От красного галстука к чёрной "Волге"

Глава 1 "Январский пионер"

Москва встретила его рождение привычной зимней стужей. Двадцать третье января 1974 года — будний день, серый, с хлопьями мокрого снега, прилипавшего к стёклам «Волги», что стояла во дворе клиники. Брежнев ещё правил страной, по телевизору шли «Ну, погоди!» и доклады о перевыполнении плана, а в семье Дубовых случилось своё, куда более важное событие: на свет появился Пётр.

Его отец, Михаил Дубов, профессор кафедры теоретической физики МГУ, в тот день читал лекцию о квантовых полях, но к четвёртой паре его уже не было в университете — сбежал, неловко оправдываясь перед деканом: «Жена рожает, понимаете…». Мать, Галина Николаевна, инженер-конструктор на ЗИЛе, до последнего ходила на работу, а когда начались схватки, спокойно собрала заранее приготовленный чемоданчик и сказала коллегам: «Ну всё, пошла рожать».

Так началась жизнь Пети Дубова — в семье, где на кухне спорили о диссидентах и уравнениях Дирака, где книжные полки ломились от собраний сочинений и самиздата, а на стене висел портрет Эйнштейна рядом с вышивкой «Мир. Труд. Май».

Первые воспоминания Петра были обрывчатыми, как старый киноплёнка: запах типографской краски из отцовских журналов «Природа». Звук патефона — мать любила ставить Утёсова, но когда гостили бабушка из деревни, она шептала: «Галя, выключи, а то услышат…».Вкус «Мишки на Севере» — шоколадных конфет, которые приносил дед-военный, доставая их из своего вечнозелёного кителя.

И ещё — ощущение уверенности, что всё вокруг навсегда.

Двор их дома на Ленинском проспекте был миром, где мальчишки играли в «Зарницу», девочки прыгали в классики, а взрослые, возвращаясь с работы, обсуждали «вчерашнее по телевизору». Петя рос не хулиганом, но и не пай-мальчиком — где-то между. Он мог заупрямиться и просидеть весь день в углу, если его заставляли доедать манную кашу, но тут же забывал обиду, когда отец брал его с собой в университетский двор — там, среди студентов, смеявшихся над его детскими вопросами, он чувствовал себя важным.

А ещё была бабушка Аня — мать отца, пережившая войну и Сталина, но так и не научившаяся говорить о том времени. Она лишь крестила Петю перед сном и шептала: «Чтоб тебе жить лучше нас…».

Но лучше — не значило спокойнее.

Где-то там, за стенами их квартиры, за детскими играми во дворе, уже зрели трещины — пустые полки в магазинах, шёпот взрослых о каком-то «Афгане», странные разговоры про «они там, наверху». Но Пете было пока не до этого.

Его мир ещё держался на трёх китах:

Родители, которые знали всё.

Страна, которая была самой лучшей.

Уверенность, что так будет всегда.

Но это только пока.

Лето 1979-го выдалось жарким, душным, с липким воздухом, пропитанным запахом асфальта и тополиным пухом. Петя в свои пять лет уже чувствовал себя почти взрослым — он умел завязывать шнурки, знал, как включить телевизор, чтобы посмотреть «Ну, погоди!», и даже однажды попытался прочесть отцовскую книгу с непонятными формулами, уверенный, что если очень внимательно вглядываться в буквы, они вдруг станут понятными. Но всё его детское величие пошатнулось в тот день, когда мать, положив руку на живот, сказала отцу при нем: «Миша, похоже, будет ещё один».

Петя не сразу понял, о чём речь. Потом догадался — и воспротивился.

— Мне не нужна сестра! — заявил он, надувшись. — Или брат!

— А тебя никто и не спрашивал, — спокойно ответил отец, не отрываясь от газеты.

Но чем ближе был день, тем чаще в доме стали говорить об этом «ещё одном». Бабушка Аня вязала крохотные носки, мать перебирала старые пелёнки, сохранённые с Петькиных времён, а отец как-то вечером принёс домой новую кроватку — белую, с резными бортиками. Петя подошёл, потрогал её ладонью, представил, что вот здесь, в этом маленьком пространстве, скоро будет жить кто-то ещё. Кто-то, кто, возможно, станет кричать по ночам, трогать его игрушки и вообще — разрушит его привычный мир.

— Она будет спать здесь? — спросил он, тыча пальцем в кроватку.

— Если «она» — то да, — улыбнулась мать.

Родилась девочка в конце июля, в один из тех дней, когда город задыхался от жары. Петю отправили к бабушке, а когда через три дня отец привёз его обратно, в доме уже пахло детским мылом, кипячёными пелёнками и чем-то новым, незнакомым.

— Познакомься, это твоя сестра, — сказала мать, сидя в кресле с крошечным свёртком на руках. — Аня.

Он ожидал, что будет ненавидеть её. Но когда подошёл ближе и увидел сморщенное личико, крошечные пальцы, вцепившиеся в мамин халат, что-то внутри него дрогнуло.

— Она… совсем маленькая, — пробормотал он.

— Ты тоже таким был, — засмеялся отец.

Первые дни Петя вёл себя как осторожный исследователь: подходил к кроватке, разглядывал сестру, трогал её за руку — она сжимала его палец с неожиданной силой. Он ждал, когда же она начнёт что-то понимать, когда с ней можно будет играть, но пока Аня только спала, ела и плакала.

— Почему она всё время кричит? — спрашивал он у бабушки.

— Потому что маленькая, — вздыхала та. — Ей страшно.

— Чего она боится?

— Всего.

Постепенно он привык к её присутствию. Просыпался ночью от её плача, видел, как мать, полуспящая, качает её на руках, как отец ходит с ней по квартире, бормоча что-то под нос. Однажды, когда родителей не было дома, а бабушка задремала на кухне, Петя подошёл к кроватке и долго смотрел на спящую сестру. Потом осторожно просунул руку и погладил её по голове — волосы были мягкие, как пух.

— Ты моя сестра, — шепнул он. — Значит, я тебя защищать должен.

Он ещё не знал, что значит «защищать», но звучало это важно, по-взрослому.

Аня проснулась, посмотрела на него мутными, ещё не фокусирующимися глазами — и вдруг улыбнулась.

Это была его первая победа.

Петя Дубов знал наизусть каждый эпизод «Ну, погоди!». Каждую погоню, каждую шутку, каждый вздох Зайца, когда Волк снова оказывался в воде или получал кирпичом по голове. По воскресеньям, ровно в девять утра, он садился перед телевизором «Рубин-714» — огромным, как шкаф, с тёплым стеклом экрана, которое приходилось протирать ладонью от пыли. Мать включала телевизор, и Петя замирал, услышав первые ноты заставки. Даже Аня, которой ещё не было и года, затихала на руках у бабушки, широко раскрывая глаза на мелькающие картинки.

— Смотри, — шептал Петя сестре, тыча пальцем в экран, — это Волк, он плохой. А это Заяц, он хороший.

Аня смотрела, не понимая, но чувствуя братский восторг, и махала ручонками в такт музыке.

После мультфильма Петя тут же превращался в Волка — надевал отцовскую шляпу, скалил зубы и гонялся по квартире за воображаемым Зайцем, пока не налетал на табуретку или не будил спящую в коляске Аню.

— Петька, хватит! — шипела бабушка. — Опять сестру разбудишь!

Но было уже поздно. Аня морщила нос, её лицо краснело, и через секунду квартира оглашалась рёвом. Петя виновато подходил к коляске, качал головой:

— Ну вот, опять ты…

— Сам виноват, — вздыхала бабушка, беря Аню на руки.

Игрушки Пети жили в большой картонной коробке из-под болгарских ботинок.

Плюшевый медведь Мишка — потрёпанный, с одним глазом, пришитым нитками не того цвета. Его подарил дед, когда Пете было три года, и с тех пор медведь участвовал во всех войнах, которые мальчик устраивал на ковре. Мишка мог быть танком, самолётом, а иногда — страшным чудовищем, нападающим на оловянных солдатиков.

Железная машинка «Волга» — синяя, с отваливающейся дверцей. Её Петя обменял у соседского мальчишки на три фантика от «Дюшеса».

Конструктор «Электроник» — подарок отца, который почему-то всегда собирал не Петя, а сам Михаил Дубов, увлечённо что-то паяя на кухне.

Кубики с буквами — ими можно было строить башни, а можно — бросать в стену, проверяя, как далеко отлетят.

Но самой ценной игрушкой была пластиковая фигурка Волка из «Ну, погоди!» — её Петя выпросил у матери после недели уговоров. Волк стоял на комоде, охраняя покой семьи, и иногда, когда Аня заползала в Петькину комнату, он давал ей подержать фигурку — но только под своим строгим надзором.

— Не ломай, — строго говорил он, а Аня, не понимая слов, сжимала Волка в кулаке и смеялась.

Однажды, когда Ане исполнился год, она доползла до комода, дотянулась до Волка и — уронила. Фигурка разломилась пополам.

Петя, увидев это, замер. Потом его лицо покраснело, кулаки сжались. Аня, чувствуя неладное, заплакала ещё до того, как он закричал:

— Ты сломала!

Бабушка вбежала в комнату, подхватила Аню, а Петя стоял над обломками Волка, чувствуя, как мир рушится.

— Ну и ладно, — сказала бабушка, — склеим.

Но Петя знал — склеенное уже не будет прежним.

Вечером отец, вернувшись с работы, нашёл сына, сидящего на кухне с поникшей головой.

— Что случилось?

— Аня Волка сломала…

Отец вздохнул, порылся в кармане и достал новую фигурку — Зайца.

— Держи. Теперь у тебя есть оба.

Петя взял Зайца, повертел в руках. Потом спросил:

— А Ане ничего не будет?

— Нет, — улыбнулся отец. — Она же маленькая.

Петя кивнул. Потом пошёл в комнату, где Аня, уже забыв о своём преступлении, играла погремушкой. Он положил Зайца рядом с ней.

— На. Только не ломай.

Аня схватила фигурку, потрясла её и засмеялась.

Петя вздохнул. Ну ладно. Пусть будет Заяц её. А Волк — его. Так даже правильнее.

Квартира Дубовых находилась в одном из тех сталинских домов на Ленинском проспекте, где высокие потолки и толстые стены хранили шепот истории. Пятилетний Петя воспринимал это пространство как целую вселенную, полную тайн и открытий. Каждое утро, едва проснувшись, он отправлялся в свой ежедневный исследовательский поход.

Главной базой была большая прихожая с вешалкой, до которой Петя пока не дотягивался. Здесь пахло кожей отцовского портфеля и мамиными духами "Красная Москва". В углу стоял дедов сундук с загадочными наклейками - Петя часто пытался его открыть, но магическая защелка не поддавалась его маленьким рукам.

Из прихожей путь лежал в просторную кухню - царство бабушки Ани. Здесь особенно интересно было у плиты, где в нижнем шкафчике жили кастрюли. Петя обожал надевать самую большую на голову, представляя себя космонавтом. А еще там хранился волшебный деревянный сундучок со специями - если осторожно открыть, можно было нюхать загадочные ароматы, от которых щекотало в носу.

Гостиная с высоким книжным шкафом казалась Пете храмом знаний. Он мог подолгу сидеть на полу, листая отцовские научные журналы с непонятными формулами и странными картинками. Особенно его завораживала книга по астрономии с фотографиями туманностей - он верил, что это просто волшебные картины.

Родительская спальня была территорией тайн. Здесь стоял мамин туалетный столик с множеством загадочных баночек и флаконов. Петя тайком открывал их, нюхал, иногда пробовал на вкус - особенно нравился крем с мятным привкусом. В шкафу висели родительские вещи, среди которых он находил утешение, когда скучал по ним - мамин халат пах мамой, а папин пиджак - папой.

Но самым волшебным местом был балкон. Через его дверь Петя мог наблюдать за жизнью двора - как соседки сушат белье, как мальчишки гоняют мяч. Зимой здесь вырастали снежные сугробы на перилах, а летом можно было ловить солнечных зайчиков.

Особое внимание Петя уделял таинственной двери в стене - чулану. Взрослые редко туда заглядывали, а для мальчика это было место силы. Здесь хранились старые чемоданы, праздничные сервизы и коробка с елочными игрушками. Петя обожал забираться туда с фонариком, представляя себя исследователем древних сокровищ.

Каждый уголок квартиры хранил свои секреты - скрипящая половица в коридоре, потайная ниша за радиолой, странный узор на обоях, который вечером превращался в страшного дракона. Для маленького Пети это был целый мир, который он методично исследовал день за днем, открывая для себя все новые чудеса в привычном пространстве родного дома.

Лето 1980 года запомнилось Пете Дубову как время, когда весь город вдруг стал другим – ярким, праздничным, пахнущим чем-то новым и незнакомым. Ему было шесть с половиной, Ане – чуть больше года, но даже она, кажется, чувствовала, что происходит что-то необычное.

В их квартиру на Ленинском проспекте олимпиада ворвалась еще весной, когда по телевизору начали показывать заставки с медвежонком Мишей, а во дворе рабочие принялись красить заборы в свежий зеленый цвет. Петя тогда не понимал, что такое Олимпиада, но радовался вместе со всеми – потому что взрослые вдруг стали улыбаться чаще, а на улицах появилось что-то новое, невиданное.

Отец, обычно погруженный в свои расчеты и лекции, однажды принес домой олимпийский значок и приколол его на Петину куртку.

– Теперь ты официальный участник, – сказал он серьезно.

– Какой участник? – нахмурился Петя.

– Ну как же! Ты же будешь помогать нашей стране побеждать.

Петя кивнул, не понимая, но чувствуя важность момента.

9 мая 1980.

Утро началось с того, что Петя проснулся раньше обычного – ещё до того, как в кухне зазвенела бабушкина посуда. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, а за окном уже слышались чьи-то шаги и приглушённые голоса. Он лежал, прислушиваясь к звукам квартиры: мать торопливо гладила что-то утюгом, отец чистил ботинки в прихожей, а из комнаты Ани доносилось недовольное кряхтение – её будят раньше обычного.

Петя вскочил с кровати и тут же наткнулся на аккуратно сложенную на стуле одежду – белую рубашку, тёмные брюки и пионерский галстук. Его впервые надели в прошлом году, и с тех пор 9 мая он носил его с особой гордостью.

– Петька, ты встал? – донёсся из кухни голос бабушки. – Иди умываться, скоро едем к деду.

Он натянул рубашку и выбежал в коридор, где уже суетилась вся семья. Мать завязывала пеленовала Аню. Отец, в парадном костюме и с уже приколотым орденом «Красной Звезды» (дедовским, который тот отдал ему на хранение), поправлял галстук перед зеркалом.

– Пап, а мы точно успеем на парад? – спросил Петя, пробираясь в ванную.

– Успеем, – отец улыбнулся. – Но сначала – к деду. Без этого никак.

Бабушка Аня, как всегда в этот день, была серьёзнее обычного. Она молча разливала чай, изредка поглядывая на портрет деда Фёдора в военной форме, который висел на стене. Петя знал: сегодня она будет говорить ещё меньше, чем обычно.

Аня, наконец освободившись от материных рук, заползла к брату и потянула его за штанину.

– Ты тоже поедешь к деду, – сообщил он ей важно. – Только веди себя хорошо.

Через полчаса, когда все были готовы, они вышли из квартиры – отец нёс Аню на руках, мать держала корзину с едой (дед всегда ждал их с пирогами), а Петя шагал рядом, стараясь не выпачкать белую рубашку. На улице уже было полно людей – многие, как и они, шли к родственникам, другие направлялись к центру, на парад. Воздух пахнул весной, тёплым асфальтом и чем-то праздничным – может, гвоздиками, которые продавали на каждом углу.

Квартира деда Фёдора находилась в старом доме неподалёку, в том самом, куда он переехал после госпиталя в 45-м. Маленькая, но уютная, она казалась Петю каким-то особенным местом – здесь пахло нафталином, лавровым листом и ещё чем-то, что он не мог определить, но что навсегда ассоциировалось у него с дедом.

В прихожей висела шинель – та самая, в которой дед дошёл до Берлина. На стене – фотографии: молодой Фёдор в пилотке под Берлином, а вот уже он сам, седой, но всё такой же прямой, с Аней на руках (Петя тогда ревновал).

Сам дед сидел в кресле у окна, уже одетый в парадный китель с орденами. Увидев их, он улыбнулся – широко, по-молодому, и Петя на секунду представил, что перед ним не старый человек с тростью, а тот самый лейтенант с фотографий.

– Ну вот, – сказал дед, когда все расселись за столом. – Опять собрались. Как всегда.

И в этих словах не было грусти – только твёрдая, спокойная уверенность: они будут приходить сюда 9 мая всегда. Даже когда его не станет.

Петя, жуя пирог с капустой, смотрел на деда и думал, что когда-нибудь он обязательно расспросит его о войне. Но не сегодня. Сегодня – просто быть рядом.

После завтрака семья направилась на парад.

После завтрака у деда они вышли на улицу, и Петя сразу почувствовал, что город сегодня живет иначе. По тротуарам текли реки людей — ветераны в орденах, женщины с букетами гвоздик, дети в белых рубашках, как у него. Даже воздух казался гуще, насыщенным запахом весенней листвы, духов и чего-то неуловимого — может, того самого «праздника со слезами на глазах», о котором позже споет Высоцкий.

Дед Федор шел неспешно, опираясь на трость, но держался прямо — будто снова был тем самым лейтенантом, который вел солдат вперед. Петя, сжимая его руку, краем глаза замечал, как прохожие оглядывались на дедов китель с наградами, некоторые даже кивали с уважением. Один старый мужчина в похожем кителе вдруг остановился перед ними, молча протянул руку — дед так же молча пожал ее. Ни слова не было сказано, но Петя почувствовал, что между ними прошло что-то важное.

Они заняли место недалеко от трибуны — дед не любил толкучку, да и Аня на руках у матери могла испугаться шума. Петя встал на бордюр, чтобы лучше видеть. Вдоль улицы выстроились люди, в окнах домов виднелись лица, а из репродукторов лилась торжественная музыка.

И вот он начался — парад. Сначала прошли солдаты, чеканя шаг, их сапоги гулко стучали по асфальту. Петя завороженно смотрел, как сверкают штыки, как ровно, будто один человек, движется строй. Потом проехала техника — танки, грузовики с зенитками, и он, не сдержавшись, закричал:

— Смотри, дед, наши!

Дед только кивнул, но Петя заметил, как его пальцы крепче сжали трость.

Затем пошли ветераны — не строем, как солдаты, а просто группой. Некоторые шли твердо, другие — с трудом, опираясь на палки или на плечи товарищей. Кто-то в толне начал аплодировать, потом еще кто-то, и вот уже вся улица гремела овациями. Петя обернулся к деду — тот стоял неподвижно, глядя перед собой, но по его щеке скатилась слеза. Бабушка Аня тихо вытерла глаза уголком платка.

А потом — самое удивительное. Над площадью, разрывая небо, пронеслись самолеты. Петя вскрикнул от восторга, даже Аня зашевелилась, протягивая ручки к небу.

— Это «Стрижи», — сказал отец. — Лучшие пилоты.

Когда парад закончился, они еще долго стояли среди расходящейся толпы. Дед молчал, и Петя почему-то тоже не решался заговорить. Только когда они уже шли обратно, к дедову дому, мальчик набрался смелости и спросил:

— Дед, а тебе было страшно на войне?

Старик остановился, посмотрел на внука своими ясными, голубыми глазами и неожиданно улыбнулся:

— Конечно, страшно. Всем было.

— А ты...

— Потом расскажу, — дед положил руку на его плечо. — Когда подрастешь.

И Петя понял — это обещание. Как и то, что следующее 9 мая они снова придут сюда — все вместе.

А пока они шли по улицам, еще полным праздника, и где-то впереди, у дедова дома, их ждал накрытый стол, пироги и тихие, негромкие разговоры — те самые, которые запоминаются на всю жизнь.

К июлю город преобразился окончательно. На улицах висели разноцветные флаги, а на витринах магазинов появились странные, невиданные доселе товары – жвачка, яркие напитки в банках, шоколадки с олимпийской символикой. Однажды мать принесла домой бутылку «Фанты» – Петя пробовал ее впервые. Пузырьки щекотали нос, а сладкий вкус казался чем-то волшебным.

По телевизору целыми днями показывали соревнования. Петя не очень понимал правила, но болел за «наших» – потому что так делали родители, потому что комментатор взволнованно кричал, когда советские спортсмены брали медали. Вместе с отцом они смотрели тяжелую атлетику – Петя завороженно наблюдал, как огромные дяди поднимают неподъемные штанги. Потом он пытался повторить их движения, поднимая Аню, которая визжала от восторга.

Но самым запоминающимся стал день, когда они всей семьей поехали в центр – просто погулять, посмотреть на праздничную Москву. Город был не узнать. Повсюду ходили иностранцы – высокие, улыбчивые, в яркой одежде. Петя впервые увидел чернокожих людей вживую и сначала испугался, но мать объяснила, что они просто приехали из далеких стран, таких же, как на карте в его книжке.

На улицах играла музыка, продавцы мороженого в белых кителях раздавали эскимо, а на площадях выступали артисты. Петя держал отца за руку и глазел по сторонам, боясь пропустить что-то важное. Аня спала в коляске, не подозревая, что происходит вокруг.

Вечером, возвращаясь домой, они попали на салют. Небо над Москвой-рекой вспыхнуло разноцветными огнями, и Петя, запрокинув голову, чувствовал, как сердце колотится от восторга.

– Это в честь наших побед, – сказал отец.

– Мы победили?

– Конечно.

Дома, перед сном, Петя долго рассматривал олимпийского мишку на новом значке, который ему купили в киоске. Он не знал тогда, что это лето станет для страны последним большим праздником перед долгими годами перемен. Что скоро исчезнут с прилавков «Фанта» и яркие флаги, а иностранцы снова станут редкими гостями на улицах Москвы.

Но пока он был просто шестилетним мальчишкой, для которого Олимпиада означала только одно – каникулы стали веселее, родители чаще улыбаются, а в городе вдруг появилось столько всего интересного.

Перед сном он подошел к кроватке Ани – та спала, сжимая в кулачке новый, олимпийский значок, который Петя великодушно разрешил ей подержать до утра.

– Завтра опять пойдем смотреть салют? – спросил он у матери.

– Если будет, обязательно, – ответила та, поправляя одеяло.

Петя кивнул и закрыл глаза, представляя, как завтра снова увидит этот удивительный, праздничный город, в котором сейчас – лето 1980 года.