронизация: 3 %. Источник резонанса: Архитектурный комплекс „Цитадель Гвинера“. Цель: Выжить. Время до окончания итоговой стадии: 21:59:47».

— Гвинера… — прошептал, не веря тому, что только что прочитал. — Дом… дом…

Неужели это всё реальность? От этой мысли в голове вдруг стало тихо и пусто, как в этих руинах. Не проделки системы, не галлюцинация Проклятия. Это — факт.

Я стоял на костях своего мира. Воздух, которым я дышал, был прахом Гвинеры. Эта мысль обрушилась с такой чудовищной, материальной тяжестью, что я едва устоял на ногах. Нестыковки у озера, стерильность, запах — это не баги в симуляции. Это то, что осталось от моего дома.

Мой мир умер. Его просто… стёрли. Вычистили до основы, оставив лишь этот музейный макет былого. И система теперь синхронизирует мои воспоминания с этим саркофагом, чтобы я окончательно понял: тебя не ждут. Тебе некуда идти. Возвращаться не к чему.

Куда возвращаться? К этой пустоте? К этим оплывшим свечам башен, которые даже не рухнули с честью, а просто сдались, растаяли под действием непостижимой химии реальности?

Я смотрел на цифры: три процента, двадцать один час. Синхронизация. Значит, через двадцать один час я это осознаю окончательно? Или это время, за которое «оно» — источник резонанса, активное притягивание внимания — найдёт меня?

Система не показывала угрозу красными метками. Она просто констатировала: статичный объект легче триангулировать. Я был мишенью в тире, где стены, пол и воздух были самим тиром. И стрелком.

Значит, это не вопрос «куда». Вопрос — «как». Как двигаться дальше, когда само понятие «дальше» потеряло смысл? Родина больше не точка на карте. Она стала состоянием — хроническим, безнадёжным, как эта тишина. Система не пугала меня картинками ада, чтобы отвадить от дома. Она привела меня прямо в него и молча указала на результат. Самый эффективный способ отбить охоту что-то искать — показать, что искать нечего. Осталась только пустота, пахнущая болью и чужим химикатом.

Но если всё умерло… что тогда ждёт в тишине?

Пустота не бывает просто так. Её заполняют. Тени по краям зрения, дрожание воздуха — это и есть заполнитель. То, что пришло на смену стрекозоидам, соснам и медным грибам. Возможно, оно здесь всегда. Возможно, оно и есть причина. И сейчас, благодаря проклятию, благодаря моему вторжению в гробницу, оно заметило движение. Услышало эхо моих мыслей в этой акустической пустоте. Активная фаза. Меня не просто видят. Меня изучают.

Я заставил себя сделать шаг. Потом другой. Серый пепел мягко проваливался под ботинком.

Двигаться. Нельзя останавливаться.

Шаг дался с трудом, будто воздух превратился в сироп. Я двинулся вдоль оплывшей стены, стараясь идти быстро, но без суеты. Остановка — смерть. Эта мысль стучала в висках в такт пульсу.

«Цитадель Гвинера».

Значит, я где-то в сердце столицы. Отсюда и шло это давление, эта тишина, которая теперь ощущалась на коже, как статическое электричество.

Тени по краям зрения сгущались, приобретая форму. Они отставали на пару шагов, повторяя мои движения, будто отражаясь в кривом зеркале. Воздух дрожал. И тогда из этого дрожания прямо передо мной вытянулась длинная, слишком длинная конечность.

Она была чернее самой чёрной тени в этом сером мире и заканчивалась не кистью, а острым изогнутым клинком из того же вещества. Фигура материализовалась полностью: под три метра ростом, с вытянутыми, ломаными пропорциями, без лица, без доспехов. Просто силуэт из густой тьмы и сливающийся с фоном осколок реальности.

Леденящее узнавание ударило мне в грудь, вытеснив всё.

Я видел их.

Не здесь.

Не в обычном мире, а в том последнем портале Высшего ранга. В день, когда я попал в другой мир. Мы называли их Теневыми Клинками. Они выходили из стен подземелий, перерубая неудачливых А-ранговых охотников.

— Какого хрена…

Клинок взметнулся, разрезая застывший воздух со свистом. Я инстинктивно рванулся в сторону, кувыркнулся по серой пыли. Удар пришёлся в оплывший парапет, и камень не раскололся — он тихо и глубоко просел, будто его структура мгновенно деградировала. Не разрушение. Растворение. Я вскочил на ноги, в руках материализовался кинжал.

Система ничего не сказала на это. Значит, я ещё могу пользоваться инвентарём!

Мысль работала с леденящей, почти машинной чёткостью.

«Много. Их было много тогда, в глубине портала. Ни брони, ни плоти. Теневая субстанция, сплетённая из искажения. Удары бесполезны: клинок проходит насквозь, лишь на миг рассеивая форму. Укол. Точечный, концентрированный выброс силы».

Я отскочил от следующего вертикального рассечения воздуха, чувствуя, как лезвие теневого клинка пожирает тепло на расстоянии сантиметра от лица. Не драться. Не фехтовать. Работать.

Я не стал ловить следующий выпад — я вложился в короткий, стремительный шаг-нырок внутрь дистанции, под изогнутую конечность-клинок. Теневая фигура дрогнула, её контуры поплыли, пытаясь перефокусироваться на цель, оказавшуюся слишком близко.

Я вонзил кинжал не в условную грудь или голову, а в точку, где сгущался мрак, в самую густоту искажения. Не удар. Инъекция. Разряд силовой сигнатуры, абсолютно чужеродной для ткани этой тени.

Раздался не крик, а звук рвущегося холста, смешанный с хрустом ломающегося стекла. Теневое существо не упало. Оно схлопнулось. Свернулось в чёрную точку и исчезло, оставив после лишь лёгкую рябь в воздухе и горький запах озона.

«Точно так же, как тогда».

— Какого хрена вы здесь делаете? — прошипел я, уже разворачиваясь к следующему силуэту, материализующемуся из дрожания стены.

Их было уже трое. Потом пятеро. Они возникали из самой пустоты, откликаясь на моё присутствие, на всплеск энергии. Система безмолвствовала, лишь цифра синхронизации в углу зрения подёргивалась: 5 %. Каждый укол, каждое схлопывающееся искажение подкармливало процесс. Я был и мишенью, и катализатором.

Движение. Только движение. Я превратился в точку, которая колет, отскакивает, кувыркается в серой пыли. Моё бормотание слилось с ритмом дыхания.

«Не дать окружить. Вспомнить паттерны. Они атакуют с задержкой после материализации — полсекунды. Использовать. Не концентрироваться больше, чем на одном. Укол — и сразу в сторону. Они не обучаются. Они — реакция среды. Как антитела».

Это не был бой на победу. Это был бой на время. На дистанцию. Я пробивался через площадь, оставляя за собой лишь тихие хлопки исчезающих теней и оплывшие шрамы на камне от их промахов.

Адреналин гнал вперёд, но за ним холодным тяжёлым шаром катилось осознание. Если они здесь… значит, это не два отдельных апокалипсиса. Мир моего прошлого, мир порталов и охотников и мир Гвинеры — их гибель как-то связана с…

«Может, тот Высший портал стал Белым Разломом? Или чем-то похожим? Поэтому они здесь⁈ Типа твари уничтожили всё вокруг и теперь живут здесь, потому что жив босс? Типа до сих пор⁈»

Последнюю тень я пригвоздил к оплывшему основанию фонтана, превратившегося в бесформенную чашу. Она исчезла.

Я стоял, опираясь на колени, глотая воздух, пахнущий пеплом. В горле першило. Тишина, на мгновение нарушенная схваткой, вернулась, но теперь она была иной: напряжённой, выжидающей. Казалось, само пространство затаило дыхание.

И тогда система ожила:

«Синхронизация достигла порогового значения. Аномалия „Проклятие Белого Разлома“ переходит в стадию 3: Ассимиляция. Носитель локализован. Начинается процесс интеграции с источником резонанса».

Боль вернулась, но не острая, а тугой давящей волной, идущей изнутри черепа. Я выпрямился, пытаясь сфокусироваться.

«Нет, нет, нет, подожди…»

«Триангуляция завершена. Для минимизации ошибок восприятия будет загружена эталонная среда. Процесс необратим».

— Что?

Всё поле зрения заполнилось тем самым кроваво-красным светом. На этот раз он не горел — он затопил всё. Физический мир, руины, серая пыль — всё растворилось в алом мареве. Чувство падения — стремительного, бездонного. Не вниз, а внутрь. Внутрь себя? Внутрь этого места? Я пытался крикнуть, но звука не было. Только нарастающий гул в ушах, похожий на шум искажённого радиоэфира.

Свет погас так же внезапно, как и появился. Давление в висках исчезло. Я стоял. Но не на площади.

Я был на огромном, абсолютно ровном пустыре. Круглом, как дно гигантской чаши. Небо над головой было того же мертвенно-фиолетового оттенка, но без намёка на облака или искажения. Оно было гладким, как пластик. А по периметру пустыря, по краю этой чаши, стояли стены. Огромные, уходящие ввысь стены. Но это не были стены из камня.

Это были Свечи.

Колоссальные оплывшие свечи из тёмного спёкшегося вещества — того же, что и руины. Сотни метров в высоту, десятки в ширину. Они плавились, застывали в немыслимых, мучительно тягучих формах, образуя сплошное кольцо. Струйки окаменевшего «воска» стекали по их бокам и сливались у подножия в твёрдые волнообразные наплывы.

Весь этот циклопический карандашник был покрыт тонким ровным слоем того самого серого пепла. Ни дверей, ни окон, ни бойниц. Только гигантские безликие формы, оплавившиеся и застывшие в последнем мгновении какого-то невообразимого жара. Тишина здесь была абсолютной. Воздух неподвижным.

Я медленно повернулся на месте, всматриваясь в кольцо оплывших свеч-стен. В центре пустыря, ровно подо мной, на пепле лежала единственная небольшая и чёткая деталь: выветрившийся, полустёртый герб Гвинеры. Последняя точка в повествовании.

Система вывела одну-единственную строку в центре зрения, уже без всякого статуса, просто констатацию:

«Ассимиляция началась. Источник резонанса: Вы. Длительность стадии: Не определена. Рекомендации: Отсутствуют».

Я замер, пытаясь осознать масштаб этого безумия. Свечи-стены молчаливо плавились в вечном закате, а пепел хрустел под ногами с неприятной, слишком громкой в этой тишине отчётливостью.

«Источник резонанса: Вы».

И тогда пространство внутри кольца вздрогнуло. Не воздух — сама реальность. От гладкой поверхности оплывших свечей, прямо из спёкшегося воска, стали отлипать тени.

Сначала они были похожи на моих старых знакомых — Теневые Клинки, бесшумно материализуясь и вытягивая свои изогнутые конечности.

Но за ними потянулись другие. Изломанные силуэты гоблинов, которых мы с отрядом давили в первой ветке Высшего портала. Только вместо грязных кож и ржавого железа их формы были слеплены из той же густой, проглатывающей свет субстанции.

Потом появились болотные твари с щупальцами из жидкой тени, а за ними — нечто, отдалённо напоминающее массивного тролля. Все они, казалось, были вытянуты из самой глубины моей памяти, из того самого рокового портала, но пропущены через единый готический фильтр этого места.

Они не нападали сразу. Они просто вставали, обращая ко мне свои безликие или искажённые до пародии черты, и тихо шелестели. Шелест складывался в слова, которые я понимал. Не ушами, а чем-то внутри черепа.

И тут из стены-свечи прямо напротив меня вытекла, будто капля перегоревшего воска, ещё одна группа фигур. Высокие, с изящными, но до жути вытянутыми пропорциями. Эльфы.

Только их кожа была не фарфорово-белой, а матово-серой, как пепел, а длинные волосы — чернее полночного неба. Они двигались бесшумно, их чёрные одежды сливались с общим фоном, и только пепел мягко шипел под их лёгкими стопами.

Один из них, выше других и с призрачным подобием короны из застывших теней на голове, выдвинулся вперёд. Его губы не двигались, но голос я слышал:

— Ещё один осколок проклятия. Ещё один охотник, пришедший разорять то, что осталось. Разве вам, тварям света, мало того разлома, что вы прожгли в небесах нашего мира?

Я не подал виду, что понимаю. Замереть. Дышать ровно. Считать. Теневых клинков — семеро. Искажённых гоблинов — пятеро. Тварь, похожая на тролля, — одна. Эльфов — шестеро. Все они медленно, но неотвратимо смыкали кольцо.

— Не спешите. Последний, кто вошёл сюда с таким резонансом… он стал основой для северной башни. Его крики до сих пор звучат в сполохах. Они уничтожили сферу!

Я сделал шаг назад, пятка громко хрустнула по пеплу. Движение — как красная тряпка. Теневые клинки рванули первыми — беззвучные, стремительные тени. Но теперь я знал ритм. Не ждать атаки. Не отскакивать. Встречать.

Я шагнул навстречу ближайшему, позволив его изогнутому лезвию прошить воздух в сантиметре от горла, и вогнал свой кинжал в точку концентрации искажения не уколом, а мощным ввинчивающим движением. Существо брызнуло сгустками холодного мрака и схлопнулось. Эльфы не дрогнули, но их мысленный шёпот стал резче.

— Он знает слабые места стражей-отголосков. Как?

— Сильный воин света! Убить!

И тогда в бой вступили гоблины. Они навалились нестройной толпой, но их движения, помнящие паттерны давно забытых подземелий, были для меня как разученный танец. Я ушёл под косую тень щупалец болотной твари, использовал спину искажённого тролля как толчок, чтобы отлететь в сторону от синхронного выпада двух клинков. Каждый уклон, каждый ответный укол был выверен леденящей памятью мышц.

Синхронизация в углу зрения дернулась: 17 %.

Я приземлился в облако пепла, откашлялся. Эльфы, наконец, сдвинулись с места. Они не бежали. Они плыли, и пепел поднимался завитками у их ног, словно тягучий дым. Их атака была иной — не физической, а пространственной.

Воздух вокруг меня сгустился, пытаясь сковать движения. Камни пепла у моих ног начали слипаться, обвивая голенище, как быстрая цементация. Я рванул ногу — ткань ботинка с хрустом порвалась. Клинки и гоблины, будто получив команду, отступили, образовав внешнее кольцо. Сцена была отдана им: серым призракам с лицами из пепла.

Тот, что с короной, поднял руку. Длинные, тонкие пальцы сложились в сложную фигуру. Боль в черепе вернулась, острая и точечная, будто мне в мозг ввинчивали раскалённую спицу. Это была атака на разум, на связь с системой. Цифра синхронизации замерла, забуксовала.

— Мы отсечём тебя от эха, что тебя питает, пришелец. Мы погрузим твоё сознание в вечный воск. Ты станешь немой свечой в нашей стене, будешь гореть тихим, тлеющим пламенем и наполнять силой наш последний бастион!

Я скрипнул зубами, пытаясь выдавить слова. Мой голос прозвучал хрипло, грубо, чуждо в этой мелодичной тишине:

— Ваш… бастион?

Шёпот эльфов оборвался. В их безупречном печальном спокойствии впервые появилась трещина: лёгкое, почти невидимое напряжение в уголках безжизненных ртов, чуть шире открытые глаза цвета сумерек.

— Он… говорит? На нашем языке? Этого не может быть. Язык умер с дренажем света. Его знают лишь тени да стены!

— Уловка. Проклятие мимикрирует. Не слушайте!

— Это не ваш бастион, — я выпрямился, игнорируя боль, чувствуя, как сквозь трещину в их уверенности во мне прорастает нечто новое: ярость, отчаяние, горькое понимание. — Эти свечи… это оплывшие небоскребы Гвинеры. Этот пепел — прах её улиц. А вы… вы просто призраки, которые вселились в руины моего мира!

Наступила тишина настолько полная, что я услышал тихий отдалённый треск: звук плавящегося и застывающего воска где-то в гигантской стене.

Лицо эльфа-лорда исказилось. Но не гневом. Невыразимой, копящейся веками мукой. Его мысленный голос, когда он зазвучал снова, потерял всю мелодичность и стал похож на скрип ржавых петель.

— Твой… мир?

Его взгляд впился в меня. Пепельные губы дрогнули, но прежде чем он смог что-то сказать, реальность снова взорвалась.

Кроваво-красный свет не пришёл на этот раз волной. Он рванул изнутри, из самой точки между глаз, резкой беззвучной вспышкой, которая не ослепила, а растворила. Плавильные свечи, кольцо теней, эльф с его немым криком — всё это сплющилось в двумерное пятно, затем в линию, в точку. И исчезло.

Ощущение было не падением, а выстрелом. Меня вырвало из чаши пустыря и отшвырнуло вверх с такой силой, что перехватило дыхание. Свет погас. Я стоял, колени подкашивались, опираясь о холодный шершавый камень. Воздух ударил в лицо — не мертвенно-неподвижный, а живой, наполненный запахом гари, пыли и далёкого чужого моря.

Я был на вершине невысокой одинокой скалы: один из зубчатых пиков, вонзившихся в то самое фиолетовое небо. Отсюда, с этой чудовищной высоты, открывалась панорама, от которой сжалось сердце.

Внизу, уходя до самого горизонта, лежал город. Вернее, его остатки. Бескрайнее море руин. Я узнавал контуры: там, где должна была быть площадь Трёх Фонтанов, зияла воронка, заполненная ртутным блеском неестественного озера. Проспект Победы был «перебит» колоссальным оплывшим шрамом, как будто землю здесь разрезал удар раскалённого клинка. И повсюду — свечи. Не кольцом, а лесом, рощами, целыми горами оплывших, спёкшихся небоскрёбов, башен, мостов. Они плавились в вечном закате, и от некоторых всё ещё тянулись в небо тонкие чёрные дымы, сливающиеся со статичными облаками.

А кое-где горело. Не пожаром, а холодными сиренево-белыми огнями, которые лизали оплывшие формы, не давая света, только подчёркивая очертания катастрофы. Это был вид на Гвинеру после конца. После того самого «разлома, прожжённого в небесах».

«Источник резонанса: Вы».

Система светилась в углу зрения тускло.

Вопросы, как осколки, впивались в мозг, не давая собрать мысли в целое. Почему эльф назвал меня пришельцем? Охотником из «тварей света»? Я смотрел на горящие руины своего города. Я помнил запах булочной на углу Пятой улицы, голографическую рекламу над стадионом, синий цвет трамваев. Я был здесь. Это был мой мир.

Но если это мой мир… что тогда «их мир»? О чём он говорил? «Дренаж света», «язык умер», «последний бастион». Они, серые призраки в пепле, вели себя не как захватчики. Они вели себя как последние защитники. Осаждённые. Отчаявшиеся. И они увидели во мне угрозу.

Синхронизация дёрнулась: 23 %.

Процесс шёл, а я не понимал правил. Ассимиляция с чем? С этим местом? С его проклятием? Я становился частью пейзажа, как и предрекал эльф-лорд? Но тогда почему я всё ещё могу думать, помнить, задавать вопросы? Система была моим якорем, но она же, похоже, была и крюком, который зацепил меня за эту аномалию.

Ветер на вершине завывал, принося обрывки звуков снизу. Далёкий гул, похожий на стон земли. Тихий металлический лязг. И ещё… пение? Нет, не пение. Скорее протяжный хоровой речитатив на том самом гортанном певучем языке, который я почему-то понимал.

Звук шёл откуда-то из глубин каменного леса, где огни горели ярче. Это был не крик и не боевой клич. Это была скорбь. Бесконечная уставшая скорбь.

Прошло несколько часов. Я спустился со скалы, двигаясь по памяти, которая накладывалась на этот исковерканный пейзаж. Там, где должен был быть сервисный тоннель метро, зияла пещера, стены которой пульсировали тусклой синей биолюминесценцией, словно вены.

Синхронизация медленно ползла вверх: 31 %. С каждым процентом мир вокруг становился чуть чётче, а в голове — отдалённее всплывали обрывки не моих воспоминаний.

Они нашли меня у подножия оплывшей транспортной развязки, некогда ведшей в тоннель под заливом. Неожиданно. Без прелюдии теневых клинков или гоблинов. Просто вышли из стен, будто пепел сгустился и обрёл форму.

Те же шестеро. Их серые лица в полумраке тоннеля казались высеченными из надгробного камня. Но оружия в руках не было. Коронованный лорд стоял впереди, его тёмные глаза, казалось, впитывали тусклый свет, не отражая ничего.

— Ты всё ещё здесь.

Я не ответил. Сжал рукоять кинжала, но не напал. Их поза не была боевой. Это было ожидание. Изучение.

— Ты сказал «твой мир», — продолжил эльф. Его пальцы сжались, но не для жеста, а словно от боли. — Я вижу правду, ты не врёшь. Но это наш мир!

Его голос был похож на скрип камня о камень.

— Я слушал стены. Слушал плач свечей. В твоей крови звучит эхо того же распада. Но твоё эхо… свежее. Ещё не остывшее. Оно пахнет другим небом. Солнцем, которого здесь не было сотню лет.

Он сделал шаг вперёд, и теперь я видел трещины на его лице — тонкие, как паутина, светящиеся изнутри тусклым багровым светом.

— Ты несёшь бред, — ответил я. — Сейчас, здесь — мы в моём мире. В его… не знаю, апокалипсис-версии. А про солнце… ну, хз, о чём ты! Оно всегда было ярче, небо, правда, другое какое-то!

— Ошибаешься. Этот мир давно уже наш. После последней катастрофы. И теперь вы приходите к нам! Снова и снова. Врываетесь в наши святилища, рубите жилы священного камня, что питает остатки жизненной силы этой земли… приводите слабых рабов, которые механизмами убивают породу! После ваших уходов только разруха и боль!

«Хм, это он про мана-камни? Чёрт… не понял… рабы… шахтёры, а святилища… подземелья в разломах? ТАК, СТОП! ПОЧЕМУ Я ЭТО ОСОЗНАЛ⁈»

— Вы убиваете стражей-отголосков — последние воспоминания о тех, кто пал, защищая порог. Каждый ваш шаг здесь — это дренаж. Вытягивание последних соков.

«А это он про комнаты боссов… так, стоп!»

— Вы — охотники света, и ваш мир — это паразитическая луковица, нарастающая на гниющей плоти нашего! Вы постоянно приходите к нам! Убиваете своих, наших… вы кровожадные монстры!

«Стоять… получается, мы… это мы нападаем на них⁈ Типа… разломы — это их святилища? И типа мы проходим подземелья. Мы собираем ресурсы, руду, артефакты. Мы сражаемся с монстрами и боссами. А для них… их мир — это реальность. Единственная и умирающая».

Синхронизация: 47 %.

— Ошибаешься, — ответил я. — Разломы, через которые мы попадаем в комнаты и подземелья, — угроза нашему миру. Мы уничтожаем тварей, чтобы они не вырвались и не убили наших жителей!

— Тварей⁈ — удивился тот. — Мы не твари, мы живые существа… Вы постоянно приходите к нам, убиваете, грабите… а теперь ещё и открываете обители тюрем, забирая наших заключённых!

Тюрем? Типа… а-а-а-а.

В моей башке, наконец, сложился пазл.

Белые Разломы — тюрьмы этого нового мира. Они открываются, и заключённые несутся по нашей «земле». Обычные разломы — двери в их «сокровищницы». Всё. Точка.

Я молчал, переваривая его слова. И свои собственные мысли, которые теперь выстроились в чудовищную, безжалостную логику. Мы защищались. Они защищались. Два мира, сцепившиеся в агонии, каждый уверен, что другой — исчадие, паразит, источник всего зла. Наши «рейды» в подземелья — их кровавые набеги на последние оплоты. Наши «лут» и «ресурсы» — вырезание живых органов из их умирающего тела. А эти «твари», вырывающиеся из белых разломов… Не демоны. Изгнанники? Пленники? Беженцы, в ужасе ломящиеся в единственную доступную дверь, которая ведёт… к нам.

— Тюрьмы, — наконец, выдавил я. Звук моего голоса был чужим. — Вы говорите о тюрьмах… Что это?

Лорд пепла смотрел на меня, и в его взгляде уже не было ненависти. Только изнуряющая тысячелетняя усталость.

— Последний приют для тех, кого Распад коснулся напрямую, — проскрипел он. — Чьи души и плоть начали течь, как этот воск. Их заключали в капсулы немоты, в коконы из окаменевшего света, чтобы их мутация не заразила последние стабильные зоны. Ваши… «герои» разбивают эти коконы. Выпускают их. И они бегут. Бегут от боли, от себя — в ваш яркий жестокий мир. Они не могут вернуться! Вы забираете их и хладнокровно убиваете! А они лишь ищут способ вернуться домой!

Синхронизация: 52 %.

В ушах зазвенело. Я вспомнил первый разлом, который открылся в этом мире, который мы зачищали на окраине Нового Археемаска. Существа, больше похожие на сгустки боли, чем на монстров. Наш капитан кричал: «Уничтожить заразу! Не дать прорваться!»

А они… они просто плакали. Скрипучими ледяными голосами.

— Ваш мир, — сказал лорд, — ваш светящийся, шумный, живой мир… для нас он как раскалённый нож. Он жжёт. Он кричит в тишине нашего угасания. Каждое ваше вторжение — это не просто грабёж. Это пытка. И мы сражаемся.

Он поднял руку, и пепел с его пальцев осыпался, обнажая подобие плоти — иссохшей, пронизанной той же багровой светящейся паутиной.

— Ты спрашиваешь, чей это мир? Он наш. Но он был твоим. И теперь он — труп, за который дерутся два вида червей. Вы — свежие, сильные, с другого трупа, что ещё дышит иллюзией жизни. Мы — те, кто сгнил здесь почти до конца.

Внезапно он вздрогнул. Все они вздрогнули, повернув головы в одну сторону тоннеля. Их тела напряглись, и в воздухе запахло чем-то травянистым.

— Идут, — коротко бросил один из стражей, и его теневое лезвие материализовалось в руке со звуком рвущейся ткани реальности.

— Кто? — автоматически спросил я.

Лорд пепла посмотрел на меня. В его потухших глазах мелькнуло что-то, похожее на горькую иронию.

— Твои, — сказал он. — Охотники света. Чувствуют свежую добычу. Выдвигаемся, сектор два, низина Сошо. Они опять открыли двери в нашу обитель!

В этот миг система сделала то, что я никак не ожидал:

'Внимание! Основное задание! Спасти босса А-рангового портала — ХРЮЧЕЛОМ!

Дополнительная цель: уничтожить отряд воинов света 10\10!

В случае невыполнения задания — штраф: ваше сердце остановится!'

ЧЁ⁈ Типа открылся разлом из моего нового мира в мир этих теней, и я теперь должен сыграть на стороне… разлома? Оху…