Ошибка, которая лишила меня всего

20

Открываю дверь и вижу Марию, все тело подаётся вперед, к ней, но я останавливаю себе, посмотрев на Риту, она стоит с ножом в руках с улыбкой смотря на меня. Я киваю, делая вид, что всё под контролем, хотя внутри всё дрожит. Мария пытается кричать, но ее крик глушит кляп во рту. Дергаться, но она не может освободится от ремней которыми привязана к креслу. Мне больно смотреть на нее, я хочу мысленно передать ей, что все будет хорошо, правда я сам до конца в этом не уверен.

Сажусь на стол, пытаюсь сделать вид, что меня ни чего не удивляет, словно все так как должно быть. Рита ставит передо мной тарелку с супом — запах приторно тёплый, домашний, но от него мутит. Она садится напротив, подпирает подбородок ладонями и смотрит на меня с такой любовью, будто это наш обычный день и мы с ней счастливая семья.

Я замечаю краем глаза — Кристина. Моя малышка спит в своей люльке на полу, прямо у стены, укутанная в одеяльце. Я долго пытаюсь понять дышит ли она вообще, а затем замечаю как ее ручка тихонько сжимается в кулачок и выдыхаю с облегчение. Живая. Целая. Меня будто током пробивает от облегчения, но я стараюсь не выдать ничего на лице.

Маша видит, что я заметил дочь, и по её щекам текут новые слёзы — тихо, без звука, просто капли, падающие на колени.

Я сижу за столом, чувствую, как ложка дрожит в руке. Суп остывает, но я делаю вид, что ем — просто двигаю ложку, не решаясь поднести к губам. В голове — крики, тревога, схемы, варианты. Как вытащить их? Как вывести Машу? Если я побегу — она успеет что-то сделать. Если попытаюсь силой — рискну обеими. Я должен быть осторожен.

— Ты не ешь, — говорит Рита, склоняя голову набок. — Я старалась. Это твой любимый борщ, как ты любишь. Она улыбается, и я вижу, как уголки губ подрагивают — улыбка натянутая, почти неестественная. — Ешь, Кирилл, — повторяет она мягче, но в её голосе есть что-то острое, металлическое.

Я беру ложку, зачерпываю немного и делаю глоток. На вкус — как бумага, безвкусная жижа. Рит довольно наблюдает за мной.

— Вот видишь, — шепчет. — Мы снова семья. Она тянется к моей руке, сжимает пальцы. — Я знала, что ты вернёшься. Я знала, что всё это — ошибка. Теперь всё будет правильно.

Я не могу отвести взгляд — передо мной не просто безумие, передо мной человек, который верит, в то что придумал. Она действительно считает, что это наш дом, что она это Маш, что я принадлежу ей. Чувствую, как внутри поднимается тошнота от страха и бессилия.

Маша сидит молча. Её глаза — два немых крика, полных мольбы. Я едва заметно качаю головой, словно говорю:

держись, я что-нибудь придумаю.

Рита отпускает мою руку, поднимается и идёт к плите, достаёт хлеб. Я использую этот момент — осматриваю кухню. На столе нож, хлеб, горячий чайник.

Я снова смотрю на Машу. Мы оба знаем: если сейчас ошибусь — всё закончится.

Рита поворачивается ко мне, всё ещё с этой своей странной, почти детской улыбкой.

— Знаешь, Кирилл, — произносит она, задумчиво глядя в окно, — я думаю… Этот город — не наш. Он весь пропитан болью, ложью, холодом. Здесь нас не любят. Нам нужно уехать. Начать всё заново. Ты ведь согласен, правда? У нас с тобой такая прекрасная дочь, я думаю она достойна лучшей матери, чем… — она замолкает, на секунду я вижу проблеск разума в ее глазах, но затем возвращается слащавая улыбка.

Она прижимает руки к груди, глаза блестят, как у человека, которому в голову пришла «великая» идея.

Мой разум мгновенно включается:

если спорить — вспыхнет. Если спорить — убьёт.

Я поднимаю взгляд и киваю.

— Конечно, Рит… — поправляюсь, — Маша. Ты права. Нам нужно всё забыть и уехать. Только мы с тобой. С чистого листа.

Она замирает на секунду, всматривается в меня, словно пытается определить, не лгу ли я. Внутри всё сжимается от ужаса, но я держу лицо — спокойное, даже чуть тёплое. Рита улыбается.

— Но мы не можем оставить нашу дочь! Ты с ума сошел? Она поедет с нами, она часть нашей семьи!

— Но зачем? Зачем нам этот груз? Она не даст…

— Хватит! — Рита выходит из себя. — Наша дочь поедет с нами.

— Конечно, — я осторожно киваю.

— Я знала, что ты поймёшь. Я знала, что ты всё ещё мой. — Она подходит ближе и гладит меня по волосам, кончиками пальцев, как ребёнка. — Мы уедем туда, где никто нас не найдёт.

Я улыбаюсь, Рита привстает на носочки и целует меня, пытаюсь ответить на ее прикосновения как можно естественней. Хотя мне хочется свернуть ей шею. Но мне нужно как-то безопасно вывести ее из дома.

— Пойдем собирать вещи?

— Конечно, — она отходит к кухонному гарнитуру. — Только у нас осталось одно не завершенное дело. То что может разрушить нашу семью, — Рита выпрямляется и поворачивается ко мне, в руке — большой кухонный нож. Я не дышу. Рита делает шаг в сторону Марии и заходит за ее спину, проводит кончиком ножа по ее руке, оставляя тонкую красную линию, лёгкое, ленивое движение, будто просто играется. У меня все тело каменеет, я уже с трудом себя контролирую. — Мы уедем сегодня. Правда, Кирилл? — говорит она, всё тем же мягким голосом. — Но… сначала нужно закончить с прошлым. Оно не должно ехать с нами.

Она кладёт ладонь на плечо Маши. Моя жена вздрагивает, глаза расширяются, и я вижу, как слёзы снова катятся по её щекам. — Рит… — говорю я тише, стараясь не дрожать. — Давай… без глупостей. Мы просто уйдём. Вместе.

Рита смотрит на меня, прижимая нож к шее Марии.

— Мы не моем. Мы должны принадлежать друг другу. Ни кто не должен вставать между нами, а прошлое должно исчезнуть, — Она улыбается. — Теперь ты мой муж и должен меня оберегать, разве не так?

Я киваю, стараясь не смотреть на лезвие.

— Конечно. Только твой.

Я чувствую, как под ложечкой тянет холод — времени мало. Маша дрожит, я вижу, как она пытается поймать мой взгляд, будто говорит глазами:

сделай что-нибудь.

Я понимаю — надо действовать сейчас.