Ошибка, которая лишила меня всего

6

Я сдерживаю себя из последних сил. Внутри — голая ярость, такое животное желание разорвать её на части, уничтожить, чтобы ни тень этой женщины больше не приблизилась к тому, что для меня священно: к Марии, к нашей Кристине, к дому. Ведь она пробралась в наш дом, коснулась моей дочери — одним прикосновением осквернила то, что я должен оберегать. Каждый мускул требует рывка, руками хочется схватить её за горло и перестать слышать её голос. Но я не могу. Я сдерживаю кулаки, сдерживаю крик, сдерживаю себя — и это почти невыносимо.

Мы выезжаем со двора. Я держу руль так, что костяшки пальцев побелели. Рита сидит спокойно, как будто это обычная поездка. Улыбка на губах — лёгкая, самодовольная. Её присутствие внутри машины пахнет угрозой.

— Ты сошла с ума, — выдавливаю я наконец, глотая ком в горле. — В наш дом? К моей жене? К моей дочери?

Она поворачивает голову, играет ресницами, и в её голосе — шёпот, будто я должен наслаждаться этой пыткой:

— Кирилл, не будь таким злы́м. Я просто хочу быть рядом. Помогать. Видеть тебя.

Сердце рвётся от ненависти и страха одновременно. Помогать. Как она смеет говорить о помощи после всего, что сделала? Я чувствую, что внутри меня что-то разгорается, но показывать это — значит дать ей победить.

— Помогать? — срываюсь я. — Ты угроза. Ты — ошибка, которую я закопал в прошлом.

Она тихо смеётся — смех, который режет. Её рука тянется к моему предплечью, касается легко, будто проверяет, горячий ли я. Я отдергиваюсь, как от огня.

— Ошибка? — повторяет она, и в этом слове столько наслаждения, что меня почти выворачивает. — Ты так говоришь, но вижу, как ты смотришь. Злость — тоже признак чувств. Ты знаешь, что я тебе нужна.

— Слушай внимательно, — произношу я тихо, но каждый слог — как молот. — Ни одного звонка к нам. Ни одного сообщения. Ни единого появления у дома. Поняла? Если я хоть раз услышу, что ты приближалась к ним — я не отвечаю за себя.

Она улыбается, и эта улыбка — откровенно счастливая. Затем наклоняет голову, глазами проводит по моему лицу, и в её голосе слышится не страх, а хищное удовлетворение:

— Я вижу твой огонь, Кирилл. Вижу, как он горит внутри — вижу, как ты хочешь меня.

Я сжимаю руль сильнее, чтобы не дать эмоциям вырваться наружу. В салоне повисло напряжение.

Я вдыхаю медленно, как будто кто-то дал мне мину времени — несколько спокойных секунд, чтобы не взорваться. Рука всё так же белеет на руле, но голос стараюсь сделать ровным, почти тихим, чтобы каждое слово дошло до неё без крика и без драмы:

— Слушай, я не хочу скандалов. Я люблю Марию. По-настоящему. У нас ребёнок, дом, жизнь. То, что было между нами — ошибка. Больно тебе это слышать? Понимаю. Но это правда. Я не могу позволю тебе разрушить всё, к чему я пришёл и что для меня важно.

Я смотрю в зеркало — Рита наклоняет голову, как будто вслушивается, но в её глазах — не сомнение, а лёгкая насмешка. И вдруг, не выдержав паузы, она хихикает, сначала тихо, а потом смех набирает силу, становится звонким и злым одновременно.

— Любишь Марию? — перебивает она, и в её словах слышится презрение. — Да не смеши меня. Кому ты врёшь, Кирилл? Себе? Ей? Мне? — Она опирается на мое сиденье, и в её лице — счастье хищника, который поймал добычу и может теперь позволить себе издеваться. — Ты не можешь любить её. Ты не можешь любить «серую мышь», — говорит она медленно, словно диктует приговор. — Ты любишь огонь, страсть, запретное. Ты — не про уют и кашу по утрам. Ты — про меня. Ты просто боишься признаться, что мир без меня — пустота.

Каждое её слово — удар. Я чувствую, как внутри снова поднимается буря: всплывают ночи, когда я слабел, её слова в отеле, её прикосновения. Но я держусь. Голос мой тих и холоден:

— Это твоя фантазия. Ты выдумываешь, чтобы не видеть правду. Я — не тот, кем ты хочешь меня видеть. Я муж, отец. Я люблю Марию за то, что она — Мария: за терпение, за добро, за то, как она носит нашу дочь и как она выглядит, улыбаясь мне в полумраке кухни. Это не скучно. Это — жизнь.

Она откидывается назад и хлопает, как будто аплодирует:

— Какая трогательная проповедь, — говорит с насмешкой. — Ты сам себя обманываешь, милый. Ты говоришь эти красивые слова, а в твоих глазах горит огонь, который принадлежит мне. Признайся себе: ты хочешь меня. И ты будешь приходить. Ты будешь возвращаться. Только я могу дать, то что ты хочешь! Эта мышь никогда не сможет дать тебе и грамма удовольствия что ты испытывал со мной. Не обманывай себя, — чувствую, как в висках бьёт кровь. Хочется кричать, бить по пластмассовой панели приборов, вырвать у неё это презрение, но вместо этого я лишь сильней нажимаю на газ. — Знаешь, Мария такая… скучная. Серая мышь. Её улыбка ничего не значит, её жизнь пустая. А ты любишь её? — Она резко наклоняется к моему уху, словно хочет, чтобы я услышал каждое слово, — Ты никогда не сможешь любить кого-то, кроме меня. Ты просто не можешь.

Внутри меня что-то лопается. Всё, что я сдерживал, кипит и хочет вырваться наружу. Резко выворачиваю руль, сворачиваю в узкий переулок, давлю на тормоза. Машина дергается вперед и останавливается, так резко что Рита бьется головой о приборную панель. Я тут же хватаю ее за горло и припечатываю к сиденью.

— Не смей приближаться к моей семье! Никогда! — ярость затмевает все вокруг, мои пальцы сжимаются на ее шее.

Но Рита не испытывает страха, ее лицо краснеет, она поднимает руку и гладит по щеке.

— Вот так, — шепчет она. — Дай волю себе. Возьми меня, — шепчет она и эти слова словно холодный душ отрезвляют меня. Она получила то что хотела. Убираю руку с ее шеи и тянусь к ручке двери, в это время Рита начинает гладить меня, целует в шею. Глухой щелчок замка, распахиваю дверь и с силой толкаю Риту.

Рита падает на тротуар, ее скромная куртка соскальзывает, и на секунду нарушается её самодовольная маска, во взгляде появляется растерянность.

— Убирайся! — рвётся из меня, голос резкий, глухой. — И никогда больше не появляйся у нас дома!

Захлопываю дверь, завожу двигатель, и машина рвётся прочь. В зеркало вижу, как она поднимается, поправляет куртку, бросает в мою. Я жму на газ сильнее, и в салоне остаётся только моё дыхание, бешенство и то тупое облегчение, что больше я её не увижу. В ее взгляде был какой-то испуг, растерянность это дает мне надежду что все кончено.