Глава 23


Но слово — не воробей. Через пару дней, когда все более-менее вошло в привычный режим, я принялась собирать вещи. Всю ночь не спала, сомневаясь в своем решении, не веря, что Макс так легко смог меня отпустить. Хотя «собирала вещи» слишком громко сказано. Скорее, швыряла их, со злостью запихивала в чемоданы, не желая мириться с тем, что все так прозаично закончилось. Вот сейчас зайдет Костя, подхватит эти чертовые сумки, закинет в багажник и повернет ключ зажигания. Я сяду на переднее пассажирское сиденье и оглянусь на особняк в последний раз, вспомню все самое яркое и радостное, что связывало меня с его хозяином… Да, наверняка защемит сердце, сильнее, чем сейчас, мне станет трудно дышать, но обратного пути уже не будет… Что ж, пора признать: то, чего я так боялась, свершилось. Мы расстались, каждый пошел своей дорогой, но сможем ли мы быть счастливы с другими? Так, как были счастливы вдвоем?

— Далеко собралась? — знакомый голос мгновенно вернул на землю и вызвал волну мурашек по коже. Я уставилась на Макса, не веря своим глазам. Он застыл в дверном проеме, как всегда — одетый с иголочки и со вкусом. Собранный, подтянутый и даже бодрый. Никакой надломленности, ни капли уныния. Словно то, что произошло совсем недавно, было лишь плодом моей бурной фантазии.

— Как будто ты не знаешь, — буркнула, повесив сумку на плечо. — Что, решил все-таки попрощаться? Не надо, поверь. Что бы ты ни сказал, легче мне не станет. Я уже смирилась с тем, что…

Внезапно он подхватил меня на руки и закружил по комнате. А потом впился в рот требовательным поцелуем, а меня затрясло. По телу волнами прокатился жар, а в голове помутилось от противоречивых мыслей, от сильных и порочных желаний.

— А в целом, переехать, — это хорошая идея, — издевательски сказал он, опуская меня на пол, а я обиженно оттолкнула его руками. — Всегда хотел жить в шумном центре.

— В смысле? — не сразу поняла, о чем речь. — Ты что, собираешься…

— А почему бы и нет? Честно говоря, этот дом мне знатно поднадоел.

Он серьезно сейчас? Хочет, чтобы мы жили вместе в квартире, которую он мне подарил? Нет, наверное, я что-то неправильно поняла… И только зря себя обнадеживаю!

— Не знаю, что ты задумал, но я уезжаю прямо сейчас.

Не дожидаясь реакции, я направилась к машине. Для спешки и вправду была причина: хотелось увидеть мать, выяснить, почему она так поступила. Видимо, смерть Антона так повлияла на меня. Пришло понимание, что тоже могу вот так внезапно умереть, тая горькую обиду в душе, не зная всей правды. А потому, заглушив эмоции, я все-таки решила заехать в больницу и поговорить с ней.

Костя завел мотор, но не спешил трогаться с места. Я уже готова была спросить, почему мы стоим, как вдруг увидела выходящего из дома Макса. Водитель тут же выскочил из машины и подхватил его небольшой клетчатый чемодан, а Ворон как ни в чем не бывало сел рядом со мной на заднее сиденье. Но когда приобнял за плечи, я демонстративно отодвинулась.

— Все еще обижаешься на меня?

— Все еще.

— Я заглажу свою вину, — шепнул на ушко, а меня обожгло его дыханием. — Костя, едем.

Последние два слова сказал властным, уверенным тоном. Шофер кивнул, и в следующую секунду машина плавно тронулась с места. Мы ехали молча, только приглушенное радио разбавляло тишину. Макс держал меня за руку, и от этого прикосновения мои нервы напряглись еще сильнее. Он сейчас здесь, со мной, мы едем вместе. И он не просто меня сопровождает, а собирается остановиться там, где и я, иначе зачем взял с собой чемодан? И его слова: «Переехать, — это хорошая идея», они же только укрепляют в этой мысли. Но я все равно не решалась расспрашивать. Может, просто боялась, что услышу не тот ответ, который хочется. А еще внезапно поняла, что не хочу отнимать свою руку, хотя, наверное, должна. Да и, кажется, я вообще перестала дышать. Посмотрела в его хитрющие глаза и пропала. Просто выпала из реальности. И не торопилась возвращаться обратно.

Правда, длилось это состояние недолго. Когда заметила указатель с нужной улицей, завопила как ненормальная:

— Ой нет, Костя, стой, нам не туда!

— Как — «не туда»? Мы разве не к вам едем?

— Нет, на Ленинский поворачивай, ну же, едем к маме!

У Кости был растерянный вид, но он все же повиновался. А Ворон только бровью повел, ничего не сказал. А я зачем-то начала оправдываться:

— Вдруг она уже пришла в себя? Все-таки нехорошо тогда получилось, не надо было убегать… Ох, а если меня к ней не пустят? А если ее перевели в другое отделение? Она же только-только из комы вышла.

— Успокойся, Алин, сейчас разберемся, — спокойным тоном заверил Макс. — Ты так волнуешься… Уверена, что действительно готова к этому разговору?

Я не сразу ответила. Руки к сердцу прижала и стала слушать, словно оно могло сказать за меня.

— Да. Я готова.

И дождавшись, пока Костя припаркуется, вышла на улицу. В надежде, что от прохлады щеки перестанут пылать, а дыхание выровняется. Но чем ближе я подходила к больнице, тем сильнее подкашивались ноги. И если бы ни Ворон, взявший меня под руку, так бы и свалилась на скользкий асфальт. Нет, конечно, нет. Я не готова к этому разговору. И никогда не буду. Но если не узнаю правду, рана на сердце никогда не заживет.

***

Ее перевели в общее отделение. Пока я думала, что сказать, когда ее увижу, нечаянно задела локтем какую-то девушку. Извинившись, подняла глаза и вздрогнула: передо мной стояла… сестра.

— Это вы? — удивилась она.

— Здравствуйте, — ответила, распрямив плечи. — Не подскажете, в какой палате Валентина Николаевна?

— Зачем она вам? И вообще — вы кто? Почему так настойчиво хотите с ней встретиться?

Девушка скрестила руки на груди и нахмурилась. Сегодня она выглядела гораздо лучше: свитер болотного цвета сочетался с темными брюками, пышные волосы были собраны в аккуратный хвостик. Во взгляде читалась надежда, а не беспросветное отчаяние.

Я решила не ходить вокруг да около, а сразу сказать правду:

— Валентина Николаевна — моя мама. Она оставила меня в детдоме сразу после рождения.

Девушка побледнела. Расширила глаза и схватилась за стенку, чтобы удержать равновесие.

— Я понимаю, это неожиданная новость. Понимаю, что она сейчас не в том состоянии, чтобы объяснять, но я должна ее увидеть. Я больше не могу ждать. Каждая минута на счету, я не знаю, что будет завтра…

Неожиданные объятия девушки заставили меня ошеломленно замолчать. Да, именно так — я была ошеломлена такой реакцией. Когда представляла наш с ней разговор, думала, она не поверит, будет кричать, выгонять меня, но объятия… Даже в мыслях я не позволяла себе надеяться на такую роскошь.

— Ты не представляешь, как она страдала все эти годы! — пробормотала сестра, наконец отстранившись. — Сколько лет пыталась найти тебя. Плакала, переживала…

Мы с Вороном переглянулись. По его вздернутым бровям я поняла, что он удивлен не меньше меня.

— Да? — недоверчиво переспросила.

— Да! Пойдем! Она сама тебе все расскажет. Кстати, меня зовут Лена, а тебя?

— Алина.

— Вот и познакомились. Правда, обстановка не очень приятная, но что поделаешь. Хорошо, что это вообще произошло. А как ты нас разыскала?

— Не я, а мой… спутник, — язык с трудом шевелился от волнения. Я боялась наговорить чепухи.

— Мама однозначно обрадуется! Надо поспешить, а то скоро закончится время посещения…

— Может, не надо так сразу… с порога… — засомневалась я, когда девушка схватила меня за руку и повела за собой по коридору. — Может, пока не говорить, кто я? Про… прозондировать почву, так сказать…

— Думаю, она сама догадается! — уверенно заявила девушка и еще сильнее сжала мою ладонь. Мы поднялись по ступенькам на второй этаж, а когда свернули в палату, я оглянулась на Макса: тот устроился в потертом кресле и подмигнул мне. Ну что ж… Я сама хотела все выяснить поскорее, так зачем медлить?

Но когда увидела в палате знакомое лицо, ноги задеревенели. Я почувствовала, как кровь отхлынула от щек, а нервы напряглись до предела. А когда наши взгляды встретились, меня обдало холодом, прям мурашки по коже побежали. Видимо, я сильно разнервничалась, хотя и пыталась это скрыть.

— Ты чего вернулась? Что-то случилось? — с беспокойством спросила она у Лены, но смотрела почему-то на меня. Не отрываясь. Будто узнала. Или что-то почувствовала. Я бы все отдала, чтобы узнать, что именно.

— Да, мам, случилось! — Лена была так воодушевлена, что мне показалось, она сейчас начнет плясать по палате. Увы, я такой радостью похвастаться не могла. Сердце словно в тисках сдавили, стало нечем дышать, в глазах потемнело. С чего начать? Сколько раз прокручивала в голове нужные слова, а теперь ничего не могу сказать, в горле застрял комок. Лишь пальцы сцепила за спиной и застыла, уставившись в пол.

— Она нашла нас, — радостно объявила Лена, не сдержав улыбки, — нашла…

Глаза матери расширились в немом удивлении, по лицу скользнула судорога боли, едва уловимая, но я все же успела заметить, когда подняла взгляд; она даже привстала на локтях, но потом охнула, будто ее ударили, и откинулась обратно на подушку.

— Как?.. — бессильно выдохнула.

— Друзья помогли, — ответила за меня сестра.

— Я думала, ты мне приснилась… Ты же была в реанимации?

— Была.

— Прости меня, девочка моя… Прости…

Я закрыла глаза, вслушиваясь в интонации ее голоса. Какой нежный и приятный на слух, наверняка она в детстве напевала Лене колыбельные, и та, улыбаясь, засыпала… А я вместо колыбельной слышала лишь грубые слова уставшей воспитательницы, работавшей в детдоме много лет: «А ну живо спать, недоумки!» До сих пор помню ее грубый голос. И как укрывалась одеялом с головой и боялась шевельнуться. Да, не было домашнего уюта, ласковых рук мамочки, а только безысходность и страх перед будущим. Ведь детки там были разные: больные, умственно отсталые, лежачие, с задержкой развития, со слабым здоровьем… Они вырастали и… не все оказывались готовы ко взрослой жизни, без близких и родных, без крыши над головой… Не все умели защищаться и бороться с трудностями. Можно ли смыть всю боль одним лишь словом «прости»?

Я не знала. И вместо ответа задала вопрос, острый и колючий, как шип:

— Сначала расскажи, почему ты так поступила?

…Она долго молчала, не решаясь начать разговор. Зашла издалека:

— Хорошо, что соседка по палате вышла, можем поговорить спокойно, а то сил нет идти в коридор… — вымученно улыбнулась, а я застыла, как изваяние, никак не отреагировав на ее слова.

— Алина, мне было шестнадцать, когда я забеременела, — наконец призналась она. — Связалась по глупости с женатым, голову задурил, а потом, когда узнал, что жду ребенка, пропал. Помню, как плакала, а мать меня ругала, обзывала дурой и без конца повторяла, что я опозорю семью, если рожу… И когда ты появилась на свет, она… — Женщина опустила глаза, но я успела заметить слезы. — Пойми, моя мать была властной женщиной, настоящим тираном, я ее даже побаивалась… Когда родила, я даже тебя не увидела. Она заранее договорилась с врачами и буквально заставила меня написать отказную. Отдала тебя в детдом, как игрушку. Боже, — она вытерла слезы. — Все эти годы я мечтала разыскать тебя, я плакала, умоляла ее назвать адрес, но безрезультатно. Даже когда умирала, она не сказала мне.

Снова закрыла лицо руками, не в силах сдержать эмоции. Лена подошла и погладила ее по дрожащим плечам. А я смотрела на ту, что меня родила, и испытывала смешанные чувства. Внутри бушевала обида и злость, в какой-то момент даже хотелось наговорить ей гадостей, чтобы избавиться от этой тяжести на сердце, но искреннее раскаяние и сожаление матери все-таки заставили меня замолчать. Буквально прикусить язык. Такое маленькое признание, но сколько боли вложено в каждое слово…

— Не сказала, потому что не хотела разрушить ваш с папой брак? — задала наводящий вопрос Лена — тихо и осторожно, украдкой бросив на меня взгляд.

— Да. Считала, что моя девочка будет… помехой, — последнее слово она выдавила с трудом, словно оно было стеклышком и причиняло боль. — Я уже и не надеялась найти тебя, — мать подняла глаза. — Как только начинала поиски — след обрывался. Помню, как приходила в ближайшие детдома, крутилась у забора, смотрела на детей… Пыталась узнать тебя, как-то почувствовать. Ничего не получалось. С одной директрисой договорилась, заплатила, а она уволилась. Я так и не узнала правды. — Она протянула ко мне руки, но я не подошла. — Прости меня. Прости, если сможешь.

Я по-прежнему стояла ни жива ни мертва. Наверное, это было оцепенение. Когда не можешь пошевелиться, а сердце стучит так, что отдается в ушах и, кажется, все вокруг слышат этот бешеный стук. «Ну же, скажи хоть слово!» — мысленно поторапливала себя, но не могла разжать губы.

— Знаю, я бесхребетная, слабая, бесчеловечная, — продолжала изводиться мама, — я должна была перевернуть весь мир, потребовать, пригрозить, если надо, даже убить, чтобы найти тебя, но… Ушла надежда, руки опустились. А ты, наверное, ненавидела меня все это время. Правда? Я вижу по глазам. Знаю, что не могу тебя просить о чем-то, просто не имею права. Но все же хочу, чтобы ты знала: я страдала не меньше.

Она снова протянула руки, и на этот раз я обняла ее…

Уже на выходе из больницы Лена ухватила меня за запястье, вынуждая остановиться. Ее глаза блестели от слез, но в них сияла радость. Настоящая и такая теплая, что мне тоже стало тепло, словно оголенные плечи укрыли пледом. Мягким и шерстяным.

— Жаль, что не получилось поговорить в другой обстановке, — вздохнула сестра. — Когда вокруг куча людей, сложно до конца открыться, показать свои чувства… Слушай, не держи на нее зла. Она и вправду очень страдала. Редко улыбалась, даже на фотографиях глаза грустные. Я часто слышала, как она тихо плакала в комнате. Стояла у двери и никак не решалась спросить, что ее так гложет. Я думала, это из-за папы или из-за меня, старалась быть лучше, училась на «отлично»… А пару лет назад зашел разговор и она сама призналась, что именно ее мучило… Поэтому у меня и пропал дар речи, когда ты сказала, что хочешь ее видеть. Извини, если занудствую, и все же… Обстоятельства бывают разные, просто часто мы видим ту или иную ситуацию под другим углом и беремся судить. Но не всегда то, что мы думаем, оказывается правдой. Я, кстати, тоже забеременела в семнадцать. Но мама твердо сказала, что буду рожать. И вот, у меня растет прекрасный сын.

— А бабушка?

— А бабушка умерла. Давно еще. Незадолго до моего семнадцатилетия. Так что никак не могла повлиять на наше с мамой решение. Отец, кстати, тоже недавно умер. Мама не решилась ему все рассказать. Да и вряд ли это помогло бы тебя разыскать…

— Понятно, — протянула я, не зная, что сказать.

— Алин, теперь, когда ты нас нашла, пожалуйста, не отдаляйся. Вот мой телефон, — она протянула белую визитку, — звони, когда захочешь. Не теряйся, прошу. И… прости ее.

— Я… я постараюсь.

С этими словами я заторопилась к машине, махнув напоследок Лене рукой. В тот миг я уже простила маму, но еще не хотела себе в этом признаваться. Вообще никому. Много лет мое сердце было заперто в клетку, а теперь прутья сломались и стало легко-легко. И когда мы отъехали подальше от больницы, я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Загрузка...