Освобождение. Через Дух Андрэ Луиса

12 Миссия ЛЮБВИ

По возвращении домой мы провели несколько часов в особом ожидании. А к концу пополудни Сальданья высказал желание нанести визит своему сыну, который находился в хосписе.

Я с удивлением услышал, как ориентер просит разрешения, чтобы мы могли сопровождать его.

Слегка озадаченный, преследователь Маргариты поблагодарил его, всё же спросив о причине подобной просьбы.

— Кто знает, может, мы могли бы быть в чём-то полезными? — с оптимизмом ответил Губио.

Возражений не было.

Сальданья предпринял все возможные предосторожности, усадив у постели больной вместо себя Леонсио, одного из самых непреклонных гипнотизёров, и мы отправились в хоспис.

Среди различных жертв безумия, переданных на жестокое исправление, ситуация с Хорхе была одной из самых жалких. Мы нашли его лежащим ничком на промёрзшем цементном полу примитивной камеры. Его израненные руки закрывали неподвижное лицо.

Отец, который до сих пор казался нам непроницаемым и ожесточённым, смотрел на сына с нескрываемой тревогой в глазах, полных слёз, и объяснил нам голосом, в котором слышалась бесконечная горечь:

— Он, должно быть, отдыхает после тяжёлого приступа.

Но не страдающий парень-безумец вызывал у нас более всего сочувствия: прильнувшие к нему, связанные с его жизненным кругом, развоплощённые мать и супруга впитывали его органические ресурсы. Они тоже распростёрлись на полу, практически в летаргии, словно только что перенесли жестокий приступ боли.

У Ирен, покончившей с собой, правая рука располагалась на горле, представляя чёткую ситуацию человека, который жил, скованный болезненной скорбью, причиной которой было отравление, в то время как мать обвивала несчастную, пристально глядя на неё. Обе они выказывали неоспоримые признаки болезненной интроверсии. Флюиды, подобные на клейкую массу, покрывали весь мозг, начиная с оконечности спинного мозга вплоть до лобных долей, акцентируя своё присутствие в моторных и чувственных зонах.

Сконцентрировавшись на силах несчастного, как если бы личность Хорхе представляла собой единственный мост, которым они могут воспользоваться для общения с формой существования, которую недавно покинули, они оказались полностью подчинены примитивным интересам физической жизни.

— Они безумны, — объяснил Сальданья, явно желая быть приятным. — Они не понимают и не узнают меня, хотя и видят. У них поведение детей, когда те охвачены болью; фарфоровые сердца легко разбиваются.

И потрясённый теперешней непреодолимой злопамятностью, он поморгал ресницами и добавил:

— Редки те женщины, которые умеют казаться сильными во время войн мщения. Обычно они быстро сдаются, побеждённые неэффективной нежностью.

Ведомый желанием убрать вибрации гнева у своего спутника, ориентер прервал ход его разрушительных впечатлений, с печалью подтвердив:

— Они действительно погружены в глубокий гипноз. До сих пор наши сёстры не смогли превозмочь кошмара страдания в трансе смерти, как это происходит с путешественником, который начинает переход через широкий поток бурных вод без средств достижения другого берега. Привязанные к сыну и супругу, субъекту, который в последние часы жизни в плотном теле сконцентрировал все свои чувства, они смешали свои энергии с истощёнными силами Хорхе, и успокоились под гнётом скорби, во флюидах, составляющих их индивидуальное творение, как это происходит с бомбикс мори[10], обездвиженном и сонном под сотканными им же самим нитями.

Одержатель Маргариты отметил наблюдения, выразив нескрываемое удивление, и успокоившись, добавил:

— Несмотря на то, что я пытаюсь общаться с ними, крича им в уши своё имя, им не удаётся услышать меня. В действительности они бунтуют и жалуются длинными фразами, лишёнными всякого смысла, но их память и внимание кажутся умершими. И если я настаиваю, ценой больших усилий оттаскивая их, желая вдохнуть в них новую жизнь, в которой они помогли бы моему мщению, я понимаю, что все мои усилия напрасны, так как женщины сразу же возвращаются к Хорхе, как только я думаю, что они свободны, подобно тому, как иголки на расстоянии притягиваются к магниту.

— Да, — подтвердил наш руководитель, — они выглядят временно раздавленными страхом, отчаянием и страданием. При отсутствии постоянной хорошо скоординированной работы они не смогли исторгнуть «коагулирующие силы» разочарования, которые они же сами и произвели своим возмущением перед императивами борьбы на Земле. И они равнодушно предались жалкому оцепенению, внутри которого они питаются энергиями больного. Постоянно иссушаемый в своих психологических резервах, гипнотизируемый обеими женщинами, больной живёт среди галлюцинаций и отчаяния, которые остаются, естественно, непонятыми для тех, кто его окружает.

Движимый искренним расположением служения, Губио сел на цементный пол и с жестом чрезвычайной доброты положил себе на отцовские колени головы трёх персонажей такой трогательной своей болью сцены, и затем, обратив дружеский взор к глядящему на него с тревогой мучителю женщины, которую он хотел спасти, спросил:

— Сальданья, не позволишь ли ты мне сделать кое-что в пользу наших?

Физиономия преследователя изменилась.

Этот спонтанный жест ориентера обезоружил его сердце, наполнив эмоциями самые интимные струны его души, насколько можно было судить по улыбке, в которой расплылось его лицо, бывшее до этого неприятным и мрачным.

— Почему бы нет? — практически вежливо ответил он. — Именно это я и пытаюсь с пользой осуществить.

Под впечатлением от преподанного нам урока, я оглядывал окружавший нас пейзаж, сравнивая его с комнатой, где Маргарита испытывала скорбь и мучения. Здесь же было намного труднее преодолеть препятствия. Камера была переполнена нечистотами. В смежных комнатах бесцельно слонялись существа с отталкивающим видом. Они проявляли некоторые удивительные животные черты. Атмосфера для нас становилась удушающей, насыщенной облаками чёрной субстанции, сформированных из беспорядочных мыслей воплощённых, которые находились в этом месте в жалком состоянии.

Оказавшись в этой ситуации, я мысленно спрашивал себя: по какой такой особой причине наш ориентер ничего не предпринимал в комнате симпатичной женщины, которую он любил, как духовную дочь, в то время, как без остатка предавался работе христианской помощи? Но, услышав его просьбу о решении чувственной проблемы, которая мучила его противника, я постепенно стал понимать, с помощью действий великодушного ориентера, трогательную и возвышенную красоту евангельского учения: «любите врагов ваших, молитесь за тех, кто гонит и преследует вас, семьдесят раз по семь прощайте их».

Под нашими взволнованными взглядами Губио гладил лбы трёх страждущих существ, таким образом освобождая каждую из них от сковывавших тяжёлых флюидов, погружавших их в глубокое угнетение. После получаса, проведённого в очевидной магнетической операции стимуляции, он обратил свой взгляд на палача Маргариты, который следил за малейшими жестами с удвоенным вниманием, и спросил:

— Я не помешаю тебе, если помолюсь вслух?

Вопрос имел эффект шока.

— О-о!… - сказал удивлённый Сальданья. — И ты веришь в этакую панацею?

Но вдруг почувствовав нашу бесконечную доброту, смешавшись, добавил:

— Да… да… если хотите…

Воспользовавшись минутой симпатии, наш Инструктор возвысил мысли к Небесам и стал смиренно молиться:

Господи Иисусе!

Божественный друг наш…

Всегда найдётся кто-то, кто молится за преследуемых, но довольно редки те, кто вспоминает о помощи преследователям!

Отовсюду мы слышим просьбы в пользу тех, кто подчиняется, но нам трудно найти просьбу в пользу тех, кто руководит.

Многие просят за слабых, чтобы им вовремя помогли; однако, чрезвычайно редки сердца, которые молят о божественной помощи для сильных, чтобы дать им хорошее направление.

Господь, твоё правосудие никогда не ошибается.

Ты знаешь того, кто ранит, и того, кто раним.

Ты не судишь по модели наших капризных желаний, так как твоя любовь совершенна и бесконечна…

Ты всегда склонялся на сторону слепых, больных и обескураженных судьбой, потому что в нужный час ты защищаешь и тех, кто причиняет слепоту, увечья и разочарование…

Если воистину ты спасаешь жертв зла, то ты ищешь и грешников, неверных и вершителей несправедливости.

Далёкий от того, чтобы умерить высокомерие врачей, ты с любовью говорил с ними в Иерусалимском храме.

Ты не пренебрёг заблудшей супругой Симона, горделивого фарисея, и помог ей Своими братскими руками.

Ты не покинул злодеев, Ты принял компанию двух воров в день распятия.

Если Ты, Незапятнанный Учитель, таким образом действовал на Земле, то кто мы такие, мы, задолжавшие Духи, чтобы проклинать друг друга?

Зажги в нас свет нового понимания!

Помоги нам ощутить боль ближнего, как свою собственную.

Когда нас мучают, дай нам почувствовать трудности тех, кто нас мучает, чтобы мы могли преодолеть препятствия во имя Твоё.

Милосердный друг, не оставляй нас без пути, нас, ограниченных своими собственными чувствами…

Придет силы нашей хрупкой вере, открогi нам общие корни жизни, чтобы мы, наконец, поняли, что все мы — братья.

Научи нас, что не существует другого закона, кроме жертвенности, который позволит нам трудный рост к божественным мирам.

Направь нас на понимание искупительной драмы, к которой мы все привязаны.

Помоги нам преобразить ненависть в любовь, потому что в своём низшем положении мы умеем лишь превращать любовь в ненависть, когда Твои намерения изменяются по отношению к нам.

У нас сердце в рубцах и ноги изранены от долгого пути сквозь непонимание, свойственное нам, и поэтому наш дух жаждет климата истинного покоя с той же скорбью, какая обитает в истощённом путешественнике в пустыне, где он страстно стремится найти чистую воду.

Господь, вдохнови нас на желание взаимно поддерживать друг друга.

Ты делал добро тем, кто не верит в тебя, защищал тех, кто не понимал тебя, восстал для Своих учеников, бежавших от Тебя, дал сокровище божественного знания тем, кто распял Тебя и забыл…

Почему же мы, ничтожные черви земли перед небесной звездой, если сравнивать с Тобой, побоимся протянуть щедрые руки тем, кто ещё не понимает нас?!…

Инструктор придал трогательные интонации последним словам своей молитвы.

У нас с Элои глаза наполнялись слезами, в то время, как ошеломлённый Сальданья отступал к одному из тёмных углов этой грустной камеры.

Постепенно Губио преобразился. Мощные вибрации молитвы, вырвавшейся из его сердца, изгнали тёмные частицы, которыми он был покрыт с тех пор, как мы проникли в исправительную колонию, где нас встретил Грегорио, и возвышенный свет исходил теперь от его лица, которое слёзы любви и понимания омывали в непередаваемой красоте.

Казалось, он прятал неизвестную лампу на своей груди и своём челе, лампу, которая посылала световые лучи интенсивно-голубого цвета, в то время, как перед нашими ошеломлёнными глазами гармоничная нить необъяснимого света связывала его с Небесами.

Когда пауза завершилась, он излил весь этот свет, окутывавший его, на три существа, которых он приютил у себя на коленях, и сказал:

Для них, Господи, лежащих здесь в плотных тенях, мы просим Твоего благословения!

Развяжи их, Учитель милосердия и сочувствия, освободи их, чтобы они обрели равновесие и вспомнили себя…

Помоги им очиститься в эмоциях священной любви, забыв навсегда о низших страстях.

Пусть ощутят они Твою чувственную нежность, потому что они тоже любят и ищут Тебя подсознательно, хоть и остаются терзаемы в глубокого долине тёмных и деградирующих чувств…

В этот момент ориентер умолк. Интенсивные потоки света, исходившие из невидимых для наших глаз рук, окружили его. С заметным волнением Губио стал проводить магнетические пассы над каждым из этих трёх несчастных, а затем сказал воплощённому молодому человеку:

— Хорхе, вставай! Ты свободен для необходимого исправления.

Молодой человек поморгал глазами, словно только что проснулся после тревожного кошмара. Скоро тревога и грусть пропали с его лица. Он машинально подчинился полученному приказу, выпрямившись, с абсолютным контролем над своим разумом.

Вмешательство благодетеля разорвало цепи, сдерживавшие его около развоплощённых родителей, освободив этим самым и его психические функции.

Присутствовавший здесь же Сальданья в слезах вскричал:

— Сын мой! Сын мой!…

Больной не расслышал восклицаний, родившихся из отцовского энтузиазма, но подошёл к простой кровати, где с неожиданной безмятежностью улёгся и заснул.

Побеждённый лучшими побуждениями, мучитель Маргариты приблизился к нашему руководителю с видом смиренного ребёнка, столкнувшегося с превосходством учителя. Но прежде, чем он смог взять его руки, скорее всего, чтобы поцеловать, Губио просто попросил его:

— Сальданья, успокойся. Наши друзья сейчас проснутся.

Он тронул голову Ирасемы, и несчастная мать Хорхе пришла со стоном в себя:

— Где я?!…

Но, обнаружив присутствие своего мужа, она стала звать его по знакомому ей имени и вскричала в расстроенных чувствах:

— Помоги мне! Где наш сын? Наш сын?!

Затем она заговорила как человек, который обрёл любимого человека после долгого его отсутствия.

Одержатель больной, особенно интересовавший нас, тронутый до самых интимных струн своего существа, проливал теперь обильные слёзы и инстинктивно искал взглядом Губио, чтобы безмолвно просить его принять меры к спасению.

— В каком дурном сне я так задержалась? — спрашивала несчастная сестра, рыдая в конвульсиях. — Что это за грязная камера? Неужели это правда… и мы уже по ту сторону могилы?

И в приступе отчаяния добавила:

— Я боюсь демонов! Я боюсь демонов! О, Боже мой! Спаси меня, спаси!…

Наш Инструктор обратился к ней с ободряющими словами и указал ей на сына, который отдыхал рядом с нами.

Постепенно придя в себя, она спросила Сальданью, почему тот молчит, почему ему не хватает слов, полных любви и доверия, как было раньше, на что палач Маргариты многозначительно ответил:

— Ирасема, я ещё не научился быть полезным… Я не умею никого утешать.

В этот миг проснувшаяся страдающая мать заинтересовалась своей несчастной подружкой, которая перемещала правую руку к горлу. С трудом признавая, что речь идёт о её невестке, ставшей неузнаваемой, она грустно позвала:

— Ирен! Ирен!

Губио вмешался со своей силой будильника, распространяя мощные энергии в центры мозга существа, остававшегося угнетённым.

Прошли несколько мгновений, и невестка Сальданьи зашлась в страшном крике.

Она почувствовала, что ей трудно произносить слова. Она шумно задыхалась, охваченная бесконечной тревогой.

Ориентер проворно подхватил её руки в свои и стал посылать женщине магнетические успокаивающие пассы на голосовую щель и особенно вдоль вкусовых бугорков, таким образом успокоив её.

И хотя самоубийца и проснулась, она не выказывала признаков осознания, хотя бы и относительного, самой себя. Она ни в коей мере не могла вспомнить, что её тело сейчас разлагается в могиле. Она представляла собой совершенный тип сомнамбулы, которого внезапно разбудили.

Она сделала несколько шагов в направлении своего супруга, который вновь обрёл свои собственные способности, и громогласно воскликнула:

— Хорхе! Хорхе! Слава Богу, яд не убил тебя! Прости мне мой необдуманный поступок… Я постараюсь отомстить за тебя! Я убью судью, который приговорил тебя к таким жестоким страданиям!

Видя, что супруг, вопреки её ожиданиям, не реагирует, она стала молить его:

— Послушай меня! Ответь мне! Где я всё это время спала? А наша дочь? Где она?

Но её муж, который освободился от её прямого влияния в своих периспритных центрах, сохранял то же флегматичное и бесстрастное состояние человека, с трудом догадывающегося о своё собственном положении.

И снова Губио подошёл к Ирен и сказал:

— Успокойся, дочь моя!

— Мне, успокоиться? Мне? — запротестовала несчастная. — Я хочу вернуться домой… Эта клетка душит меня… Господин, прошу вас! Отведите меня домой. Моего мужа несправедливо посадили в тюрьму… Он, наверное, потерял рассудок… Он не слышит меня, не отвечает мне. А я чувствую, что у меня в горле смертельный яд… мне нужна моя дочь и врач!

Но ориентер, гладя её сморщенный в испуге лоб, ответил ей грустным голосом:

— Дочь моя, двери твоего дома в мире закрылись для твоей души вместе с глазами тела, которое ты потеряла. Твой супруг освобождён от обязательств земного брака, а твоя дочь уже давно принята в другую семью. Поэтому важно, чтобы ты восстановилась, чтобы ты могла оказать им все услуги, которые хочешь.

Несчастная сущность упала на колени, всхлипывая:

— Значит, я мертва? Значит, смерть — худшая трагедия, чем жизнь? — восклицала она в отчаянии.

— Смерть — это простая перемена одежды, — спокойно объяснил Губио, — мы — то, что мы есть. После погребения мы не находим ничего, кроме рая или ада, который мы сами создали.

И смягчив голос, чтобы поговорить, как если бы это делал отец, он взволнованно продолжил:

— Зачем выбрасывать освободительное лекарство, уничтожая священный сосуд, в котором оно находилось? Разве ты никогда не слышала плача тех, кто больше тебя страдал? Разве ты никогда не склонялась, чтобы услышать скорбь, идущую из самых низов? Почему ты не присматривалась к молчаливой жертве тех, у кош нет рук, чтобы действовать, ног, чтобы ходить, голоса, чтобы молить?

— Меня съело возмущение… — объяснила бедная женщина.

— Да, — охотно признал Инструктор. — Один миг возмущения может подвергнуть всю нашу судьбу опасности так же, как маленькая ошибка в расчётах может угрожать стабильности всего здания.

— Бедная я! — вздохнула Ирен, принимая свою горькую реальность. — Где был Бог, почему Он не помог мне вовремя?

— Вопрос некорректен, — благожелательно сказал ориентер. — Старалась ли ты с самого начала узнать, где ты находишься, если ты дошла до того, что так прочно забыла Бога? Доброта Господа никогда не оставляет нас. Если она просматривалась в благословенной земной возможности, которая вела тебя к духовной победе, она и сейчас находится в слезах раскаяния, ведущих тебя к оздоровительному обновлению. Я допускаю, что ты скоро можешь достичь подобного благословения; однако ты вырыла огромную пропасть между своим сознанием и божественной гармонией, пропасть, которую ты должна будешь преодолеть, начав своё восстановление. Какое-то время ты будешь чувствовать последствия своего необдуманного поступка. Срывать незрелый плод — значит, практиковать насилие. Ты отравила тонкую материю, на которой создаются ткани души, и очень немногие обстоятельства могут смягчить серьёзность твоей ошибки. Но не теряй надежды и направляй свои шаги к добру. Если даже иногда горизонт кажется более далёким, он никогда не бывает недоступным.

И по-отцовски ободряя её, добавил:

— Ты победишь, Ирен. Ты победишь.

Находясь между разочарованием и возмущением, собеседница, казалось, не хотела запоминать возвышенные уроки, которые она только что услышала. Отвратив своё внимание от истины, которая глубоко ранила её, она ощутила присутствие Сальданьи и принялась вопить от страха.

Губио успокоил её.

Но под влиянием чувства детского страха, супруга Хорхе вернулась к ментальному хаосу, обратила свои измученные глаза на своего свёкра и спросила:

— Тень или привидение, что ты здесь ищешь? Почему не мстишь за своего несчастного сына? Неужели ты не страдаешь от такой клеветы? Разве у тебя нет оружия, которым ты мог бы достать бездушного судью, отравившего нашу жизнь? Значит, преданность родителей кончается вместе со смертью? Неужели ты смог бы отдыхать в раю и смотреть на доведённого до такого состояния Хорхе, или ты постарался бы не видеть жестокой реальности? Какие причины налагают на тебя молчание статуи? Почему не ищешь ты справедливости Божьей, которой нет на Земле?

Вопросы были подобны ударам раскалённым железом. Преследователь Маргариты получал их как удары плёткой в глубине души, потому что его лицо стало чрезвычайно бледным. Он колебался, как отнестись к этому, но зная, что находится перед любящим и мудрым ведущим, он искал взгляда Губио, молча прося его о помощи. И тогда Инструктор взял слово вместо него:

— Ирен, — меланхолично воскликнул он, — неужели уверенность в победной жизни после смерти не вдохновляет тебя на уважение в своём сердце? Неужели ты считаешь, что мы подчиняемся силе, которая не знает нас? Перед новой истиной, которая встала перед твоей душой, не ощущаешь ли ты бесконечной мудрости Высшего Творца всех милостей? Где находится блаженство мести? Слёзы и кровь врагов наших лишь углубляют раны, открытые в наших сердцах. Не считаешь ли ты, что истинная преданность отца должна выражаться в скорби или убийстве преследованием или гневом? Сальданья пришёл в эту тюрьму через любовь, и я думаю, что его самые благородные победы появятся на поверхности его личности с триумфом и обновлением!… Не толкай отцовскую нежность в бездну отчаяния, с которым ты напрасно стараешься избежать мрака.

Несчастная женщина молча всхлипывала, а её свёкор вытирал слёзы, вызванные у него благородными замечаниями Губио.

И тогда Ирасема сказала, что утомилась и попросилась лечь в постель.

Ориентер пригласил Сальданью принять решение. Если состояние Хорхе улучшилось, то обе развоплощённые женщины требовали немедленной помощи. И было бы неправильно оставлять их в этом климате разделения лучших моральных энергий.

— Действительно, — признал одержатель Маргариты, находясь в интенсивном преображении, — я знаю, что преступники, объединившиеся здесь, а теперь и Ирасема и Ирен, обрели вновь сознание, и я беспокоюсь о серьёзности этого положения.

Наш руководитель объяснил ему, что мы можем приютить их в ближайшем учреждении помощи, но чтобы сделать это, нам нужно его разрешение.

Сальданья с радостью согласился и растерянно поблагодарил нас. Его подталкивали к добру сердечные слова ориентера, и он уже старался не упускать ни малейшей возможности отвечать на братскую преданность.

Спустя несколько минут мы покинули хоспис, чтобы предоставить больным сёстрам соответствующий отдых. Губио разместил их со всевозможными знаками уважения, свойственными его небесным добродетелям, перед очевидным удивлением Сальданьи, который не знал, как выразить свою признательность, переполнявшую его душу.

Во время возвращения, смиренный и притихший, преследователь Маргариты скромно спросил, какие инструменты уместны в работе по спасению, на что ориентер почтительно ответил:

— В любой ситуации большая любовь может помочь любви меньшей, расширяя её границы и подталкивая её к Высотам, и во всех случаях победоносная и возвышенная вера может помочь маленькой и хрупкой вере, ведя её к вершинам жизни.

Сальданья больше ничего не стал говорить, и мы проделали большую часть пути в очень многозначительном молчании.