От красного галстука к чёрной "Волге"

Глава 11 "Удары судьбы"

Морозный февральский ветер кружил над Ваганьковским кладбищем, забираясь под пальто, впиваясь в лица собравшихся. Гроб с бабушкой Анной опускали в промёрзшую землю, и Пете казалось, что вместе с ним закапывают что-то ещё – что-то, чего уже не вернуть.

Она умерла внезапно. Зашла в его комнату за старым фотоальбомом, а там – разложенные по кровати джинсы «Montana», пачки «Marlboro», кассеты с западной попсой. Всё это Борька принёс накануне, и Петя даже не успел спрятать. Бабка замерла на пороге, рука вцепилась в кофту над сердцем. Сначала он подумал, что она просто в шоке, но потом её лицо исказилось, она захрипела и рухнула на пол. Врачи скорой только развели руками – обширный инфаркт.

На поминках в квартире было душно. Соседи, родственники, коллеги матери с завода – все шептались, пили водку, ели холодные котлеты. Отец стоял у окна, курил одну сигарету за другой, не глядя ни на кого. Петя чувствовал его взгляд, тяжёлый, как гиря. Когда гости начали расходиться, Михаил вдруг резко схватил его за плечо, затащил в ванную и приглушённо, но с такой яростью, что слюна брызнула, прошипел:

– Ты… Ты сволочь! Ты убил её!

Петя не отпрянул. Вместо этого он холодно посмотрел отцу в глаза и тихо, но чётко сказал:

– Клювик прикрой, а то соседи услышат и нам обоим тюрьма. Ты ведь сообщник.

Михаил замер. Его лицо стало серым. Он вдруг понял – сын прав. Он знал, чем Петя занимается. Знал и молчал, потому что деньги, которые тот приносил, закрывали дыры в семейном бюджете. Потому что стыдно было признаться, что его сын – фарцовщик и подручный бандитов.

Дед Фёдор сидел за столом, сжимая в руке стопку. Он не плакал – казалось, все слёзы он оставил где-то в 1945-м. Но когда Петя проходил мимо, старик поднял на него глаза – жёсткие, как шрапнель.

– Я вот за это воевал? – хрипло спросил он. – Видел ужасы, чтобы в семье и стране такое было?

Петя не нашёлся что ответить. Вместо этого он вышел на кухню, где Борька, притворяясь родственником, наливал себе компот.

– Всё нормально? – шёпотом спросил тот.

– Похороны как похороны, – буркнул Петя.

Но ничего уже не было нормально.

На улице, когда они наконец вырвались из дома, Борька закурил и сказал:

– «Красные» передали – завтра встреча. Новый завоз.

Петя кивнул. Бабка умерла, отец смотрит на него как на мусор, дед презирает… Но жизнь шла дальше. И если уж не получилось быть хорошим – надо быть хотя бы богатым.

Он затянулся, сплюнул на серый снег и пошёл прочь от кладбища, даже не обернувшись.

Начало серьезной жизни

Дым стоял коромыслом в полуподвальном помещении, которое «Красные» называли своим «офисом». Стены, обитые потёртым дерматином, пропахли потом, табаком и чем-то едким – то ли химикатами, то ли оружием. Властелин, он же Владимир, сидел за столом, разбирая пачку денег, перетянутую резинкой. Его пальцы, украшенные массивными перстнями, ловко пересчитывали купюры, будто сам процесс доставлял ему удовольствие. Лёха по кличке «Сталь» стоял у стены, скрестив руки, и изучал Петю с Борькой оценивающим взглядом.

— Ну что, пацаны, — Властелин откинулся на спинку стула, — пора вам расти. Борька, будешь торгашом. Получишь точку у метро, будешь гнать шмот и аудио. А тебе, Петя, предлагаю бригадиром стать. Будешь с мужиками работать, крышу греть, деньги собирать.

Борька заёрзал, но глаза у него загорелись – он уже представлял, как будет крутить в руках пачки рублей, раздавая товар мелким перекупщикам. Петя же на секунду задумался. Бригадир – это уже серьёзно. Это не просто бегать с фарцой, а влезать в разборки, рисковать.

— Я пока торгашом, — сказал он твёрдо.

Властелин усмехнулся:

— Ну ладно, дело твоё. Но думай, Петро. У нас скоро новые территории будут – кто-то же должен их держать.

Школа доживала последние месяцы. Петя уже давно не открывал учебники – зачем, если можно списать? Отличники, которых он когда-то подкупал фарцой, теперь сами подсовывали ему шпаргалки – кто из страха, кто за бутылку импортного виски. Учителя делали вид, что не замечают, или просто махнули рукой – времена были такие, всем было не до контроля.

Выпускные экзамены прошли как в тумане. Отец, несмотря на всю свою злость и разочарование, всё же вытащил связи. Кто-то из его университетских знакомых заранее передал Пете ответы, а на самих экзаменах дежурили «свои» преподаватели, которые смотрели сквозь пальцы на шпаргалки.

— Ты хотя бы попробуй не позориться, — сквозь зубы сказал Михаил, когда Петя вернулся после последнего экзамена.

— Не переживай, пап, — хмыкнул Петя, — твой сын теперь студент МГУ.

Отец не ответил. Он просто развернулся и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью.

Лето развернулось жаркое, липкое. Петя и Борька теперь работали по-взрослому. Борька окопался у станции метро «Краснопресненская», где с утра до вечера продавал джинсы, кроссовки и кассеты. Петя же крутился между поставщиками и точками, собирал выручку, решал мелкие конфликты. Иногда приходилось пускать в ход кулаки – не все хотели платить вовремя.

Однажды вечером, когда они с Борькой пили пиво в сквере, раздался звонок от Властелина:

— Завтра встреча. Новые дела обсуждать будем.

Петя кивнул, хотя того не видел. Он понимал – осенью начнётся новая жизнь. Университет, лекции, студенческая общага… Но и «Красные» никуда не денутся.

— Ладно, — сказал он Борьке, — завтра разберёмся.

А пока – лето, жара, деньги в кармане. И чувство, что всё только начинается.

Отец, скрипя зубами, разговривал с Петей, который поступил на юрфак МГУ – хотел стать юристом, но сейчас для него это формальность.

Петя начал ходить в подпольный тренажерный зал «красных» и набрал неплохую форму за лето, а также обучился нескольким приемам у Лёхи. Борька продавал торговать фарцовкой. В его комнате было много товара – притон. Теперь его отец упрашивал дать ему бутылку водки и иностранный товар. Борька и Петя стали выгодны для «красных».

Студенческая жизнь

Утро начиналось с того, что Петя просыпался под вой будильника в общежитии, заваленный конспектами, которые он так и не открыл. На тумбочке валялись пачки «Мальборо», пару кассет с «Металликой» и зачетка с тройками. Он закуривал, глядя в окно на серое московское небо, и думал о том, что через час надо быть на лекции по римскому праву, а после — забрать у Борьки выручку за прошлую партию джинсов.

Университет жил своей жизнью. Петя ходил на пары через раз — чаще тогда, когда знал, что будут переклички. Преподаватели, особенно старые, еще верили в «советскую систему», но их голоса звучали все тише, будто они и сами понимали, что все это уже не имеет значения. На юрфаке половина студентов уже торговала чем-то на стороне — кто валютой, кто сигаретами, а кто и похуже. Петя сидел на задних партах, иногда что-то записывал, но чаще перебрасывался записками с такими же, как он — теми, кто приходил сюда не за знаниями, а за «корочкой».

Домашние задания он делал через раз. Иногда списывал у отличников — те, кто еще верил в учебу, охотно давали тетради за пачку «Кэмел» или бутылку «Пепси». Зачеты сдавал по тому же принципу: половину — честно (благо память была хорошая), половину — через «договорняк». Один раз ему пришлось дать взятку лаборантке на кафедре уголовного права — та, крашенная в рыжий, с начесом, как у Любови Успенской, взяла деньги, не моргнув глазом, и поставила зачет автоматом.

После пар он мчался к Борьке. Тот теперь обитал в комнате в пятиэтажке на окраине, которую «Красные» использовали как склад. Там всегда стоял густой запах дешевого табака, потертой кожи и чего-то кислого — то ли от старых кроссовок, то ли от самого Борьки, который мылся раз в неделю.

— Ну что, универ? — хрипел Борька, разбирая новые поставки.

— Чушь, — отмахивался Петя, пересчитывая пачки денег.

Торговля шла бойко. Теперь они работали не только с джинсами, но и с аудиотехникой — кассетниками, колонками, которые «Красные» воровали с баз или везли контрабандой. Иногда приходилось «давить» мелких перекупщиков, которые пытались кинуть на деньгах. Петя использовал приемы, которым научился у Лёхи — один раз он сильно избил азербайджанского торгаша из-за пяти рублей. Разбил мужчине всё лицо. Борька потом смеялся:

— Ну ты и юрист! Ха!

Вечером Петя возвращался в общагу, где его сосед, тихий паренек с Дальнего Востока, что-то усердно писал в тетрадках. Они не общались. Петя валился на кровать, включал кассетник и засыпал под хриплый голос Цоя:

«Мы ждем перемен!..»

Но перемены уже шли — не те, о которых пел Виктор. По телевизору все чаще говорили о каком-то «союзном договоре», о реформах, о том, что «так жить нельзя». Петя не вслушивался. Для него важнее было то, что курс доллара рос, а значит, их товар теперь стоил еще дороже.

В декабре, когда по университету поползли слухи о каком-то «путче» или «развале», Петя сидел с Борькой в их «офисе» и пил дешевый коньяк.

— Говорят, Союз трещит, — хмуро сказал Борька, - Ельцин теперь у власти. Президенты, как перчатки меняются.

— Нам же легче, — ответил Петя, закуривая. — Нам лишь бы «Красные» не треснули.

— Будем в МММ вкладываться? – Спросил Борька, складывая джинсы в сумку.

— Так сам же говорил, что не стоит! – Возразил Петя. – Твой сосед же вложился и теперь без денег сидит.

— Этот алкоголик просто не умеет вкладываться! А мы молодые, сможем!

31 декабря 1991 года СССР официально не стало. Петя встретил Новый год в компании таких же, как он — полустудентов-полубандитов, с бутылкой «Столичной» и ощущением, что впереди — только хаос. И этот хаос был их шансом.

После Нового Года, за столом которого была Петина еда и выпивка, отец сменил свое отношение к сыну. «Хоть ты и бандит…но сын. Я бы завязал уже, пока не поздно». Тогда начались новые перемены в жизни Дубовых.

22 января 1992. Квартира деда Фёдора.

Ранним утром дед Федор проснулся от выстрелов на улице. У него нахлынули воспоминания с войны. Дед быстро подошел к окну и увидел, как бандиты в кожаных куртках и масках расстреливают молодого парня, лет двадцати, из пистолетов Макарова.

Бандиты сели в BMW и уехали, оставляя за собой еще одну погубленную молодую жизнь. Снег валил хлопьями. Свет озарял лицо деда Фёдора, которому становилось хуже. Чтобы не упасть, Фёдор сел в кресло.

— Я за это воевал, - прохрипел дед, - чтобы наши дети…убивали друг друга?

Тогда он вспомнил Курскую Дугу.

2 апреля 1943

Еще молодой Фёдор ранним утром проснулся в окопе, в котором солдаты лежали рядом и согревали друг друга теплом своего тела. В кармане Фёдора лежало письмо от его возлюбленной – Екатерины, которая была эвакуирована в Куйбышев из Москвы. Работала на танковом заводе.

Через несколько минут солдат разбудили. Поступил приказ атаковать укрепленные позиции Вермахта. Солдаты побледнели от ужаса. Все понимали, что от пулеметных очередей погибнут первые ряды сразу.

Солдат построили. Фёдор встал в последнем ряду. Его сердце колотилось. Рядом с ним стоял его фронтовой друг родом из Твери – Алексей, который боялся не меньше.

— Шагом марш! – Прозвучал приказ.

Солдаты ринулись вперед. Две минуты ходьбы и послышались звуки пулеметов, крик и вопли.

Солдаты бросились в разные стороны, занимая укрытия, а Федор и Алексей в последнюю секунду запрыгнули в окоп. Вместе они просидели в окопе несколько минут, пытаясь отстреливаться. Тогда появился командир.

— Идти вперед! Прорывайтесь! Либо понижу в звании!

Испуганные солдаты подняли головы, но некоторым очереди сорвали головы. Фёдор ужаснулся от такого зрелища и чуть не упал в обморок, но командир крикнул:

— В атаку!

Через две секунды солдаты вылезли из укрытий с криками «Ура!» и многих сразу же расстреляли из пулеметов. Алексей и Федор успели забросить гранату в окоп. Немцы начали отступать.

Их батальон нес большие потери, но прорывался. Немцы устроили засаду в окопе, по которому продвигалось много солдат.

Из укрытий выскочило десять немецких пулметчиков и открыли огонь. Тогда Фёдор схватил однополчанина, Ростислава, который всегда делился едой с Федором, и прикрылся им. Пули, прошедшие сквозь плечи однополчанина чуть не задели Федора.

Еще несколько секунд Ростислав хрипел, а затем замолчал навсегда. Военная форма Федора стала тёмно-алым, особенно телогрейка.

За этот поступок Фёдор себя ненавидел всю жизнь. «У него наверняка была семья», «Для них это горе, а я жив, хотя должен был умереть…а может бы мы оба погибли», «Зато дал жизнь Мише, Пете и Ане», «Помог Родине?». Бесконечные рассуждения в душе.

— А теперь и Петя бандит. – Прошептал Фёдор. – За это я убивал на войне, прикрывался однополчанами?

Снег валил за окном, крупными хлопьями, медленно укрывая красные пятна на асфальте, где еще час назад лежал тот парень. Дед Федор стоял у окна, пальцы впились в подоконник, пока не побелели суставами. В ушах звенело. То ли от выстрелов на улице, то ли от тех самых, давних – сорок третьего года.

Он медленно опустился в кресло. В висках стучало. Перед глазами снова мелькали лица – те, что остались там, под Курском. Особенно лицо того парня из Твери, Алексея, с которым делили последнюю махорку. И тот, другой, чьим телом он прикрылся...

Ружье висело на стене. Старое, "тульское", с прикладом, потертым от времени. Еще в шестидесятых он ходил с ним на уток, брал с собой маленького Мишу. Теперь рука сама потянулась к нему.

Дед встал, снял ружье со стены. Оно было холодным, как тот декабрьский окоп под Прохоровкой. Пальцы сами нашли привычные движения – проверка патронов, щелчок затвора. Один патрон остался – тот самый, что он приберег "на крайний случай" еще с войны.

Он сел в свое кресло, то самое, где всегда читал газеты. Поставил ружье между колен, стволом вверх. За окном уже стемнело, только свет фонаря пробивался сквозь снег и падал на белые шторы – те самые, что Катя купила перед самой смертью.

"Прости, Катюша..." – шепнул он и приставил холодный металл под подбородок.

Выстрел грохнул, как тогда, в сорок третьем. Громко, на весь дом. Шторы взметнулись от дульного выветрия, и алые брызги размазались по белой ткани – будто маки на снегу.

Три дня спустя на Ваганьковском было пустынно. Январский ветер гнал по дорожкам снежную крупу, забирался за воротники редких провожающих.

Михаил стоял у гроба, не плача. Лицо его было каменным. Он смотрел на отца в гробу – военный китель, медали, искаженное гримасой лицо, которое даже смерть не смогла сделать мирным.

Галина тихо всхлипывала в платок. Она думала о том, что теперь в доме стало на одного человека меньше, который хоть как-то сдерживал Петю.

Сам Петя стоял чуть поодаль, курил, сплевывал на снег. В кармане его тесного пиджака лежала гильза – он подобрал ее в дедовой квартире.

Аня подошла последней. Положила в гроб фотографию – молодой лейтенант Федор Дубов, весна 45-го, только что демобилизованный.

Когда гроб опускали, снег вдруг повалил сильнее, словно сама природа решила поскорее скрыть это последнее свидетельство ушедшей эпохи.

А вечером, когда все разошлись, в опустевшей квартире остался только дедов дневник, раскрытый на странице, где дрожащей рукой было написано:

"Сегодня видел Петьку. Носит кожаную куртку, как те фрицы в сорок третьем. Господи, да за что же мы воевали-то?"

На следующее утро соседка снизу, приходившая проверить квартиру, нашла на подоконнике единственный не засохший цветок – гвоздику, воткнутую в бутылку из-под водки. Кто ее принес – так и осталось неизвестным, но Петя считал, что это был Ульянов, который доживал последние годы в маленькой квартире.

В семье Дубовых появлялось всё больше трудностей. Мать, Галина, ушла инженером на другой завод, потому что на том заводе, где она начала работать сразу после института, ЗИЛ, не платили зарплату два месяца. На жалкую зарплату отца было не выжить, а еще нужно было растить Аню – одевать, обувать, кормить и давать образование.

Отцу стали задерживать зарплату, но он не хотел уходить, пока не выучит Петю и Аню. Всё чаще он видел, как в коридорах студенты случайно «сталкивались», а рядом с МГУ ходило много молодых парней с большими сумками, как когда-то Петя.

Весь день Аня была предоставлена сама себе, ведь бабушек и дедушек уже не осталось, а Петя уходил на весь со словами «Денег раздобыть, чтобы три ваших рта прокормить!».

В такой обстановке Михаил принял решение продать квартиру деда Фёдора. Он не мог принять, что вся честная семья советской закалки теперь зависит от Пети – нелегального торговца и бандита. Всю еду в дом приносил именно Петя, но отец демонстративно не брал у него денег. «Лучше квартиру продам, чем от бандита зависеть!».

Михаил Дубов долго не решался продавать квартиру отца. Каждый раз, переступая порог этого жилья, он чувствовал запах старых книг, табака и лака от дедовского ружья, которое так и висело на стене – никто не осмелился его снять. Но когда в очередной раз в университете задержали зарплату, а Галина принесла из магазина только хлеб и банку тушенки, он понял – другого выхода нет.

Он нашел объявление в газете – «Быстро выкупим любую недвижимость. Наличные. Юридическая чистота». Телефон оказался московским, и на том конце провода вежливый мужской голос пообещал «честную сделку без обмана».

Встреча состоялась в маленьком офисе на окраине Москвы. Помещение напоминало скорее кабинет зубного врача – белые стены, пластиковый стол, два стула. Юрист, представившийся Андреем Васильевичем, был одет в дорогой костюм, но что-то в его улыбке насторожило Михаила.

— Документы в порядке, – сказал юрист, перелистывая бумаги. – Но есть нюанс.

Он разложил на столе договор – толстую пачку листов с мелким шрифтом.

— Видите ли, рынок недвижимости сейчас нестабилен. Мы не можем сразу выплатить полную сумму. Поэтому предлагаем рассрочку – половину сейчас, остальное через три месяца.

Михаил, не привыкший к юридическим тонкостям, кивнул. Он видел только цифру – 50 000 долларов. Это были огромные деньги, которых хватило бы на годы жизни.

— Подпишите здесь, здесь и здесь, – вежливо указал юрист.

Через неделю Михаил получил первый перевод – 500 долларов. Когда он позвонил Андрею Васильевичу, тот спокойно ответил:

— Остальное – как договорились. Через три месяца.

Но через три месяца офис оказался пуст. Телефон юриста не отвечал. А когда Михаил пришел в милицию, ему показали копию договора, где мелким шрифтом было написано: «В случае задержки выплат покупатель вправе расторгнуть сделку без компенсации».

Квартиру уже перепродали. Новые хозяева, крепкие парни в спортивных костюмах, встретили Михаила у дверей:

— Ты чего тут забыл, профессор?

Он понял – его обманули.

Вторым ударом стал Петя.

4 апреля 1992. Вечер.

Михаил услышал разговоры за дверью и тихо подошел. Это были Боря и Петя. За дверью слышались их приглушенные голоса.

— Наказание за фарцовку отменили. – Вздохнул Боря.

— Ну и хорошо! Не посадят же. – Ответил Петя.

— Ничего хорошего, - буркнул Боря, - теперь фарцовкой никого не удивишь. Все сейчас будут из-за рубежа это легально таскать. Нужно переходить на дефицит.

Михаил взглянул в глазок. Он увидел лысого Борю с легкой щетиной на голове. На нем были модные джинсы и темно-зеленый пиджак. На шее была золотая цепь.

Петя стоял в черной кожаной куртке. Как бандит. Через несколько минут Петя зашел в квартиру и в прихожей сидел Михаил.

— Я отчислился. – Сказал Петя. – Смысла нету там оставаться. Времени на работу не хватает. Потом как-нибудь твоё образование получу.

Михаил застыл в ужасе. С его губ сорвалось:

— Как же мне было тяжело тебя пристроить в МГУ…все студенты страны хотят туда попасть, а ты просто так ушел…

— Да ладно тебе, профессор. Другой лопух займет моё место.

Петя наклонился и посмотрел отцу в глаза волчьими глазами:

— Лучше думай где денег достать. Твоей нищенской зарплаты даже на банку тушенки не хватает.