От красного галстука к чёрной "Волге"

Глава 5 "Мимолетный год"

год»

Первые две недели летних каникул пробежали быстро. Петю отправили в пионерский лагерь, а Борьку отправили в деревню к бабушке на все лето.

Пионерский лагерь "Солнечный" встретил Петю густым хвойным воздухом и шумом сосен. Деревянные корпуса, выкрашенные в голубой цвет, прятались среди высоких деревьев, а отрядные площадки с утра до вечера звенели детскими голосами. Петю определили в отряд "Соколы", где он сразу же занял нижнюю полку в углу - место, с которого было видно и дверь, и окно.

Первое утро началось с горна. Резкий звук разорвал сон, и Петя, по привычке хватаясь за воображаемый школьный будильник, едва не свалился с койки.

– Подъем, соколята! - крикнула вожатая Оля, хлопая в ладоши. - Через пятнадцать минут линейка!

Умывальники во дворе оказались ледяными даже в июньскую жару. Петя, скрипя зубами, плескал воду на лицо, пока рядом мальчишка из пятого отряда рассказывал, как в прошлом году здесь находили гадюку под подушкой.

Завтрак в столовой пахнул молочной кашей и какао. Разливали его в алюминиевые кружки, которые тут же нагревались и обжигали пальцы. Петя, сидя между новыми знакомыми - долговязым Витей из математической школы и рыжим Саньком, который уже третий год подряд приезжал в этот лагерь, - слушал планы на день.

– После зарядки будет "Охота на лис", - шептал Санька, размазывая масло по хлебу. - Вожатые прячут в лесу записки, а мы ищем. Победителям - дополнительный полдник!

Петя кивнул, уже чувствуя азарт. Но настоящие приключения начались после обеда.

Отряд повели на озеро. Вода у берега прогрелась, но стоило сделать пару шагов - и ноги сводило холодом. Петя, никогда раньше не плававший в природных водоемах, осторожно зашел по колено, когда сзади раздался крик:

– Бултых!

Это Санька толкнул его в воду. Холод обрушился как удар, но через секунду Петя уже смеялся, выплевывая озерную воду и пытаясь поймать удирающего обидчика. Вожатая Оля лишь покачала головой - такие сцены повторялись каждый год.

Вечером у костра Петя впервые попробовал петь под гитару. Витя, оказавшийся музыкальным, показал три аккорда, и к концу вечера весь отряд орал "Миллион алых роз", хотя половина слов была переврана. Искры от костра взлетали в темное небо, смешиваясь с звездами, а где-то вдалеке кричала сова.

На второй день началась подготовка к "Веселому старту". Петю поставили на эстафету - бежать с ложкой, в которой лежал картофель. Тренировались до обеда, пока солнце не стало палить так, что асфальт плавился под ногами.

– Смотри не урони, - подбадривал Санька, когда Петя в очередной раз ронял картошку. - А то нам вместо приза достанется дополнительная уборка территории!

Но самым запоминающимся стал поход. С рюкзаками, набитыми бутербродами с колбасой, они шли по лесной тропе, а вожатая рассказывала, какие растения можно есть. Петя осторожно жевал щавель, морщась от кислого вкуса, когда Витя вдруг закричал:

– Смотрите!

На поляне стоял старый блиндаж - поросший мхом, с провалившейся крышей. Вожатая разрешила осторожно заглянуть внутрь, и Петя, протиснувшись в узкий проем, увидел ржавые гильзы и осколки кирпичей. Вдруг его нога наткнулась на что-то металлическое - это оказалась проржавевшая каска.

– Можешь взять на память, - разрешила вожатая. - Только помой хорошенько.

Теперь эта каска стояла у него под койкой, напоминая о том, что даже в самых веселых приключениях есть место истории.

Письма от Борьки приходили раз в неделю. Корявые строчки рассказывали о деревенских проказах - как они с местными пацанами пугали коров, как бабушка пекла пироги с черникой, как однажды ночью видели в лесу лису. Петя, лежа на койке после отбоя, под светом фонарика читал эти послания и представлял широкие поля, о которых писал друг.

Последняя неделя в лагере пролетела в подготовке к прощальному концерту. Их отряд ставил сценку про Незнайку, и Петю, к его ужасу, назначили на главную роль.

– У тебя подходящая физиономия, - смеялся Санька, привязывая Петьке огромный бант.

На сцене, под вспышки фотоаппаратов (у кого-то из родителей был "Зенит"), Петя забыл половину текста, но зато так выразительно закатил глаза в сцене с "изобретением", что весь зал покатился со смеху. После выступления вожатая Оля вручила ему значок "Лучший артист отряда", который он тут же приколол рядом с пионерским галстуком.

В последний вечер они сидели на крыльце корпуса и смотрели, как за лесом садится солнце.

– На следующий год опять приедешь? - спросил Витя, бросая шишку в дальний угол площадки.

Петя кивнул. Он уже знал, что обязательно вернется - к этим соснам, этому озеру, этим звездам, которые здесь казались ближе, чем в городе. В кармане лежала та самая ржавая каска, а в памяти - три недели, которые пролетели как один мимолетный, но такой важный день.

Утром, когда родители разбирали детей у главных ворот, Петя вдруг увидел знакомую фигуру.

– Борька! - закричал он, продираясь через толпу.

Оказалось, что бабушка Борьки приехала в город раньше и заодно забрала внука. Друзья, перебивая друг друга, начали рассказывать про свои летние приключения.

Дома Петя смотрел свои любимые серии слегка надоевшего «Ну Погоди!» и бегал с Борькой по двору, либо играл в футбол со старшеклассниками, которые вечно ставили ему подножки, а потом с улыбкой хлопали по плечу.

В августе отец отвез Петю и Аню к деду Федору, ведь он с мамой уезжал в «секретное путешествие», а бабушка Анна хочет передохнуть от вечных хлопот.

Квартира деда Фёдора встретила Петю знакомым запахом — смесью лаврового листа, старой бумаги и чего-то неуловимо военного. Прихожая была узкой, с вешалкой, на которой висела единственная заштопанная шинель деда.

Гостиная — просторная, с высоким потолком — дышала историей. На стене висел ковёр с оленями, чуть выцветший от времени, а под ним — диван с деревянными подлокотниками, застеленный кружевной накидкой. Напротив — телевизор «Рубин» в деревянном корпусе, на котором стояла фотография молодого Фёдора в пилотке.

Но главным был уголок у окна — там дед хранил свои сокровища. На этажерке из тёмного дерева лежали потрёпанные альбомы с чёрно-белыми фото: вот Фёдор с однополчанами где-то на поле боя и вот он же, уже седой, на встрече ветеранов. Рядом — коробка из-под папирос «Беломор», где звенели медали. Петя знал: трогать их нельзя, но иногда дед сам доставал и рассказывал про каждую.

Кухня — царство голубой плитки. Она покрывала стену до половины, а выше шли обои в мелкий цветочек. Стол, застеленный клеёнкой, всегда был накрыт — то вареньем в розетках, то солёными огурцами в эмалированной кастрюльке. На плите — чугунная сковорода, в которой дед жарил картошку с лучком так, что запах разносился по всей квартире.

Спальня Фёдора — маленькая, с железной кроватью, покрытой одеялом в крупную клетку. На тумбочке — радиоприёмник «Спидола» и стопка книг: мемуары Жукова, «Тихий Дон» и сборник стихов Симонова. Над кроватью — плакат «Родина-мать зовёт!», слегка пожелтевший по краям.

Но самое интересное ждало Петю в так называемой «комнате внука» — бывшем кабинете. Там стояло две кушетки с байковым одеялом, а на стене — карта мира, испещрённая дедовыми пометками. На полке — коллекция минералов (подарок от отца Пети) и модель танка Т-34, склеенная ещё в шестидесятых.

Вечером, когда дед доставал свою заветную шахматную доску (ту самую, с которой когда-то играл с маршалом Рокоссовским), Петя чувствовал, как время здесь замедляется. Скрип паркета, тиканье ходиков на кухне, запах гречневой каши — всё это складывалось в уютный мир, где война осталась лишь в тех самых альбомах, а главными битвами теперь были шахматные.

На следующий день началась работа. Дед разбирал кладовку со своими старыми инструментами и хламом. День был жаркий. Аня и Петя сильно взмокли, особенно когда выносили старый хлам на помойку в несколько ходок.

Затем уборка пыльной квартиры под радио. Петя разобрал много старых книг и отобрал себе стопку для чтения до конца лета.

Дед кормил вкусно, но просто. На завтрак творог и чай, на обед борщ и два бутерброда с колбасой, на ужин гречневая каша с двумя кусочками свинины, хлеб и чай.

Через неделю Аня уже познакомилась с девчонками во дворе, а Петя не хотел знакомиться, ведь его ждал Борька и те самые старшеклассники.

Петя вернулся домой и вспомнил, как ему обещал дед рассказать о войне «когда подрастешь».

– Деда Федор! Деда Федор! Помнишь, как ты обещал рассказать о войне?

Дед тяжело вздохнул.

– Боялся этого вопроса, как огня. – Пробормотал дед.

– А почему? – Удивился Петя.

– Не люблю вспоминать войну.

– Расскажи! Расскажи! Расскажи! Пожалуйста! Пожалуйста! – Петя начал умолять деда звонким голосом.

– Ладно! Ладно! Не кукарекай больше. – Вздохнул дед. – Расскажу, но это очень страшно.

Радостный Петя сел на ковер и облокатился на кулаки.

Дед Фёдор долго молчал, глядя куда-то мимо Пети, будто видел сквозь стены что-то очень далёкое. Потом взял со стола пачку «Беломора», но так и не закурил — просто крутил цигарку в пальцах.

— Сорок первый год... — начал он тихо. — Мне было восемнадцать. Уходил на фронт в июле, из этого самого двора. Бабка твоя, покойная, Катя, плакала в подол фартука...

Он замолчал, поправляя подушку за спиной. Петя не дышал, боясь пропустить слово.

— Первый бой принял под Ельней. Немцы шли волнами, а у нас — три винтовки на пятерых. Я из трофейного «маузера» стрелял — подобрал у убитого офицера. Помню, как земля дрожала под гусеницами их танков...

Дед вдруг резко встал, подошёл к этажерке и достал ту самую коробку из-под папирос. Высыпал на стол медали — они звякнули, как кости в стаканчике.

— Это — за Москву. Тогда мы стояли насмерть. Мороз под сорок, шинелишки на нас, как бумага. Ноги у многих отнимались — прямо в снегу замерзали. А мы ползли, поджигали их танки бутылками...

Он взял одну из медалей, протёр её рукавом.

— Под Сталинградом мне пуля ребро пробила. В госпитале провалялся два месяца, а когда вернулся — от нашего полка треть осталась. Комбат, помню, на прощанье сказал: «Федька, ты везучий».

Петя заметил, как у деда задрожали пальцы, когда он говорил про сорок третий год.

— Курская дуга... Там ад был. Танки горели, как свечки, людям пулеметы головы срывали, как и всегда, это было в каждом сражении, везде смерть, воздух — будто раскалённый. Я тогда радистом был. Три дня без сна передавал координаты. Ползал по трупам. Видел, как мой знакомый, Леша, лежал с пулей во лбу, а над ним на штыке висел немец. Леша, видимо, вытащил штык, а немец напоролся. Потом Лешу кто-то пристрелил, как шавку. Когда всё закончилось, уснул на ходу и сломал два зуба — упал лицом на каску...

Дед вдруг резко оборвал себя, потянулся к графину с водой. Петя видел, как тяжело ему это даётся, но не мог остановиться — как будто от этих слов зависело что-то очень важное.

— А Берлин... — дед поставил стакан так, что вода расплескалась. — Там еще хуже. Молодые парни, им по семнадцать лет было…всех порвало в клочья. Столько народу выкосило…это был кошмар…резня. Немцы резали нас ножами, когда заканчивались патроны, а мы, когда ножи тупились, забивали их касками. До Рейхстага оставалось меньше километра. Мы уже слышали, как наши бьют по нему из орудий. И вдруг — ослепительная вспышка...

Он неожиданно расстегнул рубашку — Петя впервые увидел страшный шрам, тянущийся от ключицы до живота.

— Очнулся уже в госпитале. Врач сказал — осколок в сантиметре от сердца. А девчонка-санитарка всё причитала: «Федя, ты же должен был дойти!»

Дед замолчал, глядя в окно. По его лицу Петя понял — там, за этим стеклом, он снова видит тот госпитальный двор, где 9 мая медсёстры плясали с ранеными, а кто-то стрелял в воздух из трофейного «вальтера».

— Самое страшное, Петька, — вдруг тихо сказал дед, — не то, что я не дошёл. А то, сколько ребят осталось там... Под Москвой, под Сталинградом... Лучшие-то все там легли. А я вот... живой. Эти медали…они из крови тех, кто не вернулся домой.

Дед сделал долгую паузу, вытирая слезы с щек.

— Это тебе не зарница, Петька…это кошмар. Люди гибнут, обычных гражданнемцы убивают просто так, в плену их также убивают…везде смерть. Теперь почти все ветераны уже померли…а оставшиеся доживают свои дни в убогой квартирке. Эти…наверху…когда мы умирали за них…они под себя ходили, а сейчас…хоть бы вспомнили…с-су. – У деда сорвался голос и потекли слезы. – А теперь они еще и в Афган полезли! Столько парней побило…тут, помню, в соседней квартирке…Сашка жил…отец пьяница, мать еле концы с концами сводила, а Сашку…по кускам с Афгана вернули.

Дед снова вытер слезы.

— Самое главное…чтобы не было войны. Ты молод и не понимаешь…но скоро до тебя дойдет.

Он резко встал, словно стряхивая с себя эти воспоминания, и сунул медали обратно в коробку.

— Хватит на сегодня. Пойдём, картошку пожарим. К тому же…ты еще слишком юн для таких рассказов.

Но Петя знал — эти истории, как те осколки в дедовом теле, останутся с ним навсегда. И когда вечером он лёг спать, то долго ворочался, представляя то мороз под Москвой, то раскалённый воздух над Курской дугой.

А за стеной дед Фёдор, сидя у окна, в который раз перебирал свои медали — те самые, что дались ему такой страшной ценой.

14 августа 1985.

Это был необычный и жаркий день – Петя подружился со сверстниками во дворе. Вместе, в песочнице, они стали предлагать друг другу игры.

— А давайте в классики? – Предложил один мальчишка.

— Достали твои классики! Ты другие игры кроме классиков знаешь? – Возмутился второй.

— Ну тогда…может…в…

— Скакалку? – Спросил Петя.

Мальчишки осуждающе посмотрели на Петю.

— Девчонка что-ли? Если и играть в нормальные игры, то партизаны! Две команды. Чур я партизан, а Петя немец!

— Нет, не буду немцем!!! – Возмутился Петя. – Пусть, вон, Генка будет, а не я.

— Потому что я худой? Да я так тебе треснуть могу! – Парировал Генка.

— Давайте так: я набираю палочки, половину ломаю и перемешиваю в руках. Кто вытянет короткую – тот немец, кто длинную – партизан!

— Пойдет. – Все сказали почти хором.

Петя вытащил длинную палочку и сильно обрадовался, ведь он – партизан.

Мальчишки набрали во дворе палок и начали играть в войнушку, доказывая друг другу, что попали.

Тем временем на улицу вышел дед Федор в коричневой и потертой курточке, опираясь на трость.

— О! Степаныч! Здорово! – Окликнул Федора дед на скамейке.

Дед медленно повернулся.

— А…ну, здорово, Ульянов. Чего надо то?

— Твои ко мне на дачу не хотят? Поработают – отдохнут. Глядишь, так и солнце прихватит.

— Они в Болгарию уехали, а детей мне отдали. – Ответил Федор. – Видимо, одежды купить…модной.

— Когда приедут?

— Через полторы недели, вроде. Что-то они надолго то уехали. Копили долго поди.

— Петька то вовсю в партизан играет! Наш парень!

Дед замер и оглянулся. Он увидел Петьку, который сидел в воображаемом укрытии – скамейка. Петя «стрелял» в немцев, а Генка, который вытянул коротенькую палочку, падал на землю, имитируя ранения.

«Немцы» проигрывали и вовсю изображали ранения, а довольный Петька вовсю «стрелял».

Один мальчишка, пытаясь имитировать ранение, сильно поцарапал колено.

— Ай! Больно!

— Ты живой, Вадик? – Спросил Генка.

— Да. – Ответил мальчишка, зажимая кровоточащую рану.

Деду Федору стало плохо. С его губ сорвалось бранное слово и он сел на скамейку, схватившись за сердце.

— Степаныч! Степаныч! – Закричал знакомый Федора. – Рано помирать!

— Разворошил…П-Петь…ка…в…ния. – Еле выговорил Федор.

Петя сначала не понял, что происходит. Он только видел, как дед вдруг схватился за грудь и осел на скамейку, словно подкошенный. Знакомый деда, Ульянов, уже тряс его за плечи, крича что-то невнятное.

— Беги за скорой! — завопил Ульянов, заметив остолбеневшего Петю. — Да беги же, внучок!

Петя сорвался с места как ошпаренный. Ноги сами понесли его к телефонной будке на углу улицы. Дрожащими пальцами он сунул в щель две копейки, набрал «03».

— Скорая помощь, — раздался спокойный женский голос.

— Дед... у деда сердце! — выпалил Петя, с трудом выдавливая из себя слова. — Двор дома 24 по Ленинскому...

Он даже не успел договорить, как услышал в трубке: «Машина уже выехала».

Когда Петя вернулся, вокруг деда уже столпились соседи. Кто-то подложил под голову свёрнутую куртку, кто-то пытался дать воды. Аня, бледная как мел, стояла в стороне и ревела в кулак.

Скорая примчалась через семь минут — рекордное время. Двух санитаров в белых халатах Петя запомнил в мельчайших деталях: высокий, с родимым пятном на щеке, быстро расстегнул деду рубашку, а коренастый, с вечно зажмуренными глазами, уже доставал какие-то приборы.

— Инфаркт, — бросил высокий санитар. — Везим в пятую горбольницу.

Петя и Аня втиснулись в карету скорой, хотя санитар ворчал: «Места мало!». Внутри пахло лекарствами и чем-то металлическим. Петя прижался к сестре, глядя, как деду надевают кислородную маску.

Больница встретила их длинными коридорами с вытертым линолеумом. Зелёные стены, облупившиеся кое-где до бетона, тусклые лампы под потолком — всё это казалось Пете страшным и чужим. Медсёстры в поношенных халатах сновали туда-сюда, не обращая внимания на двух перепуганных детей.

— Ждите здесь, — указала им на скамейку пожилая санитарка с добрыми глазами.

Они просидели там три часа. Петя всё это время сжимал в кармане дедову медаль «За отвагу» — она случайно выпала, когда санитары перекладывали деда на каталку. Аня, измученная, уснула у него на плече.

— Дубовы? — наконец появился врач в заляпанном халате. — Ваш дедушка стабилизирован.

Оказалось, это был не инфаркт, а сильный приступ стенокардии. Дед пришёл в себя уже через час, но врачи настаивали на наблюдении.

Вечером они возвращались домой на такси — деда выписали, но велели соблюдать покой. Фёдор молча смотрел в окно, лишь изредка поправляя на груди пузырёк с нитроглицерином. Петя сидел, уткнувшись носом в дедову куртку — она всё ещё пахла больничным антисептиком.

Дома дед сразу лёг на диван. Аня, как могла, накрыла его пледом, хотя на улице стояла жара. Петя молча поставил на тумбочку стакан воды и ту самую медаль.

— Спасибо, внучек, — хрипло сказал дед. — Ты сегодня... молодец. Но прошу…не напоминай мне больше. Твой…юношеский интерес…но я не хочу, извини.

Петя кивнул, сжимая кулаки. Он впервые за день почувствовал, как по щекам текут слёзы — тихие, горькие, взрослые.

А за окном мальчишки снова играли в войну. Но теперь их крики «Ты убит!» и «Я в тебя попал!» звучали как-то по-другому. Как будто между этой игрой и тем, что пережил дед, лежала пропасть, которую Петя только сейчас начал осознавать.

Вечером, когда дед уснул, Петя осторожно снял со стены дедову фронтовую фотографию и поставил её на тумбочку рядом с кроватью — чтобы первым делом видеть её при пробуждении. Чтобы помнить.

Те полторы недели у деда прошли тихо и по-домашнему. Петя старался не шуметь, видя, как дед после приступа стал чаще уставать — сам колол дрова во дворе, носил воду из колонки и даже научился варить простенький суп, чтобы Фёдор не вставал к плите. Каждое утро начиналось с того, что Петя осторожно спрашивал: "Деда, как сердце?" — и только услышав "Нормально", разрешал себе отойти по своим делам.

Аня тем временем подружилась с местными девчонками. Они целыми днями плели венки из одуванчиков у подъезда или играли в "классики", нарисованные углём на асфальте. Иногда она прибегала домой с охапкой полевых цветов — ставила их в банку у дедовой кровати. "Чтобы лучше дышалось", — серьёзно объясняла она, поправляя одеяло на спящем старике.

По вечерам, когда дед чувствовал себя лучше, они втроём сидели на кухне при выключенном радио — Фёдор теперь не выносил громких звуков. Петя читал вслух "Тимура и его команду", Аня раскладывала пасьянс, а дед молча курил на балконе, глядя в темноту — туда, где над крышами висели те же самые звёзды, что и в сорок пятом над поверженным Берлином.

Родители вернулись из Болгарии загорелые, с чемоданами, полными невиданных доселе вещей. Для деда привезли целую аптечку заграничных лекарств — блестящие упаковки с непонятными названиями, которые Фёдор сначала не хотел принимать, ворча: "Наши таблетки лучше". Но когда давление подскочило снова, скрепя сердце проглотил какую-то капсулу и удивился, как быстро помогло. Для детей были футболки с надписями на английском, жевательная резинка "Stimorol" и даже настоящие джинсы — правда, Петьке они оказались на размер больше, "на вырост".

1 сентября Петя впервые шёл в школу не в обычном коричневом костюме, а в модных болагрских брюках и новой рубашке с мелкой клеткой. Борька, встретивший его у школы, свистнул: "Ну ты и модник!" — но в глазах читалась зависть. Аня же, наоборот, стеснялась своего ярко-красного платья с белым фартуком — в классе все девочки были в обычных коричневых формах, и она выделялась, как маков цвет.

Пионерская жизнь теперь кипела по-новому. Петя с Борькой, как самые активные, попали в совет дружины. Каждую среду после уроков они оставались на "летучки" — в душном кабинете с портретом Ленина обсуждали подготовку к праздникам, сбор макулатуры и соревнования между отрядами. Борька, конечно, всё время норовил сбежать, но Петя научился его удерживать: "Ты же хочешь на экскурсию в Ленинград? Так веди себя хорошо!"

В октябре их отряд участвовал в смотре строя и песни. Три недели они репетировали после уроков — отрабатывали повороты, учили пионерские песни. Борька, назначенный командиром, сначала смеялся над всей этой муштрой, но когда их отряд занял второе место (уступили только восьмиклассникам), не мог скрыть гордости. Награду — поездку в театр на "Ревизора" — они, правда, променяли на футбольные мячи, договорившись с завучем.

Но самой запоминающейся стала акция "Пионер — всем ребятам пример" перед ноябрьскими праздниками. Петя с Борькой целую неделю ходили по начальным классам (в том числе и к Ане) — показывали, как правильно завязывать галстук, рассказывали про пионеров-героев. Аня потом хвасталась: "Мой брат — самый лучший пионер!" — хотя накануне Петя слышал, как она шепталась с подружками: "Этот ваш Тимур — выдумка, никто так не делает!"

К декабрю Петя неожиданно для себя стал одним из лучших учеников. Оказалось, что если не прогуливать уроки и аккуратно вести конспекты по литературе, пятёрки появляются сами собой. Даже строгая Анна Васильевна как-то сказала при всём классе: "Дубов, наконец-то твои сочинения стало можно читать без снотворного!"

Последний учебный день перед каникулами запомнился ёлкой в актовом зале — самодельными костюмами снежинок, Дедом Морозом из десятого класса (который забыл текст и матерился за кулисами) и тем, что Борька умудрился пронести в школу петарды. Когда они хлопнули во время выступления хора, директорша побледнела, решив, что это теракт — такие передачи теперь часто шли по новостям про "загнивающий Запад".

Возвращаясь домой с портфелем, набитым подарками от профкома (книга "Юные герои Великой Отечественной" и коробка шоколадных конфет "Мишка на Севере"), Петя думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад он боялся идти в шестой класс, а теперь... Теперь впереди были каникулы, подарки под ёлкой и целых две недели без домашних заданий. И пусть за окном морозило, в душе было тепло — от сознания, что всё идёт как надо.

Разве что дед Фёдор в последнее время снова начал жаловаться на сердце... Но Петя отгонял эти мысли. Сегодня был праздник, а значит — всё будет хорошо. Обязательно.

Новый год встретили скромно, но душевно. В квартире пахло мандаринами и свежеиспеченным тортом, а на столе красовался салат "Оливье", который мама украсила веточками укропа, будто новогодней елкой. Дед Фёдор, несмотря на строгий запрет врачей, выпил свои положенные пятьдесят грамм и, растрогавшись, рассказал, как в сорок пятом они встречали праздник в госпитале — с одной-единственной шоколадной конфетой на троих, но с таким счастьем в глазах, которого хватило на всю оставшуюся жизнь. Петя в это время разворачивал подарки — теплый свитер от бабушки, потрепанный томик Жюля Верна с яркими иллюстрациями и самодельный кораблик от Ани, склеенный из спичек и цветной бумаги.

Второе полугодие пролетело незаметно, как весенний ветер за окном. Уроки сливались в череду диктантов, контрольных и увлекательных рассказов учителя истории о древних цивилизациях. Петя вдруг понял, что если делать уроки сразу после школы, а не в последний момент, остается уйма времени на важные дела — можно и во дворе в футбол погонять с Борькой, и новый фильм на видеомагнитофоне посмотреть, и даже посидеть с дедом, который после болезни стал больше молчать, но всегда рад был компании.

В голове у Пети, как и у всех советских мальчишек восьмидесятых, жили самые невероятные мечты. Он представлял, как мчится по утрам в школу на новеньком велосипеде "Кама", обгоняя переполненные автобусы. Как носит настоящие джинсы "Montana", точно такие же, как у того везунчика из седьмого "Б", чей отец работал в торгпредстве и мог достать любую заграничную вещь. Как записывает на японский магнитофон "Sharp" новые песни "Кино", которые по вечерам ловил на волнах "Голоса Америки".

Но самой заветной мечтой был мотоцикл "Ява" — синий, с блестящими хромированными деталями. Каждый раз, проходя мимо магазина "Спорттовары", Петя прилипал носом к витрине, представляя, как однажды купит его на первую зарплату. Когда он поделился этой мечтой с отцом, тот только хмыкнул: "Сначала институт окончи, мечтатель", — но в глазах читалось понимание.

Апрельским утром, когда первые проталины уже пробивались сквозь снег, Петя с Борькой и всем пионерским отрядом помогали переносить школьную библиотеку в новый корпус. Три дня они таскали стопки книг, пахнущих пылью веков и приключениями. В награду учительница литературы разрешила каждому взять по одной книге на лето. Петя выбрал потрепанный томик "Трех мушкетеров" — на страницах кто-то карандашом подчеркнул: "Дружба — это главное".

Последний звонок прозвенел под ярким майским солнцем. Петя, получивший похвальную грамоту за успехи в математике, стоял на линейке и вдруг осознал, что теперь он — почти семиклассник. Почти взрослый. В кармане бренчали три рубля — подарок деда "на мороженое", а впереди... Впереди было долгое, сладкое лето, полное обещаний.

Только дед Фёдор на линейку не пришел — снова прихватило сердце. Но Петя старался не думать об этом. Ведь впереди было лето, а значит — все обязательно будет хорошо.